Вечорница. Часть 3

Вечорница

Часть 3

Елена Воздвиженская

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2026

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-7408-1 (т. 3)

ISBN 978-5-0056-2952-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Возвращение

Невысокая русоволосая девушка с объёмной сумкой через плечо вошла во двор, отворив скрипучие ворота, и поднялась по серым ступеням крыльца, повернула ключ в старомодном висячем замке, дужка которого на удивление легко открылась, и толкнула просевшую дверь. Оттуда на неё пахнуло застоявшимся духом нежилого дома – старых книг, тряпья, пыли и ещё почему-то сушёных яблок. Девушке почудилось, что дом сделал глубокий вдох, будто бы пробуждаясь от продолжительного крепкого сна, и потянулся, так, что скрипнули половицы и раздался лёгкий треск из углов. Дом разминал затёкшее онемевшее тело, хрустя рёбрами-брёвнами, открывая заспанные глаза-окна и удивлённо глядел на гостью. Давно уже никто не тревожил его. Все забыли о нём. Дом сонно зевал, вздыхал и, прищурившись, присматривался к той, что явилась к нему в этот пасмурный, туманный осенний день, когда рябина, что росла за крыльцом, вспыхнула пламенем, развесив огненно-красные гроздья на скорую радость зимним свиристелям. А когда вдруг узнал, то охнул от неожиданности, и распахнул навстречу гостье свои объятия, добродушно и радостно заулыбался, и первые капли дождя, упавшие из низкой свинцовой тучи на стёкла пыльных, тёмных окон скатились слезой по его морщинистым щекам.

Да, дом узнал её. Это была она – его любимица, самая родная и близкая для него из всех хозяйских внуков. Катюшка. Она почти не изменилась с той поры – та же хрупкая фигурка с длинными русыми волосами, только раньше она собирала их в две косички, а теперь они были подняты в высокую финтифлю на макушке, голубые глаза, тонкие запястья. А ведь сколько лет минуло, сколько лет. И, правда – сколько? Дом задумался. Поначалу, когда не стало хозяина, деда Семёна, ушедшего тихо и праведно, и упокоившегося на местном погосте, баба Уля осталась жить одна, а через два года дети, Степан и Ольга, увезли бабку Ульяну к себе в город, досматривать. Она, конечно, бодрилась и всё пыталась сопротивляться и доказывать что она вполне ещё в силе, но дом давно уже видел, как тяжело даётся ей дойти до поленницы и принести дров для печи, разгрести снег во дворе узкими тропками, ведущими к сараюшке и дощатому «кабинету» за ним. В баню, что располагалась в конце огорода, она и вовсе зимой не ходила, невмочь было убрать столько снега да натаскать воды, которая хоть и была в доме, но всё ж таки и это было трудно, и потому мылась у соседей, людей семейных, которые с удовольствием её приглашали на помывку. До деревенской лавки ходила неспешно, покупала немного, чтобы нести было не тяжело. Где-то помогали ребятишки, подхватывая её холщовую авоську и убегающие далеко вперёд, оставляя бабу Улю позади. Когда она потихоньку добредала до своего дома – сумка с продуктами уже стояла на крылечке. Но время неумолимо движется вперёд и старость всё сильнее сковывает немощью слабое тело. Сначала дети стали забирать бабу Улю на зиму, весной же, едва показывались на деревьях первые, робкие, клейкие листочки и проклёвывалась из влажной почвы зелёная мягкая травка, старушка возвращалась в свой дом и жила здесь до поздней осени, пока по утрам не ложилось на пожухлую теперь уже траву ледяное кружево инея. Всё так же на лето приезжала сюда Катюшка – теперь уже студентка пятого курса филологического института. Её жених Дмитрий, четыре года назад демобилизовавшийся со службы в армии, и работающий сейчас на заводе, учился заочно и тоже приезжал в отпуск к бабе Уле. Его родная бабушка Стеша почила год назад, и дом дети решили продать её соседям, уж больно те просили, всё равно, де, жить сюда не приедем, что дому пустовать. А тут людям – радость, пущай расширяются, строятся. Дмитрий с удовольствием трудился на хозяйстве у бабы Ули: латал худой забор и крышу сараюшки, подправлял печь, скамейку у ворот, лавки и полок в бане, косил траву во дворе, колол дрова. А ведь всему этому научил его когда-то дед Семён. И им его теперь очень не хватало. Часто, вечерами за чаем, они сидели втроём на веранде, где кружились под лампой мотыльки, и то с улыбкой, то со слезами вспоминали былое. Но слёзы эти были светлые, такие, которые лечат душу, очищают её от скверны, напоминают нам о бренности бытия и о том, что жизнь наша земная – всего лишь экзамен в жизнь вечную, ту, в которую шагнули уже дед Семён и бабушка Стеша. Последняя уж больно радовалась при жизни тому, что у внука её Димы да Улиной Катюшки так всё ладом складывается.

– Хорошая у вас девка, Уля, – говаривала она старикам, заглянув на минутку посреди дня и стоя у их палисадника, опершись на штакетины, – Всем вышла: и лицом, и карактером. Добрая невеста будет моёму Димке.

Баба Уля довольно щурилась, теплея и расцветая от похвалы внучке, а дед Семён подхватывал:

– Да и твой Дмитрий – парень-орёл! Уж до чего я ёго люблю, что родного. Да он и есть родный нам. Кажной день прибегал. «Деда, а как это сделать, деда, а как то, деда, а у тебя струмент есть?». В надёжные руки внучку отдадим.

Баба Стеша сияла, как мартовское солнце на голубом небе, улыбалась беззубым ртом и кивала:

– Да. Добрых внуков мы вырастили. Не страшно и помирать теперича.

– Да мы ишшо поживём, Стеша, – отмахивался Семён.

А сам тогда уже болел… Не сказывал никому, не жаловался, как болит то тут, то там. Да и чего жаловаться? Молодость дети ему не купят. А болезней таких, какие врачи лечить умеют, у него не было. Точнее были, но не они сейчас беспокоили деда. А самая обычная человеческая старость. А от неё лекарства ещё не изобрели.

– И то ладно, – думал он, – Грех жаловаться. К кому-то старость и вовсе не приходит. Вон, на погосте сколь молодых лежат. А я жизнь прожил долгую. Счастливую. Пусть не всегда была она лёгкой, да так оно и лучше, так и жить интересней. А когда всё, как по маслу, так и вкуса жизни-то не почувствуешь. Что жил, что нет.

Дед Семён ушёл по весне, в мае, когда буйно цвели в садах белоснежные облака яблонь, и сиреневым туманом окутаны были кусты сирени в палисаде, когда просыпалось всё в природе, и колесо времени совершало очередной извечный свой круг, ворочая шестерёнками и пружинками, в эти дни родился в жизнь вечную и дед Семён. Ушёл тихо, праведно, светло. Так же, как и прожил – полежал две недельки, не залежался, никого не намучил, а после уснул, да и не проснулся уже больше. Дети и внуки, созванные уже бабой Улей хлопотали с похоронами, а Катя убежала за деревню, в берёзовую рощу и, упав в траву, долго плакала там навзрыд, а потом просто лежала и смотрела в высокое прозрачное небо, по которому плыли в неведомые дали беззаботные, лёгкие облака. Назад она вернулась тихой и спокойной, умиротворение накрыло душу от понимания того, что дедушке сейчас хорошо. Она точно это знала. В тот год Катя заканчивала третий курс института, они с Дмитрием, которого она дождалась из армии, уже были помолвлены и считались женихом и невестой. А через год не стало и бабы Стеши. Она тоже ушла весной, когда только сходили талые снега на деревенских улицах, и там, где прорезалась земля, прогретая солнцем, распускались у самых завалинок домов первые жёлтые лютики. В тот вечер они с Димкой просидели до рассвета. Говорили. Вспоминали. Теперь у них осталась на двоих одна баба Уля.

– Надо её беречь, – говорили они друг другу, обнимаясь, и утешая друг друга.

Они понимали тогда, что вместе со своими стариками они хоронят и частичку себя – своё детство, проведённое здесь, рядышком с ними, такими родными, мудрыми, ласковыми. Детство уходило безвозвратно, по частям, с каждым из стариков. И им не хотелось думать о том дне, когда не станет и бабы Ули. Катя и Дима поженились сразу, как только девушка окончила институт. Ей в тот год исполнилось двадцать три года, а Дмитрию – двадцать пять. Родители помогли с жильём и купили молодым небольшую однушку в старом, но вполне ещё добротном доме в спальном районе города. Обустроились, начали жить. Баба Уля жила теперь с родителями Кати, а в деревенский дом наведывались по очереди то дядька Степан с сыновьями, то родители Кати, то они сами с Димой. Но это были короткие забеги на пару дней, проведать, подлатать – и обратно. У всех была своя жизнь. Продавать дом баба Уля запрещала, пока жива, да никто и не стремился к этому. Больших денег за него не возьмёшь, а так – память. Старушка была в ясном уме и памяти, и только физическая немощь говорила о том, как сильно она сдала после смерти мужа. Катя с Димой часто забегали по вечерам – поболтать, попить чаю, чтобы старушка не тосковала. Она же, как и любой старик, скучала по своей деревне и дому, однако умом понимала, что жить там одна уже не в силах. Катя с Димой были женаты уже два года, если не считать того, что знакомы они были с самого детства, а вот такая размолвка случилась между ними впервые. Да и не размолвка даже… Спустя год после свадьбы Катя забеременела, однако что-то пошло не так, и на седьмом месяце у малыша остановилось сердце. Рожала она его уже неживого. Что они пережили тогда, словами описать трудно. Сына, это был мальчик, они назвали Тимофеем и похоронили на деревенском кладбище, возле могилы деда Семёна, так захотела Катя. После всего пережитого Катя никак не могла прийти в себя, как ни старался Дима отвлечь её и баловать своим вниманием и лаской. Катя понимала, что она чересчур равнодушна и холодна к мужу, но ничего не могла с собой поделать. Походы к психологу тоже ничем не помогли. Катя ощущала, как уныние и чувство безнадёжности затягивает её всё глубже. Да, умом она, безусловно, осознавала, что «будут ещё детки», как твердили все кругом, но душа – душа хотела бежать куда подальше от всех этих утешающих, не видеть никого, закрыться, побыть одной, пережить своё горе в одиночку. Она даже сходила к батюшке в храм, и тот ответил ей, что они с супругом должны поддерживать сейчас друг друга, ведь и ему тоже нелегко, но он старается ради неё, Кати, держится сам и ещё утешает её. Да, всё так. Но только после этого разговора Кате стало ещё хуже, теперь ей казалось, что она жестокая бездушная тварь, которая изводит своего мужа. И Катя страдала, металась, как раненый зверь, убегала из дома на берег реки, в лесопосадку за домами и гуляла там до изнеможения, уходила с головой в работу. Она трудилась в институте, преподаватель оставил её на кафедре и назначил своей помощницей, уж очень прилежной студенткой она была во время учёбы, столько материала из экспедиций не привозил ни один студент – былички, напевы, приметы, обряды – каждый раз по её сборам можно было писать книгу. Время шло. Легче не становилось. Катя чувствовала, что ещё немного и сойдёт с ума.

А в одну из ночей ей приснился их дом. Тот, где прошло её детство. И проснувшись, она уже твёрдо знала, что вылечить её может только он – деревенский домик бабы Ули и деда Семёна. Когда она объявила о своём решении Диме, тот вытаращил глаза и сказал, что это глупо, ведь на носу зима, да и Кате нужно работать. Но она сообщила, что печку она топить умеет, а работать она с сентября как раз будет на дистанционке, в связи с новыми мерами по свалившемуся невесть откуда на мир вирусу, а интернет в деревне есть, там много молодёжи живёт. Дима озадачился, он не мог сорваться с должности инженера на своём заводе, но и отпустить Катю одну в деревню он тоже не мог. Они всё чаще стали ссориться, а в один из дней Катя, устав от ссор и непониманий, оставила на столе записку: «Дима, я люблю тебя и понимаю, что тебе тоже сейчас тяжело, но именно поэтому нам и нужно побыть вдали друг от друга и подумать о нашем будущем. Если я не уеду в этот дом, я сойду с ума. Я чувствую, что это единственный мой шанс остаться в здравом уме. Прости, я, наверное, плохая жена, но я так больше не могу. Я уезжаю. Не езди за мной, пожалуйста, и не звони. Мне нужно время».

И вот сейчас она стояла на пороге дома, который встречал её с такой нежностью и любовью, как живой человек – она ощущала это каждой клеточкой тела. Катя сбросила тяжёлую сумку на дощатый, выкрашенный коричневой краской, пол, улыбнулась и сказала:

– Ну, здравствуй, дом. Вот я и вернулась.

Лоскутница

Огонь разгорелся не сразу. Кате пришлось переложить почти всю поленницу, что была сложена в хлеву, чтобы добраться до сухих поленьев «в самой её серёдке», она набрала целую охапку, принесла в дом, и первым делом растопила печь. Но всё-таки робкие язычки пламени не торопились превратиться в жаркое марево и начать согревать сначала саму печь, а вслед за нею и дом. Они то вспыхивали, то гасли, и Катя уже исцарапала все руки колкой щепой, которую она строгала дедовым большим ножом, нарочно лежащим для того у подпечека рядом с клюкой, подкладывая её поверх комканой бумаги, а сверху, на эту лучину уже укладывая поленья. Да, всё здесь было так же, как и при дедушке. Ничего не изменилось. Катя подошла к старым ходикам, висящим на стене в передней, и завела механизм, потянув за «шишечку» свисающую на цепочке, ничего особо не ожидая. Но неожиданно стрелка на циферблате дрогнула и сделала шаг вперёд. Катя с замиранием сердца легонько качнула маятник – и тот радостно и охотно откликнулся на её движение.

– Тик-так, тик-так, – разнеслось по всей избе, и вокруг сразу же стало как-то уютнее и теплее, несмотря на то, что печка продолжала капризничать.

Катя улыбнулась, проверила время по своим наручным часикам и подвела стрелки на ходиках, установив их в нужное положение.

– Вот и славно. А теперь вернёмся к нашим дровам.

В скором времени приятная нега разлилась по дому, Катя распахнула окна. Свежий осенний воздух, напоённый ароматом поздних яблок – антоновки и аниса, влаги и пожухлой ботвы, вплыл вежливо внутрь. Да, осенний воздух он совсем не тот, что летний. Тот врывается оголтело, с хохотом, как озорной задорный мальчуган, роняя с подоконника всё, что на нём было забыто, раздувая парусами занавески, проносясь по всем комнатам, и обдавая жителей дома жаром полуденного солнца. Осенний же – входит, как воспитанный и интеллигентный пожилой джентльмен, он учтиво приподнимает шляпу, кланяется, интересуется вашим здоровьем и текущими делами, спрашивает разрешения и только затем неспешно прохаживается по всему дому, наполняя его своим терпким дорогим парфюмом, смесью тумана и болотных трав, а затем усаживается в кресло у огня и неторопливо попивает душистый травяной чай с палочкой корицы из миниатюрной чашечки. Тикали ходики – сердце старого дома – спокойными и мерными «туками». Катя закрыла окна, выветрив застоявшийся дух, и теперь тепло от большой печи окутало пространство мягкой пышной шалью.

– Хорошо-то как, – Катя вымыла пузатый зелёный чайник с васильками и поставила его на печь.

Она пощёлкала выключателем, но свет не загорелся. Странно, ведь электричество они не отключали, заключили договор и платили понемногу, чтобы в любое время в доме была электроэнергия.

– Ну, ничего, завтра схожу до председателя, а сегодня и со свечами можно переночевать.

Темноты или хулиганов Катя не боялась. Здесь всё было родным. Соседи, правда, были не все знакомые, но много оставалось и из «стареньких», так что – все кругом свои. Остаток дня Катя провела за уборкой и приготовлением незатейливого ужина из каши и пары сосисок. Наконец, застелив постель чистым бельём из шкафа, она присела на диван и выдохнула – можно жить. На телефоне высветились несколько пропущенных от Димы, Катя вздохнула, но не стала перезванивать. Не сейчас. Она отправила мужу короткое смс с текстом, «Я добралась. У меня всё хорошо», и отложила мобильный в сторону, желая насладиться этим вечером после долгой разлуки, за которую столько всего произошло. Дом тоже радовался, тихо шептал что-то, жмурился, потягивался, улыбался всеми своими морщинками, обнимал своего человека, то вдруг вздыхал и вновь редкие капли дождя слезами скатывались по стёклам окон-глаз. Дом грустил о былом, которого уже не вернуть.

Когда стемнело, Катя достала из ящика стола, где у бабушки с дедом всегда лежал «стратегический запас», свечу и зажгла её. Жёлтый круг света объял её, отгородив от тьмы. Катя, положив голову на руки, смотрела на язычок пламени и думала о жизни, вспоминалось разное: вот они с бабой Улей идут на луга – за травами; вот дед рассказывает им свои небылицы, а она слушает и верит каждому слову, и только по глазам бабушки понимает, что что-то тут не то; вот они с девчонками бегут в клуб на танцы; вот зимний день и они с дедом сквозь пургу пробираются до деревенского магазинчика…

Внезапно тишину нарушил какой-то шорох, перешедший в поскрёбывание. Катя подняла голову, прислушалась. Скребли в сенцах.

– Мыши что ли? – подумала девушка, – Ну да, зима на носу, вот они и побежали поближе к человеческому теплу. Тут тебе и уют, и пропитание.

Она налила себе чаю и глянула на часы, ого, скоро уже девять вечера, как незаметно пролетело время за воспоминаниями. Скоро можно и спать ложиться, чего зря сидеть без света. В дверь, ведущую из сеней в избу, вдруг постучали – робко, осторожно, но всё же ясно различимо.

Катя вздрогнула:

– Это ещё кто?

Дом она заперла, это она помнила совершенно точно.

– Может птица какая влетела через лаз на чердак, а оттуда в сени, и стучит клювом? Да ну, ерунда. А что же это тогда может быть?

Стук повторился. Катя вдруг ощутила неясное чувство внутри, словно мурашки пробежались в животе – такое забытое и будоражащее ощущение. Она чётко помнила его из детства, когда баба Уля принималась рассказывать свои былички про всяческую нежить да нечисть.

– Неужели кто-то из них?

Она прислушалась к себе – тревоги нет. Значит там, за дверью кто-то не несущий ей вреда. И вообще, она в своём доме, это она тут хозяйка, почему она должна бояться каких-то гостей, к тому же непрошенных? Потому после третьего стука, девушка решительно шагнула к двери и, распахнув её, обомлела. Лохматая груда тряпья в человеческий рост стояла перед нею и глядела жёлтыми совиными глазами. Тут и там из груды торчали какие-то обрывки ткани, лоскутки, словно брошенные в угол отходы швейного цеха вдруг ожили и принялись расхаживать по фабрике.

– Т-ты кто? – только и смогла вымолвить Катя, не найдя ничего лучше, как заговорить с «грудой».

Хламида похлопала жёлтыми плошками и вдруг зашлёпала, засопела, забулькала, как квашня с тестом, и пропела тоненьким писклявым голоском:

– Лоскуточков бы мне, одёжку сши-и-и-ть!

Катя стояла, не сводя глаз с говорящей кучи тряпья, лишь потихоньку попятилась назад и, чуть было, не споткнувшись об порог, опомнилась, отмерла, и птицей влетела в избу, захлопнув дверь перед самым носом хламиды. Та, однако, успела просунуть в щель некое подобие руки, сотканной всё из тех же лоскутов, и Катя прищемила её и отсекла дверью. Тут же распавшиеся по половицам лоскутья подобрались и сползлись воедино, а после направились к девушке, которая принялась отодвигаться спиной вперёд в дальний угол.

– Почто безобразничаешь? Тряпиц дай, – затянул жалобно тот же голосок, только теперь он исходил от этой «руки».

– Да кто ты?! – вскричала Катя, – Что тебе надо?

И тут же над самым её ухом прозвучал с укоризной голос бабы Ули:

– Ай-яй, не думала я, что ты у нас такой трусихой окажешься.

– Бабуля?…

Катя огляделась – никого, только «рука» всё трепыхается на полу. Голос раздался снова:

– Лоскутница это. Безобидное создание. Как осень на мир опускается, холода наступают, так и появляется она в деревне. По избам ходит, просит себе лоскутков, оттого-то и прозвали её так.

Катя поняла, что голос раздаётся в её голове и спросила вслух:

– Баба Уля, а что мне делать-то с ней?

– Пошарь в шкафу, там на третьей полке у меня завсегда куль стоял с разными обрезками да тряпицами. Дай ей немного. Она и уйдёт. Нечего зря никого обижать – не дело это, да и земля круглая – не знаешь, кто и когда сгодиться может, авось и поможет тебе чем однажды.

– Ага, – Катя растерянно кивнула и поспешила к шкафу.

В темноте на ощупь она нашарила шуршащий большой пакет, набитый всяческим тряпьём и, схватив его, направилась к двери. Помедлив немного, она толкнула дверь и тут же снова увидела две жёлтых плошки, словно хламида и не сдвинулась за всё это время с места.

– Тут это… Вот…

Катя протянула в темноту пакет, в ответ раздался удивлённо-счастливый вздох и бульканье:

– Всё мне-е-е-е?

– Ага. Забирай. У меня ещё есть.

Лоскутница запыхтела, схватила куль и тут же вывалила его на себя. Каким-то неведомым образом посыпавшиеся из него лоскутья не попадали на пол, а как приклеенные застыли на фигуре, ставшей ещё шире и внушительнее, подобрались и разместились на ней так, как это нужно.

– Погоди-ка, – Катя, вспомнив что-то, метнулась в избу и вернулась с горсткой лоскутов, подобранных с пола.

– Вот – это твоё… ты это… извини, что я тебя дверью прихлопнула.

Лоскутница запыхтела, засопела, приладила «руку» на место и круглые жёлтые плошки превратились в «смеющиеся» полумесяцы – видно так она улыбалась.

– Чего уж там, – донеслось в ответ.

– Если что, заходи, я ещё тебе настригу тканюшек, – сказала Катя.

– Угу, – пропыхтело в ответ, и Лоскутница сунула что-то в Катину ладошку, что именно – она не разглядела, в сенях было темно, и повернувшись тут же растаяла.

Катя, постояв ещё немного, передёрнулась от холода и заскочила в избу:

– Бр-р-р-р, ну и холодина, а ведь ещё только сентябрь.

Она прошла к столу, где уже догорал огарок свечи, и разжала ладошку. На ней лежал крупный блестящий жёлудь на простой чёрной верёвочке.

– Ну и чудеса, – пробормотала Катя и, шумно выдохнув, опустилась на стул.

Приблуда

Утро ворвалось в дом солнечными бликами, отражающимися от золотящихся за окнами берёз и рябин, и рыжие зайчики с багряными шевелюрами запрыгали по стареньким обоям в цветочек и полированной поверхности мебели. Катя проснулась рано, на удивление выспавшейся, впервые после того несчастья, что случилось у них в семье. Дома, в городе, она не могла спать совершенно, и в последнее время даже увлеклась снотворными препаратами, прекрасно понимая, что это до добра не доведёт. Но это давало ей хоть какой-то кратковременный отдых от навязчивых мыслей в голове – почему так произошло; всё ли она сделала, чтобы это предотвратить; где сейчас душа её ребёнка, умершего ещё в её утробе и, соответственно, не получившего благодати святого крещения. Но она знала, что Бог милостив и ни одна душа у него не останется без присмотра, тем паче души безгрешных младенцев. Катя потянулась к телефону, чтобы посмотреть который час, ходики на стене не попадали в поле её зрения, а хотелось ещё чуточку понежиться в постели. Так. Шесть тридцать, а на дисплее уже было несколько сообщений от мужа и два пропущенных от мамы.

«Как ты там, Котёнок? Я не могу найти себе места, что отпустил тебя одну. На выходных приеду и заберу тебя домой». Катя поморщилась. Ну, почему, почему все считают своим долгом утешать её, оберегать и заботиться, думая, что этим оказывают ей великое благо? В то время, как ей нужно всего одно – чтобы ей дали побыть в тишине и одиночестве. Эти два лекарства лечат душу лучше любых снадобий и ненужных пустых слов. Немного помешкав, Катя всё же набрала номер мамы.

– Привет, доча! – тут же раздался в трубке голос матери, не дав прозвучать даже одному гудку.

– Что она, телефон из рук не выпускает что ли? – подумала Катя, а вслух сказала, – Привет, как вы?

– Мы-то нормально, а вот ты, похоже, не в порядке, – безапелляционно заявила мать, – Я сегодня к вам заехала, чтобы забрать свою электромясорубку, а тебя дома нет!

– Я как раз-таки дома, – довольно заявила Катя, с наслаждением потянувшись. Господи, хорошо-то как, как давно она не чувствовала себя такой живой, настоящей, а не похожей на кусок застывшего гранита.

– Твой дом рядом с мужем, – отрезала мать, – Ты чего это удумала? Зачем уехала в деревню?

– Просто так, мама, не нагнетай, – ответила Катя, – Я всего лишь хочу отдохнуть от суеты города и восстановиться после…

Она замолчала.

– Мам, а зачем тебе в такую рань мясорубка-то понадобилась? – решила она перевести разговор.

– Хотим с бабушкой лечо провернуть, помидоры вот купила вчера. А ты от разговора не уходи. Ты что, работу бросила?

– Мама, ну нет, конечно, меня в институте перевели на дистанционку, буду работать с ноутбука. Он у меня с собой. А мобильная сеть здесь отлично ловит. Сейчас вот позавтракаю и начну.

– Глупость какая-то всё равно, – недовольно фыркнула мать, и вдруг осеклась, – Ты… Ты что это… Ты может что с собою сделать надумала?

– Мама, ну что за бред? – возмутилась Катя, – Если бы я и решилась на такое, то уж точно не стала бы марать таким поступком дом бабы и деды. Он для меня святое!