В моей голове

Я совершенно не представляю, что говорить. Думай, думай, думай. Нет, лучше не думай. Просто скажи что-нибудь. Что угодно.

– Я никогда не… не играла в бутылочку.

Даже не знаю, почему из всех слов в языке мне на ум пришли именно эти. Возникает неловкая пауза, и я уже прикидываю, как бы незаметно встать и уйти. Просто убежать в ночь. Сейчас еще кто-то играет в бутылочку? В нее вообще хоть когда-то играли? Эта игра существует в реальности за пределами молодежных телесериалов девяностых годов? За пределами моей собственной головы?

Никто не пьет.

– Что?! Никто не играл в бутылочку? – кричит Оуэн.

Он дошел до той стадии опьянения, когда человек уже не в состоянии контролировать свою громкость.

Все переглядываются и качают головами.

–Так давайте сыграем,– предлагает кто-то из девушек. Кажется, ее зовут Лана. Или, может быть, Петра.

«Я никогда не» мгновенно забыта. Все садятся в кружок. Кто-то кладет на землю пустую бутылку.

– Погодите, – говорит парень по имени Радж. – Нам обязательно целоваться у всех на глазах или можно уединиться?

– Ты путаешь «Бутылочку» с «Семью минутами на седьмом небе», когда парочку на семь минут запирают в шкафу, – отвечает Ванесса.

–А кто-то играл в «Семь минут»? – кричит Оуэн.

– Нет, – говорит Радж.

–Давайте объединим две игры. Крутим бутылочку, выбирается пара, они вместе уходят туда.– Лана-Петра указывает на узкую дорожку, уводящую в темноту на задах дома. – И возвращаются через минуту.

– Что можно успеть за минуту? – спрашивает Бенни.

Все смеются и перечисляют различные варианты всего, что можно успеть за минуту. У меня кружится голова. От того, как стремительно одна кошмарная ситуация (мой полный провал в игре с выпивкой) сменилась другой, столь же кошмарной (мой будущий полный провал в игре с поцелуями).

Я незаметно пододвигаю свой стул ближе к Оуэну, чтобы было не очень понятно, на кого укажет бутылочка: на меня или на него. Всем, конечно, захочется, чтобы она указала на Оуэна, и я смогу вежливо прикинуться мебелью.

Я не хочу играть в эту игру.

Не хочу так отчаянно, что достаю телефон, быстро пролистываю контакты и почти нажимаю на слово «мама», но потом представляю, как когда-нибудь в будущем говорю своему любознательному ребенку: «Я сбежала с той вечеринки еще до начала игры, так что нет, солнышко, я никогда не играла в бутылочку», и мой ребенок глядит на меня с явным разочарованием. Только поэтому я решаю остаться: чтобы мой воображаемый будущий ребенок не разочаровался в моем жизненном опыте. В общем, вполне убедительная причина. Не хуже любой другой.

И потом, это всего лишь одна минута. Меня никто не заставит делать что-то такое, чего мне не хочется. Да и вряд ли у кого-то возникнет желание со мной целоваться.

Я вижу, что все мысленно уже подбирают себе партнеров: с кем им хотелось бы уединиться, а с кем – точно нет. У нежелания что-либо делать есть и обратная сторона: страх, что никто не захочет иметь со мной дело, пусть даже я и сама не хочу.

Какая-то незнакомая девушка крутит бутылочку первой. Горлышко указывает на Оуэна. Все аплодируют. Они вдвоем уходят за дом, и начинается обратный отсчет по секундомеру на чьем-то айфоне. Мы сидим в тишине, и примерно секунд через двадцать я понимаю, что мне жутко скучно. За «Семь минут на седьмом небе», наверное, можно и вовсе уснуть от скуки. Последние десять секунд все отсчитывают хором вслух и опять аплодируют, когда эти двое появляются, загадочно улыбаясь.

Они возвращаются в круг, и теперь уже Оуэн – с видом, настолько самодовольным, что на него противно смотреть, – крутит бутылочку. От волнения я делаю большой глоток пива (хотя в мире нет ничего отвратительнее, чем вкус пива), едва не давлюсь этим несчастным глотком и сразу же начинаю переживать, что теперь у меня изо рта пахнет пивом.

Игра идет, бутылочка крутится. Если подумать, это какая-то странная и не слишком справедливая игра, придуманная будто бы только ради развлечения определенной компании. Никто толком не знает, кто к кому испытывает симпатию или безразличие. Один парень крутит бутылку – она указывает на другого, и он просто делает это снова, будто ничего особенного не произошло. А если кому-то в компании не хочется участвовать или выражать симпатию к случайному человеку, ему остается либо сказать об этом прямо, либо просто смириться и сыграть по правилам.

Я все еще размышляю, какая это дурацкая игра, почти довожу себя до состояния ненависти ко всему миру и сгораю со стыда за то, что вообще о ней упомянула, и тут бутылка, которую крутанула одна из девушек, указывает на Алекса. Они смеются и уходят за дом. Алекс выглядит совершенно расслабленным, а у меня сводит живот. Я не хочу, чтобы он с ней целовался. Мысль проносится у меня в голове прежде, чем я успеваю ее пресечь.

Мы отсчитываем последние десять секунд, всем уже становится скучно.

Алекс и девушка возвращаются в круг. Оба довольные и улыбаются.

– Мне уже надоело, – говорит Радж.

Алекс крутит бутылку. Она лениво вращается, мы наблюдаем, как она замедляется и указывает точно посередине между мной и Оуэном.

–Непонятно. Давай еще раз,– командует Лана-Петра.

–Почему непонятно? Выпало на нее.– Кто-то из парней указывает на меня.

Все глядят на меня. Я собираюсь сказать, что мне тоже надоело играть, но почему-то не говорю. Просто молча встаю и иду вслед за Алексом, который уже почти скрылся за домом.

Меня всю трясет, ноги сделались ватными.

Между домом и деревянным забором – проход шириной примерно в метр. Здесь царит полумрак. Чуть дальше, совсем в глубине, виднеется паутина, старые грабли, метла и что-то похожее на груду кирпичей. Декорации явно не романтические. Мы стоим почти вплотную друг к другу. Алекс – прислонившись к забору. Я – привалившись спиной к стене дома. Я беспокоюсь о пауках и жуках, которые могут забраться мне в волосы.

– Я не целовался с Сарой.

– Сара – это кто?

– Девушка, с которой мы уединялись.

– Хорошо. То есть мне все равно. Нам тоже не обязательно целоваться. – Судя по ощущениям, у меня горят щеки.

– Я знаю.

– Совершенно дурацкая игра.

– Ты сама предложила сыграть.

–Я не предлагала в нее сыграть. Я о ней просто упомянула.

Прошло уже тридцать секунд. Теперь сорок. Мы не будем целоваться. Конечно не будем. Нам слышно, как все остальные начинают десятисекундный обратный отсчет. Алекс немного сдвигается, его кроссовка касается моей. Я не знаю, нарочно или случайно.

– Три. Два. Один!

Мы оба мнемся, как будто стесняясь. Потом я отрываюсь от стены дома, и Алекс отрывается от забора одновременно со мной, и получается, что мы как бы шагнули друг другу навстречу и едва не столкнулись.

Кажется, он собирается что-то сказать, и я придвигаюсь чуть ближе. От него на удивление вкусно пахнет.

Алекс не говорит ничего, но подается вперед и нежно целует меня в щеку. У него мягкие губы и колючая щетина.

Сердце бешено бьется в груди.

– Эй, вы там! Ваша минута закончилась!

Алекс уходит за угол дома, и я плетусь следом за ним.

Ванесса смотрит на нас обоих. Я сажусь на свой стул и старательно делаю вид, что ничего необычного не произошло. Хотя меня немного трясет.

Всем уже надоело играть в бутылочку, и теперь все просто сидят и болтают. В течение следующего получаса Алекс вообще на меня не смотрит – я точно знаю, потому что каждую минуту украдкой поглядываю на него. Зато Ванесса на меня смотрит. Еще как смотрит! Несколько раз я замечаю, как она быстро отводит взгляд.

В половине одиннадцатого я начинаю собираться домой. После игры в бутылочку я почти ни с кем не разговаривала и поэтому не знаю, надо ли сообщать о своем уходе или можно просто тихонько улизнуть.

Я на миг зависаю рядом с Оуэном, но он погружен в разговор со своими друзьями. Он поднимает глаза, я машу ему рукой, и он машет в ответ. Я почему-то уверена, что на этом мое общение с Оуэном Синклером благополучно закончится. Я понимаю, что мне все равно, и меня это радует. Мне все равно, что обо мне думает этот красавчик. Это, наверное, самый эмоционально стабильный момент, который мне довелось пережить на сегодняшний день.

Я вызываю такси, и приложение сообщает, что машина находится в двух минутах от дома. Я прохожу через гостиную, и там сидит Алекс в компании нескольких человек, включая Ванессу. Он мне улыбается.

– Привет опять.

– Пока, – говорю я.

– Уже уходишь?

Его голос звучит… раздосадовано? Удивленно? Может быть, с облегчением? Жалко, что рядом нет Люси. Она помогла бы мне разобраться.

– Да, – отвечаю я.

Он встает с дивана и подходит ко мне.

– Как ты будешь добираться до дома?

– На такси.

Даже не знаю, почему я отвечаю так резко и односложно.

Алекс хмурится:

– Это не опасно?

– Ты сам никогда не ездил на такси?

– Нет, я имею в виду…

– Не опасно ли девушке ехать одной на такси поздно вечером?

– Да.

– Это обидный сексистский вопрос.

– Правда?

– Ага.

На самом деле я понятия не имею. Я считаю себя феминисткой, но пока что не знаю всех правил. Мне нравится, что Алекс обо мне беспокоится, но мне не нравится, как он думает обо мне: будто я неразумный ребенок, неспособный самостоятельно добраться до дома.

– Возьми мой номер и обязательно напиши, когда доберешься, – говорит Алекс.

– Зачем? Не надо.

Даже не знаю, почему я так сказала, ведь от одной только мысли о том, чтобы обменяться с Алексом номерами, у меня учащается пульс и кровь приливает к щекам. Мы с Люси давно пришли к мысли, что, когда парень просит твой номер или хочет дать тебе свой, это уже о чем-то да говорит. Но здесь не тот случай. В отношении Алекса ко мне есть что-то братское. Я не хочу, чтобы он относился ко мне как к женской версии Зака. Я хочу, чтобы он думал обо мне так же, как думает о Ванессе, но без груза прошлого.

– Да ладно. Если мама узнает, что я отпустил тебя одну на такси и не убедился, что ты благополучно добралась до дома, она оторвет мне башку.

Это правда. Мариэлла регулярно внушает своим сыновьям, что они должны быть настоящими мужчинами, а настоящий мужчина, помимо прочего, всегда заботится о безопасности женщин.

– Хорошо.

Я отдаю Алексу телефон, и он добавляет свой номер в мои контакты. Потом мы прощаемся. Что-то мелькает в его глазах. Что-то… мягкое. Теплое. Или, может быть, мне показалось. Или у него в глазах отражается свет от лампы в углу. Или он думает о Ванессе, а я уже напридумывала себе невесть что.

Может быть, я и списала бы все на свое разыгравшееся воображение, если бы не тот поцелуй в щеку.

Я жду машину на улице и периодически поглядываю через плечо, не побежит ли за мной Алекс (в киноверсии моей жизни какой-нибудь парень всегда бежит следом за мной под драматический саундтрек), но его что-то не видно. Подъезжает такси.

Я сажусь и пишу сообщение маме. Мол, все нормально, я еду домой.

Буквально через пару минут приходит сообщение от папы:

Ты все еще на вечеринке?

Папа пока что не переехал и живет в нашем доме. Почему мама ему не сказала, что я уже еду домой? До меня вдруг доходит, что теперь так будет всегда. Жизнь с разведенными, но заботливыми родителями означает, что мне придется общаться отдельно то с одним, то с другим. Придумывать ложь, которая прокатит по раздельности для них обоих, если мне будет нужно соврать. Следить за тем, чтобы каждому доставалось всего поровну, вплоть до чертовых текстовых сообщений.

Такси подвозит меня прямо к дому. Прежде чем войти, я пишу сообщение Алексу:

Я дома

Собираюсь добавить смешную гифку или какой-нибудь смайлик, но решаю, что лучше не надо. Потому что не могу придумать, как передать нужный тон, чтобы он сразу понял, что я веселая, очаровательная девчонка, но мне, в общем-то, безразличен какой-то там Алекс – у меня много друзей, и многие парни в меня влюблены, и, может быть, я переписываюсь с кем-то из них прямо в эту минуту.

Ответ приходит мгновенно:

Хорошо. До встречи

Я ничего не пишу, но уже совсем ночью, когда ложусь спать, открываю нашу коротенькую переписку и прокручиваю в голове миллионы сценариев: что я могла бы ему написать, как бы он мне ответил и что могло бы произойти дальше.

Я никак не могу перестать думать о поцелуе. Этот поцелуй в щеку – величайшее романтическое событие в моей жизни (если тут вообще было хоть что-нибудь романтическое).

Думать о поцелуе в щеку – все равно что нажимать на синяк, но вместо боли я чувствую прилив счастья. Сейчас самое подходящее время для счастья. Пока я не разочаровалась. Пока не узнала, что Алексу я ни капельки не интересна. Пока сама все не испортила. Сегодня ночью возможно все.

6

Полный дом гриффиндорцев

– Давай рассказывай, – говорит Зак.

– И как можно подробнее, – подхватывает Люси.

Мы сидим втроем у Зака на веранде. Люси с Заком устроились в одном шезлонге. Она положила голову ему на грудь, ее волосы разметались во все стороны. Мое эгоистичное сердце все еще отзывается болью, когда я вижу, как они обнимаются. Я люблю их обоих и, по идее, должна бы радоваться их счастью, и я действительно рада за них, но мне все равно немного грустно. Видимо, все дело в том, что теперь они вместе и уже не нуждаются в моей любви так же сильно, как я нуждаюсь в их любви.

К тому же сегодня я вся на взводе, потому что Алекс может быть дома, и существует вероятность, что мы с ним пересечемся. Я не хочу с ним разговаривать, но мне нужно увидеть его при свете дня, чтобы окончательно разобраться в своих чувствах. Всем известно, что нельзя доверять чувствам, возникающим ночью, – и чем позже час, тем меньше чувства заслуживают доверия. Все, что ты чувствуешь после десяти часов вечера, уже подозрительно, а все, что чувствуешь после полуночи, надо сразу отбросить.

Утром я вымыла голову и надела свои лучшие джинсы и облегающую футболку с глубоким вырезом, которую мы с Люси называем «футболкой с бюстом». По вполне очевидным причинам: в ней мое декольте выглядит великолепно. Обычно я не заморачиваюсь, что надеть, а просто хватаю из шкафа (или даже с пола) первое, что попадается под руку, собираю немытые волосы в небрежный пучок и не смотрюсь в зеркало, чтобы не застрять в замкнутом круге самоуничижения, потому что я не прилагаю никаких усилий, чтобы себя «приукрасить», и мне, конечно, не нравится, как я выгляжу, если я не прилагаю усилий, но я все равно не стараюсь выглядеть лучше, хотя могла бы и постараться. Меня зарубает на этих мыслях, и я трачу много энергии только на то, чтобы не прилагать никаких усилий. Однако сегодня я все-таки постаралась и даже принарядилась. В смысле, надела те вещи, в которых я себе нравлюсь.

Когда я пришла, Люси первым делом спросила, почему я надела футболку с бюстом. В ответ я пожала плечами и невинно захлопала глазами:

– Все остальные футболки в стирке.

По лицу Люси было понятно, что она мне не поверила.

Дело в том, что мне нравится моя грудь. Когда я стою голая перед зеркалом, мне нравится, как выглядит моя грудь. Крепкая, достаточно пышная, немного несимметричная – одна грудь чуть больше другой,– но это нормально, если верить миллиарду статей, найденных мною в интернете. Если я когда-нибудь стану знаменитой и какой-нибудь известный фотограф сделает черно-белую серию моих фотографий в стиле ню, моя грудь, несомненно, будет главной художественной изюминкой. Или, что чуть более вероятно, если мне вдруг взбредет в голову послать кому-нибудь свои нюдсы, моя грудь будет изюминкой порнографической.

Я почти не сомневаюсь, что мой первый и пока что единственный в жизни поцелуй в губы с парнем состоялся исключительно благодаря моей красивой груди. Это было на школьной вечеринке в одиннадцатом классе, куда Люси затащила меня чуть ли не силой. Под «чуть ли не силой» я подразумеваю долгие уговоры с позитивной мотивацией, эмоциональную поддержку и общий энтузиазм. Люси практически нянчилась со мной весь вечер, чтобы я не сбежала домой. Вечеринка уже подходила к концу, и все, кто еще не успел с кем-нибудь поцеловаться и сильно по этому поводу переживал, начали панически озираться по сторонам и хватать первых попавшихся кандидатов, и я уверена, что парня, который выбрал меня, привлекло именно мое декольте – за те три секунды, что он смотрел на меня, прежде чем впиться губами в мои губы. Я вовсе не возражала, даже наоборот, потому что меня начало напрягать, что я никогда ни с кем не целовалась. Одно дело, когда ты еще девственница. Но нет ничего хуже, чем быть нецелованной девственницей, особенно если у тебя плохая кожа.

–Ну, чего?– Люси берет пакет с чипсами, смотрит на него и откладывает в сторонку. У нее уже много недель нет аппетита, и меня это тревожит. Обычно она ничего не ест, если сильно нервничает. (Со мной все происходит с точностью до наоборот.) Когда мы готовились к выпускным экзаменам, мы с Заком приносили ей еду и следили, чтобы она ела, потому что иначе Люси целый день питалась бы одним яблоком. Но теперь-то экзамены закончились. Она получила именно те оценки, к которым стремилась. Скорее всего, она поступит на тот факультет, куда подала заявление. И все же Люси таскает с собой весь накопившийся стресс, как тяжелый рюкзак, который никак не может снять.

– Что «ну, чего»?

– Рассказывай, что было на вечеринке.

–Да рассказывать, в общем-то, нечего. Я пришла. Пообщалась. Вернулась домой.– Я пожимаю плечами так, будто постоянно бываю на вечеринках, а когда меня спрашивают, как все прошло, просто пожимаю плечами. Все как всегда. Ничего выдающегося.

– Всегда есть о чем рассказать, – говорит Люси. – Давай начнем с самого главного: ты целовалась с Оуэном?

– Нет. Господи. Уж об этом я бы точно сказала.

–Что-то указывало на то, что вы можете поцеловаться?

– Нет.

– Вы хоть раз прикасались друг к другу?

– Нет.

– Смотрели друг другу в глаза?

– Вроде нет.

– Разговаривали друг с другом?

Люси умеет вести «допросы с пристрастием», потому что именно так с ней общается ее мама: буквально сбивает с ног пулеметной очередью вопросов. О том, как прошел школьный день. О домашнем задании. О поездке домой на метро. О прогулке от станции до дома. О последней мысли, промелькнувшей у тебя в голове, прежде чем ты открыла входную дверь. Видимо, это такой странный способ подготовить Люси к будущей карьере адвоката.

– Очень условно.

–Ну хоть как-то вы взаимодействовали?

– Тоже очень условно. Он сказал мне «привет» и спросил, весело мне или нет. Я сказала, что весело. Да, чуть не забыла. Он помочился у меня на глазах.

–Он на тебя помочился? – сдавленным голосом произносит Зак.

–Нет, не на меня. Он мочился в унитаз, а я просто стояла рядом. Всего долю секунды.

– А почему ты была в туалете с Оуэном? – спрашивает Люси.

Теперь ее голос звучит мягко и вкрадчиво, как у нашего школьного психолога мисс Беннет, когда она просит тебя признаться, что это ты повесила использованный тампон на перилах балкона. (Дело с тампоном так и осталось нераскрытым, но все были уверены, что его вывесила на перилах девочка по имени Марли, которая обожала всякие мерзкие штуки и всегда держала в своем телефоне как минимум три отвратительных видео для демонстрации всем желающим.)

– Я вышла из туалета, а он вошел… Так, давайте забудем, что я вообще об этом упомянула.

– Такое не забывается, – говорит Люси.

– Ты хотела с ним целоваться? – спрашивает Зак.

– В туалете?

– Необязательно в туалете. Вообще.

– Нет.

Кажется, они мне не верят.

– Ты сегодня ужасно плохая рассказчица. – Люси театрально вздыхает.

Дело в том, что ее интерес к моей жизни действительно искренний. С первого дня нашей дружбы Люси небезразлично, что со мной происходит, и обычно я стараюсь хоть чем-то порадовать ее в ответ. Как минимум что-нибудь ей рассказать. В моей жизни не так уж и много захватывающих, интересных событий, и, если я иду на вечеринку совсем одна, можно не сомневаться, что я подготовлю подробный рассказ с информацией для обсуждения на пару недель. Со скрупулезным разбором каждого взаимодействия и каждого мгновения. Люси с Заком и так уже обижаются, что я не писала им сообщений «с места событий» и не вела видеотрансляцию в прямом эфире. А мои сегодняшние унылые ответы и вовсе граничат с непростительным пренебрежением.

Поэтому я возвращаюсь к началу истории и рассказываю все в деталях. Люси и Заку особенно нравится эпизод, где я пряталась в ванной и «наблюдала», как Оуэн справляет малую нужду. Я объясняю, почему так получилось. Люси приходит в восторг и заставляет меня повторить эту часть несколько раз («Что именно ты видела?»). Но концовку с игрой в бутылочку я опускаю, потому что заранее знаю, что Люси не успокоится и будет дотошно выспрашивать, что и как, а Зак напряжется из-за того, что мне выпало идти целоваться с Алексом. Я пока не готова об этом рассказывать. Мне кажется, если проговорить это вслух, все сведется к тому, как оно и есть на самом деле. То есть, по сути, вообще ни к чему.

Если кому-то еще непонятно, скажу прямо: Люси и Зак – мое все. Я познакомилась с ними в творческом лагере для подростков, когда мне было пятнадцать лет. Каждая школа нашего округа направила по два лучших ученика десятых классов для участия в трехдневном писательском выездном семинаре, который проходил в летнем лагере в условиях «дикой природы». В программе были заявлены мастер-классы, творческие занятия, обсуждения книг и время для собственных писательских упражнений. Мне все казалось прекрасным, даже упоминание о дикой природе, хотя если бы я заблудилась в лесу, то погибла бы сразу, в течение первых тридцати минут.

Я была одной из учениц, выбранных из моей школы, и так волновалась, что от переживаний меня прямо-таки тошнило. С одной стороны, мне безумно хотелось поехать. С другой – было страшно до дрожи. За четыре месяца до семинара я начала принимать очень сильное лекарство от акне, и оно помогало, словно по волшебству. Но от него мои губы потрескались и стали настолько сухими, что иногда кровоточили, стоило лишь открыть рот. Приходилось мазать их бальзамом каждые десять минут. (Это не преувеличение, я действительно мазала губы бальзамом по десять раз в час.) Кожа у меня на локтях и на тыльной стороне ладоней сохла и шелушилась, а на левой щеке появилось блестящее красное пятно. Побочные действия, которых я очень стеснялась.

Кроме того, из-за добровольной постпубертатной самоизоляции я совсем не умела знакомиться с новыми людьми и вести непринужденные разговоры в компаниях. Я не умела существовать за пределами своего узкого мирка (ограниченного в основном стенами моего дома). За три года страданий от акне я превратила себя в социально неприспособленную затворницу и не знала, как это исправить.

Тем не менее я ужасно хотела поехать. До боли в сердце, до нервной изжоги в прямом смысле слова. Никогда в жизни я не мечтала ни о чем сильнее, чем поехать в тот лагерь, хотя заранее знала, что, скорее всего, я и там буду угрюмой отшельницей, не способной к нормальному общению. Меня выбрали потому, что я была отличницей по английскому и в девятом классе выиграла школьный конкурс рассказов (не сочтите за хвастовство, но по общему мнению это был, возможно, чересчур драматичный, но объективно хороший и сильный рассказ под названием «Помни меня»: о девушке, чей парень умирает от какой-то таинственной болезни, которая, помимо прочего, действует на его память, и он совершенно не помнит, что с ним было на прошлой неделе; потом он излечивается, буквально за день до того, как должен был уйти в мир иной, но теряет последние воспоминания о своей девушке). И наверное, еще потому, что я постоянно сидела в школьной библиотеке во время большой перемены. Но теперь, уже задним числом, я понимаю, что меня выбрала сама судьба. Мне было суждено поехать в тот лагерь и встретить там двух людей, которые помогли мне пережить подростковый период – и, надеюсь, останутся моими друзьями на всю жизнь.

Когда мама с папой узнали, что мне предложили поехать в писательский лагерь, они так обрадовались, словно я буду участвовать в Олимпийских играх. Я знаю, что их беспокоила моя патологическая застенчивость и отшельнические наклонности, но если они пытались об этом заговорить, все обычно заканчивалось слезами и острым приступом жалости к себе (в моем исполнении, естественно; хотя мама тоже имеет склонность все драматизировать, так что мне есть с кого брать пример), поэтому моя необщительность и отсутствие друзей стали в нашей семье темой запретной. Темой, Которая Не Подлежит Обсуждению.

Приглашение в лагерь вновь подняло эту тему, и мама, конечно же, воспользовалась возможностью. Мы ходили кругами: мама твердила, что мне надо поехать, а я отвечала, что, наверное, поеду. Почти наверняка. Я приложу все усилия, чтобы поехать. Но при этом я не говорила, что точно поеду. Мне было спокойнее знать, что у меня остается возможность сойти с дистанции. А вдруг я проснусь в день отъезда с огромным, жутким прыщом между глаз? Это не надуманное опасение. Такое со мною уже случалось, причем не единожды. У меня были прыщи размером чуть ли не с третий глаз. У меня были такие большие прыщи, что они стали бы главным хитом среди этих кошмарных, омерзительно-вуайеристских видеороликов о выдавливании гнойников.