В моей голове

Мама Люси… ее всегда слишком много.

Но сейчас, после того как мои собственные родители сообщили мне столь неожиданную новость, а до этого почти целый год разыгрывали изощренный фарс, я уже не могу утешать себя мыслью, что моя мама – просто золото по сравнению с матерями моих друзей. Мое единственное преимущество в жизни исчезло. Теперь и у меня в семье тоже хватает проблем, как и у всех остальных.

– Даже не верится, что мы ничего не заметили, – продолжает Люси.

–Мне не верится, что я ничего не заметила.

Я не хочу об этом думать, потому что от таких мыслей у меня сводит живот, как от мыслей о собственном существовании. Или от размышлений о том, что будет с миром, когда я умру. Как в той сцене с разоблачением из «Волшебника страны Оз»: мои родители откинули занавес, и, когда я увидела, что он скрывал, мне стало дурно.

–А теперь, задним числом, ты понимаешь, что были какие-то признаки? – спрашивает Зак.

– Нет. Я всегда думала, что мои родители – идеальная пара. Получается, все мои представления о том, что такое счастливые и гармоничные отношения, оказались в корне ошибочными. Мне надо срочно пройти полный курс интенсивной предсвадебной терапии, чтобы предотвратить будущие проблемы в семейной жизни. До того, как эти проблемы начнутся и у меня.

Я делаю вид, что не вижу, как Люси с Заком украдкой переглянулись: мол, «кажется, у нее нервный срыв».

В комнату входят Алекс, старший брат Зака, и его друг Оуэн Синклер.

Алексу девятнадцать, и он уже год отработал помощником повара в баре. У них с Заком разница в возрасте полтора года, но в школе Алекс учился всего на класс старше, потому что, когда семья Зака переехала из Перта в Мельбурн, Зака перевели из второго класса сразу в четвертый. Такова роль Зака в семье: умник, отличник, прилежный ученик, перескочивший через класс. Да, я единственный ребенок, но я знаю, что в семье у каждого брата и у каждой сестры своя роль. Алекс – безответственный шалопай, который напропалую целуется с девчонками и готовит вкуснейшие ньокки буквально из ничего. Два младших брата: пятнадцатилетний Энтони – застенчивый миляга, которому невозможно ни в чем отказать, – и одержимый динозаврами сорванец Гленн двенадцати лет, привлекающий к себе внимание всеми доступными средствами.

Алекс шагает по жизни с легкостью всеми любимого старшего сына. У него есть сексуальная девушка, правда, уже бывшая, нескончаемый запас серых футболок и несколько сотен друзей и приятелей. Он из тех популярных парней, от которых я инстинктивно стараюсь держаться подальше.

Мне не нравится Алекс. Нет, это неправда. Ничего плохого он мне не сделал. Даже наоборот: однажды он предложил мне последний кусочек пиццы, а в другой раз, проходя через комнату, когда мы с Заком о чем-то спорили, бросил нам на ходу: «Натали права». Но я все равно ему не доверяю, потому что Алекс – из тех парней, которых девушкам вроде меня следует остерегаться. Я предполагаю по умолчанию, что он обо мне не особо высокого мнения. Наверняка.

Друг Алекса Оуэн Синклер тоже относится к категории популярных парней, но не настолько опасного подвида, потому что он слишком занят собой. Он не думает о тебе плохо – ему вообще некогда думать о ком-то, кроме себя самого. Он высокий, с детским лицом, светловолосый, бесхитростный, не отягощенный большим умом и, кажется, не замечает вообще ничего, что происходит за пределами его поля зрения. Девушки его любят, а он любит девушек. Однажды он сотворил кое-что неприличное – не знаю, что именно,– с какой-то девчонкой прямо в парке на скамейке средь бела дня. Он умеет играть на гитаре и с легкостью забрасывает мячи в баскетбольную корзину. Обычно он ходит с распущенными волосами, но иногда собирает их в пучок на затылке. Его полное имя Оуэн-Маколей, потому что «Один дома» – любимый фильм его родителей. Это все, что я знаю об Оуэне Синклере, причем в основном из случайно подслушанных разговоров.

– Всем привет, – говорит Оуэн и садится рядом со мной.

Я уверена на сто процентов, что он никогда еще не заговаривал напрямую ни со мной, ни с Люси. Я уверена на сто процентов, что у нас с ним никогда не было зрительного контакта. Оуэн Синклер – он как солнце. На него невозможно смотреть дольше одной секунды.

– Привет, – отвечает Люси.

Я тоже говорю:

– Привет.

– Что у вас происходит? – интересуется Оуэн.

– Ничего.

–Круто.– Оуэн кладет руку на спинку дивана, и получается, что он вроде как обнимает меня за плечи. То есть он меня не обнимает, но если его рука соскользнет, то упадет прямо мне на плечо.

Я сижу, чуть склонив голову, чтобы Оуэну был виден мой самый выигрышный ракурс. После двух курсов препаратов, литров лосьона с экстрактом из тропических фруктов и правильно подобранных таблеток для поддерживающей терапии моя кожа стала в тысячу раз лучше, чем была раньше. Сейчас у меня нет прыщей, в худшем случае – один или два, а следы от акне я замазываю тональным кремом. У меня много глубоких неизлечимых рубцов на спине, где акне проявилось сильнее всего (я не ношу майки с открытой спиной, бикини и платья без бретелек), но в целом моя ситуация с кожей сменилась с катастрофичной до терпимой и даже условно хорошей. Однако я постоянно об этом забываю. Я еще не перестроилась с худшего сценария.

Помню, как несколько лет назад я снова спряталась на перемене в туалетной кабинке, чтобы проверить, что у меня с лицом, и услышала, как моя одноклассница Хитер Гамильтон – девушка с наибольшим количеством подписчиков в социальных сетях среди всех, кого я знаю в реальной жизни,– сказала вскользь: «Знаете, если бы не ее жуткая кожа и большой нос, Натали была бы красавицей». И другие девчонки, которые были с ней, подтвердили: «О да, ты права!» – словно она изрекла нечто мудрое. Мне все равно, что обо мне думает Хитер Гамильтон, но конкретно в тот день мне было важно узнать ее мнение, потому что оно подтверждало мои собственные мысли. Если бы не моя проблемная кожа… все было бы по-другому. Я была бы увереннее в себе, делала бы идеальные селфи, ходила бы на вечеринки, непременно пошла бы на прослушивание для участия в школьных спектаклях, может быть, стала бы небольшой знаменитостью на «Ютьюбе»… Все могло быть иначе, гораздо лучше. Мне было четырнадцать лет, когда я случайно подслушала Хитер, но я до сих пор вспоминаю ее слова. И наверное, буду вспоминать до конца своих дней.

(Я вполне могу жить с большим носом. Большие носы – это даже аристократично. Но мир уверил меня, что прыщи бывают только у неудачников или у злодеев.)

–Давайте посмотрим какой-нибудь фильм, – предлагает Оуэн.

–Мы хотели сыграть в игру,– говорит Зак, и это неправда, но лишь отчасти, потому что мы часто играем в настольные игры, когда собираемся вместе. Просто Заку не нравится Оуэн. Впрочем, я даже не уверена, что ему и Алекс-то нравится.

–Круто. А что за игра?– Оуэн, похоже, искренне заинтересован и намерен пообщаться. Алекс сидит со скучающим видом и не проявляет особого интереса к нашей скромной компании, но все-таки сидит. Не уходит.

Люси бросает на меня быстрый взгляд. Выразительный взгляд. Сразу ясно, что мы с ней думаем об одном и том же: с каких это пор Алекс и его друзья стали нас замечать? Может, теперь, когда мы окончили школу, мы по умолчанию стали круче и от нас исходят невидимые флюиды искушенности и умудренности жизнью, свойственные взрослым людям. Или, может быть, Алексу с Оуэном просто скучно.

– «Сопротивление», – говорит Зак.

– А вы нас научите? – оживляется Оуэн, глядя то на меня, то на Люси.

– Это долго, – бурчит Зак.

– Нет, вовсе не долго. Правила очень простые, – не соглашается с ним Люси.

Между нею и Заком происходит обмен напряженными взглядами, словно они спорят глазами.

– Я вас научу, – говорю я.

Оуэн и Алекс внимательно слушают, как я объясняю им правила. Мне приходится периодически поднимать руку, призывая Зака к молчанию, когда он пытается меня перебить. Зак – приверженец точного соблюдения всех правил игры и дотошного объяснения каждой подробности.

– Ладно, мы поняли, – говорит Алекс.

Он лежит на животе на диване, положив голову на подушку. Я стараюсь заглянуть ему в глаза, но так, чтобы это было не слишком заметно. Он что, не в себе? Может быть. Если судить по тому, как он налегает на наше печенье.

– Нас слишком много, – говорит Зак. – В эту игру лучше играть втроем или вчетвером.

– Значит, ты не играешь, – говорит Алекс.

– Иди в жопу.

Зак и его братья часто ругаются и орут друг на друга, но беззлобно. По-братски. Во всяком случае, мне так кажется. Братья и сестры, особенно братья, повергают меня в замешательство. Переход от нормального разговора к драке занимает у них две секунды. У нас в семье все иначе. В пятницу вечером после ужина мы с удовольствием слушаем саундтрек к мюзиклу «Гамильтон». Нам нравятся документальные фильмы о дикой природе. Нравится выбирать в магазине канцелярские принадлежности. Мы постоянно держим телефоны на беззвучном режиме. Я не знаю, что делать со всем этим шумом, энергией, бесцеремонной телесностью в семье Зака.

– Мы с Люси будем в одной команде, а вы трое – в другой, – говорю я.

– Кажется, вы уверены в своих силах, – усмехается Алекс.

– Сейчас мы вам покажем, – говорит Люси.

И мы показали. Мы с Люси выигрываем без труда. Зак недоволен, потому что Оуэн не понимает правил, а Алекс не настолько заинтересован в игре, чтобы стремиться к победе. Зак не любит проигрывать, но особенно он не любит проигрывать из-за некомпетентности товарищей по команде.

– Ладно, давайте еще один раунд, – говорит Зак. – Но теперь меняем команды.

В этот раз Зак с Люси будут играть против меня, Оуэна и Алекса. Я бегу в туалет, быстро осматриваю лицо, все ли в порядке. Проверяю зубы-нет ли прилипших кусочков пищи – и нос, чтобы убедиться, что из ноздрей ничего не торчит. Вроде бы все нормально. Хотя мне трудно поверить, что все так и будет, как только я отойду от зеркала.

Вернувшись в гостиную, я сажусь на пол и говорю своим новым партнерам:

– Все стратегические решения буду принимать я, и мы победим.

– А что делать нам? – спрашивает Оуэн.

– Смотреть и учиться. – У меня иногда проявляются командирские замашки, если я увлекаюсь игрой.

– Я вроде бы понял, как надо. Теперь буду внимательнее. И я тоже хочу поучаствовать в принятии стратегических решений, – говорит Алекс, хватая очередное печенье.

–Хорошо. Ты говоришь мне, какой ход нам, по-твоему, надо сделать, а я скажу, правильно ты решил или нет.

– С каких это пор в тебе пробудилось такое стремление к победе? – Алекс улыбается, качает головой и с хрустом откусывает печенье.

– Натали всегда стремится к победе, – вмешивается Зак, услышав наш разговор. – За что мы ее и любим.

– И это говорит человек, который однажды выгнал меня из дома, когда я выиграла у него в «Монополию»! – отвечаю я.

– «Монополия» – это другое. Худшая в мире игра.

Алекс смеется.

–Зак однажды расплакался, когда я поставил отель на Парк-Лейн.

– Мне было шесть лет, – замечает Зак.

– Тебе было десять, – отвечает Алекс.

Если честно, мы с Заком, наверное, в равной степени уперты в своем стремлении всегда и во всем быть первыми. Когда я теряла мотивацию к учебе в выпускном классе, я иногда представляла, как Зак упорно сидит за уроками до поздней ночи, и ощущала прилив сил. Мы с ним подталкивали друг друга к новым вершинам и достижениям. Люси – она не такая. Я уверена, что она ненавидела каждый день, каждый миг в выпускном классе.

Сейчас у нас странный период затишья – мы находимся как бы в подвешенном состоянии: мы уже знаем свои экзаменационные результаты и баллы в рейтинге поступления в вузы, но пока неизвестно, в какой именно университет и на какой факультет нас возьмут, и это, конечно же, стресс для всех нас, но особенно для Люси. Каждый раз, когда мы говорим о поступлении в универ или о результатах экзаменов, она старается сменить тему.

Мы все получили хорошие баллы. Собственно, все закономерно. У Зака и Люси вполне конкретные карьерные устремления: он хочет стать врачом, она – адвокатом. Как по мне, это очень банально (все отличники в моей школе хотели стать врачами, юристами или дипломированными инженерами), но у моих друзей хотя бы есть цель. Они знают, к чему стремятся. У них будет престижная работа. И деньги. Я же до сих пор не решила, кем хочу стать. Я заставляла себя хорошо учиться в основном для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей вроде: «Ты никому не нравишься», «Кроме хороших оценок, у тебя нет никаких выдающихся достижений» и «Ты такая уродина – страшно смотреть». Как будто каждая пятерка с плюсом могла компенсировать мне какой-нибудь прыщик.

В выпускном классе я сдавала историю Австралии, литературу, австралийскую политику, психологию и английский. Все предметы, где надо много читать, писать и анализировать. Где я была уверена в своих силах. В своем выборе я была до крайности благоразумной. Я не взяла математику и естественные науки, потому что в них не сильна. Я мечтала о театре и о теории драматического искусства, но мне было страшно играть на сцене, даже в школьном спектакле, – слишком много внимания приковано к лицам актеров. Чтобы выступать перед зрителями, надо быть очень уверенной в себе и не стесняться, когда на тебя смотрят. Поэтому я пошла по пути наименьшего сопротивления и все сделала правильно: набрала нужное количество баллов и теперь жду, примут меня или нет в нужный университет. Но все это не помогло мне понять, кем я себя вижу и чем хочу заниматься. Может быть, понимание приходит самой собой: просыпаешься утром, открываешь глаза, и – вот оно! – все понятно. (Я надеюсь, что именно так и будет.)

Может быть, у меня нет четких планов на жизнь, но у меня есть четкий план, как нам выиграть в «Сопротивлении». Под моим руководством мы с Оуэном и Алексом одерживаем убедительную победу, пусть и с минимальным отрывом. Зак снова дуется, от чего сладость победы становится только сильнее. Алекс предлагает сыграть еще раз, потому что он вспомнил, как ему нравится побеждать младшего брата. Мы играем еще одну партию, но Оуэн уже потерял интерес, и на этот раз мы терпим поражение.

– Ну все, поиграли и хватит. А теперь вам, наверное, надо идти, – говорит Зак, пряча самодовольную улыбку.

–Да, нам пора,– соглашается Алекс, потягиваясь и зевая. Он невысокий, но в нем есть что-то такое, что создает ощущение, будто он занимает слишком много места.

– Было весело. Слушай, Натали, – неожиданно обращается ко мне Оуэн, – ты просто обязана пойти с нами на вечеринку к Бенни. В пятницу вечером.

Прежде чем я успеваю сообразить, что ответить, Зак и Люси отвечают вместо меня.

– Да, – говорит Люси.

– Нет, – говорит Зак.

Алекс смотрит на них обоих.

– Вы, ребята, друзья Натали или ее родители?

– И то и другое, – говорю я.

Я знаю, почему Зак сказал «нет». Он считает, что его старший брат, и особенно его друзья – не очень хорошие люди, и поэтому мне не стоит идти с ними на вечеринку, где я совершенно точно буду чувствовать себя некомфортно. И то и другое, скорее всего, правда. Люси же считает, что Оуэн – красавчик, и если он приглашает меня на вечеринку, то мне обязательно надо пойти, и еще – вероятно – ей хочется провести вечер наедине с Заком, не мучаясь чувством вины перед заброшенной подругой в моем лице. Это тоже чистая правда.

Я смотрю на Оуэна.

– Кто такой Бенни?

– Наш друг. Он прикольный. Тебе понравится.

–Хорошо. Я приду.– Я спешу произнести эти слова, пока меня не охватил страх. Мне не верится, что я это сказала. Я не хожу на вечеринки. Я ненавижу подобные мероприятия.

– Дай мне свой номер. Я пришлю тебе адрес и все подробности. – Оуэн достает телефон из кармана. Я практически чувствую, как Люси дрожит от волнения, хотя мы с ней сидим на разных диванах.

Я диктую ему свой номер. Повторяю дважды. Потому что мне очень не хочется упустить эту возможность только из-за того, что Оуэн ошибся в цифрах. Он сразу же присылает мне сообщение: 😎. Меня жутко бесят смайлики в сообщениях, но конкретно сейчас эта самодовольная глупая рожица кажется мне вполне симпатичной.

– Теперь у тебя есть мой номер, – говорит Оуэн. Совершенно без надобности.

Я стараюсь не думать о том, что он кажется мне скучноватым.

– Круто, – отвечаю я.

Ненавижу слово «круто». Но бывает, оно срывается у меня с языка, когда я нервничаю.

Как только Алекс и Оуэн выходят за дверь, Люси хватает меня за плечи и трясет.

– Ты идешь на вечеринку с Оуэном Синклером!

– Ну да.

Мы держимся за руки и с визгом прыгаем на диване. Зак с отвращением глядит на нас – он явно не одобряет. Мы смеемся и снова садимся.

В комнату заглядывает Мариэлла.

– У вас все в порядке?

– Натали идет на вечеринку с Оуэном.

– С Оуэном Синклером?

– Да.

– О боже! – Мариэлла выглядит удивленной, довольной и встревоженной одновременно.

– Вот видите, маме тоже не нравится эта затея, – говорит Зак с торжествующим видом, хотя обычно он ни в чем не соглашается с матерью, и если их мнения вдруг совпадают, он мгновенно меняет свое.

–Не волнуйтесь. Я не собираюсь в него влюбляться,– говорю я, хотя у меня в голове уже проносится вихрь фантазий о нашем будущем бурном романе. (Например, так: мы с Оуэном, держась за руки, входим в кафе, где сидят все мои бывшие одноклассники, которых я недолюбливала в школе, и все они оборачиваются и смотрят на нас. На мне потрясающая кожаная куртка, мои волосы ниспадают мягкими волнами, и кто-то фотографирует, как мы смеемся и пьем кофе, и этот снимок попадает во все социальные сети, потому что в этом сценарии мы с Оуэном не просто влюбленная пара, но еще и местные знаменитости.)

Вечером я долго не могу уснуть, размышляю, ворочаюсь с боку на бок и прихожу к выводу, что правильно сделала, согласившись пойти на вечеринку: я так сильно тревожусь и переживаю по этому поводу, что у меня в голове просто нет места для мыслей о разводе родителей.

4

Патрик Суэйзи и ванные комнаты в чужих домах

Мама подвозит меня к дому Бенни (я до сих пор без понятия, кто такой Бенни). В доме грохочет музыка. Очень громко. Интересно, вызовут ли соседи полицию? А вдруг меня арестуют? Я все еще привыкаю к мысли, что иду в гости к кому-то, кто живет без родителей.

– Ты уверена, что тебе туда надо? – спрашивает мама.

Я все еще жутко злюсь на нее за развод, а еще больше – за то, что она врала мне целый год, но сегодня мой гнев временно поставлен на паузу, чтобы мама могла отвезти меня на вечеринку.

Мне страшно, и мне нужна мама.

Я отвечаю:

– Конечно.

Но не выхожу из машины. Я так разнервничалась, что боюсь, как бы меня не стошнило. Я не знаю, на месте ли Оуэн, но не хочу ему писать и спрашивать. Он сказал, что будет к восьми. Он не сказал «Встретимся уже там» или что-нибудь в этом роде. Он написал только адрес и «Мы будем к 8». Сейчас без пятнадцати девять. Значит, он должен быть там. Но он ничего мне не писал. Не спрашивал, где я. Так что он либо еще не пришел, либо ему все равно, приду я или нет. В любом случае ситуация для меня – заведомо проигрышная.

– Если хочешь, поедем домой, – говорит мама.

Она вечно твердит, что мне надо больше общаться и выходить в люди, и вот я собралась пойти на вечеринку, а она пытается остановить мой порыв.

– Не хочу. – Я сижу, скрестив руки на груди, чтобы мама не заметила, как они дрожат.

–У тебя будет много других вечеринок, – говорит она.

– Я пойду.

– Хорошо.

– Через пару минут.

– Хорошо.

Секунд тридцать мы сидим в тишине, а потом я открываю дверь.

Но я все еще не готова выйти из машины.

– Пока, мам.

– Позвони мне, когда соберешься домой. Я приеду.

– Я возьму такси.

– Мне нетрудно приехать.

– Может быть, я… останусь у Оуэна.

На самом деле я не задумывалась о такой возможности, пока эти слова не сорвались у меня с языка. Неужели я и правда собираюсь переспать с Оуэном? Заняться с ним сексом сегодня ночью? Нет. Это полный абсурд. Мы с Оуэном разговаривали-то всего раз в жизни. Вряд ли мы проведем этот вечер, нежно глядя друг другу в глаза. Не говоря уже о телесном контакте, поцелуях и сексе. И мне вовсе не хочется заниматься с ним сексом. Но для меня важно, чтобы мама поверила, что нечто подобное может произойти. Это первый шаг к тому, чтобы когда-нибудь нечто подобное действительно произошло – чтобы люди смотрели на меня и думали: «Эта девушка наверняка занимается с кем-нибудь сексом».

К тому же мне хочется проверить маму на прочность.

– Знаешь, Натали. Наверное, лучше не надо.

– Мне нужно твое разрешение?

Я не пытаюсь грубить или умничать. Я действительно не знаю. Полтора месяца назад мне исполнилось восемнадцать. Я уже взрослая. Я. Уже. Взрослая. Но я не чувствую себя взрослой. Я чувствую, что до взрослости мне еще как до Луны. То есть номинально я еще подросток, что не может не радовать меня. Мне всегда представлялось, что в подростковые годы я совершу что-нибудь выдающееся. Нет, я не надеялась стать вундеркиндом, но думала о чем-то близком к этому. А теперь у меня почти не осталось времени. Не успею я оглянуться, как мне исполнится двадцать один, и мои достижения никого уже не смогут впечатлить.

Мама поджимает губы.

– Думаю, нет. Конечно, мне хотелось бы знать, где ты и с кем. Потому что мне так спокойнее. Но тебе восемнадцать, а значит, формально ты вольна делать что хочешь и не ставить меня в известность.

– Формально?

– С юридической точки зрения. По закону.

– Но?

– Я не хочу, чтобы моя малышка провела ночь с молодым человеком.

–Не называй меня малышкой. Я все-таки не инфантильный ребенок.

– У тебя появился парень, и теперь мне нельзя называть тебя малышкой. С таким отношением ты никогда не найдешь себе Патрика Суэйзи.

– Патрика Суэйзи уже нет в живых.

– Я знаю, солнышко. Это была аллюзия на «Грязные танцы».

Когда мне было четырнадцать, мама заставила меня посмотреть «Грязные танцы», «Телохранителя» и «Свадьбу Мюриэл», чтобы, как она выразилась, я «поняла ее эмоциональный ландшафт».

– Я поняла, о чем речь. Просто странно, что ты вообще о нем заговорила.

– Если мне нельзя упоминать в разговоре о «Грязных танцах», тогда пристрели меня прямо сейчас, потому что зачем мне такая жизнь?

– Он не мой парень.

– Кто?

– Оуэн. Я тебя предупреждаю на случай, если вы с ним вдруг увидитесь и ты назовешь его моим парнем. Это не так. Совсем не так. Мы даже не друзья. Мы едва знакомы. Если он встретит меня на улице, то, наверное, даже и не узнает.

– Тогда с какой стати ты собираешься у него ночевать? – Мамин голос становится выше на пять октав.

– Сейчас так принято. Никто особенно и не стремится сбиваться в пары. Отношения стали более непринужденными. Люди просто встречаются для удовольствия, когда есть желание и возможность.

Одна из моих суперспособностей: я хорошо притворяюсь, что знаю о чем-то гораздо больше, чем на самом деле.

– Если никто не стремится сбиваться в пары, то что тогда делают Зак и Люси?

– Ведут себя старомодно.

– И что в этом плохого?

– Я уже ухожу.

– Думаю, торопиться не стоит. Для начала хотя бы узнай его фамилию.

– Синклер.

– Оуэн Синклер? Это не он домогался девушки в парке?

Мне пора прекращать разговаривать по телефону в присутствии родителей. Моя мама слишком много знает.

–Нет, не он. Кто-то другой.

Я собираюсь выйти из машины.

Мама прикасается к моей руке.

– Ты меня напугала. Я уже не хочу отпускать тебя на вечеринку.

– Мам, скорее всего, ничего не случится. Я просто хотела расчистить дорогу в твоем сознании. На всякий случай.

– Расчистить дорогу в моем сознании? – Мама улыбается.

Я хмуро смотрю на нее.

– Да.

Она тянет меня обратно в машину, привлекает к себе и целует в щеку.

– Хорошо. Считай, что дорога расчищена.

– Пока, мам.

Захлопнув дверцу, я перехожу через дорогу и слышу, как опускается стекло маминой машины.

– Пока, солнышко. Напиши мне сообщение. Я буду ждать. И не делай ничего такого, чего делать не хочешь. Следи, чтобы тебе ничего не подмешали в напитки. А в остальном веселись, развлекайся!

О боже! Я спешу прочь, пока мама не успела выдать мне вслед еще одну порцию родительских наставлений. Она не торопится уезжать, а значит, будет сидеть и смотреть, как я вхожу в дом.

Приблизившись к дому, я замедляю шаг, стараясь выглядеть увереннее, чем я себя ощущаю. На ступеньках, ведущих к входной двери, сидят двое парней, мне незнакомых. Они поглядывают на меня, когда я подхожу, но не прерывают свой разговор. Надо ли с ним здороваться? Я должна поздороваться. Я представляю, как говорю им «Привет» напряженным и нервным голосом, а они выразительно переглядываются, а потом передразнивают меня, когда я скрываюсь за дверью. Лучше вообще не здороваться. Так безопаснее. Можно было бы притвориться, что я говорю с кем-то по телефону. Но теперь поздно его доставать. Я уже рядом с ними. О боже, а вдруг один из них Бенни?