В моей голове

Нина Кенвуд

В моей голове

© Nina Kenwood, 2019

This edition published by arrangement with The Text Publishing Company and Synopsis Literary Agency

© Нина Кенвуд, 2025

© Татьяна Покидаева, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки

* * *

Посвящается Дэну

1

Никто ни в чем не виноват

Сегодня Рождество. Мы уже пообедали и сыграли в традиционный праздничный «Скрабл» (дополнительные очки за слова на рождественскую тематику), и папа вдруг объявляет, что нам надо поговорить. Судя по его голосу, новости будут не самыми лучшими, и я понимаю, что он либо прочтет мне очередную нотацию о необходимости получить водительские права, либо скажет, что он снова восстановил свой аккаунт в «Твиттере».

– Натали, мне трудно об этом говорить, но мы… расстаемся, – говорит он.

– Кто «мы»?

– Мы с твоей мамой.

– Расстаетесь.

Само слово кажется мне тяжелым и странным.

– Расходимся, – говорит папа, потому что ему всегда надо добить свою мысль, чтобы как можно доходчивей донести ее до собеседника.

В комнату, хрустя яблоком, входит мама. Она поклялась, что в этом году из всех десертов на Рождество позволит себе только фрукты, потому что ей хочется сбросить два килограмма до января, и теперь я понимаю, что это не просто какая-то блажь. Мама готовится к новой, одинокой жизни.

– Значит, вы с папой расходитесь?

Мой тон дружелюбный, немного шутливый. Я даю им возможность признаться, что это шутка. На случай если это и вправду какой-то изощренный прикол, хотя в нашей семье как-то не принято прикалываться друг над другом, особенно если задуманный розыгрыш совсем не смешной и эмоционально травмирующий.

Мама испуганно застывает на месте и, прежде чем заговорить, долго жует яблоко.

Нет, они не расходятся. Они уже разошлись. Глагол надо ставить в прошедшем времени. В общем-то, это не новость. Вернее, новость, но только для меня. Они все решили уже давно. Десять месяцев назад, если точнее.

–То есть как десять месяцев назад?!

Я захлопываю ноутбук, чтобы подчеркнуть свое возмущение. Мне хотелось бы написать, что в минуты, предшествовавшие этому судьбоносному разговору, я занималась чем-то важным и содержательным, но на самом деле я смотрела видео с кошкой, которая пугается собственного отражения в зеркале.

Мама пускается в сбивчивые объяснения. Она вовсе не собиралась сообщать мне эту новость сегодня, вот так, прямо сейчас. Конечно, не собиралась. Ведь сегодня Рождество.

– Помнишь, прошлой зимой папа ездил в командировку?

–Что-то помню, но смутно.

Я хочу поскорее перейти к той части истории, где они объясняют, почему лгали мне целый год. Или к той части, где они объясняют, когда именно разлюбили друг друга и почему я ничего не заметила.

–Смутно? Натали, меня не было целый месяц!– Папа даже как будто обиделся. Он сидит в старом кресле-мешке, которое явно нуждается в новой набивке, так что папа провалился в нем до самого пола, и его колени почти касаются подбородка.

– Конечно, я помню.

Он ездил в Лондон и привез мне кошмарную футболку со слегка перекошенной картинкой с изображением лица принца Гарри. Это наша семейная традиция: если мы едем куда-нибудь за границу, то обязательно покупаем друг другу безвкусные туристические сувениры. Чем страшнее, тем лучше. Теперь я сплю в этой футболке. После зеленой пижамы Слизерина это моя вторая любимая вещь для сна.

– Пока папа был в отъезде, мы подумали о наших отношениях, а когда он вернулся, мы решили… по обоюдному согласию… что нам больше не хочется быть вместе. – Мамины глаза блестят от эмоций, но она сама портит момент, вгрызаясь в яблоко с громким, веселым хрустом.

Все предельно культурно и непринужденно. Попросту невыносимо. Я хочу драмы, криков, слез. Хочу, чтобы кто-то еще, кроме меня, чувствовал себя так, будто его сердце топчут ногами.

– Никто ни в чем не виноват, – резюмирует папа.

Именно так всегда говорят люди, которые чувствуют себя виноватыми.

– Значит, вы все решили еще в феврале?

Я продолжаю надеяться, что просто неправильно их поняла.

– Да, – говорит папа.

– Десять. Месяцев. Назад. – Я произношу это громко, медленно, с расстановкой. Но ощущение нереальности происходящего все равно остается.

– Да, все верно. – Папа ободряюще кивает мне, словно я замечательно справилась со сложной математической задачей.

– Но вы еще почти год жили вместе.

– В разных спальнях, – добавляет мама.

–Ты говорила, это из-за того, что папа храпит.

–Отчасти так и есть, да. И отчасти из-за решения расстаться.

–Но… я подарила вам на Рождество два одинаковых фартука, и вы сказали, что это именно то, чего вы и хотели.

– Ну, нам ничто не мешает носить эти фартуки и сейчас.

– Нет, мешает!

Есть много причин, почему это будет неправильно.

Семья у нас маленькая, но дружная и сплоченная. Взять, к примеру, сегодняшний день. Мы втроем замечательно празднуем Рождество. У каждого из нас есть носок для подарков, мы смотрим «Крепкий орешек», играем в «Скрабл», едим папины фирменные сладкие пирожки и по очереди торжественно открываем подарки. Мы слушаем рождественские песни, надеваем колпаки Санта-Клауса и обязательно делаем смешные фотки. А теперь у меня ощущение, что нашу уютную сахаристую сладость облили уксусом.

Десять месяцев. У меня не укладывается в голове, что все это время они мне врали.

–Мы с твоим папой остаемся друзьями, Натали. Хорошими друзьями. Мы не собираемся вычеркивать друг друга из своей жизни. Просто мы не хотим оставаться мужем и женой.

Похоже, у мамы сложилось ошибочное впечатление, что их с папой дружба станет для меня достойным утешительным призом.

– Я не понимаю. Почему вы не сказали мне сразу? Почему ждали так долго?

Я хотела бы биться в истерике и заливаться слезами, но их спокойствие, как плотное одеяло, гасит огонь моей злости. Возможно, так и было задумано. Главное, чтобы она не устроила сцену. Если мы сохраним спокойствие, ей тоже будет спокойнее. Если не делать из произошедшего трагедии, то и трагедии не будет. Это любимая мамина фраза. Мама повторяет ее каждый раз, когда у меня выдаются плохие дни и мне хочется спрятаться под одеялом, а она уговаривает меня выйти на улицу.

Невероятно, но мама снова пытается откусить яблоко, и я выхватываю его у нее из рук.

– Ты можешь пока отложить свое яблоко? – Я уже почти срываюсь на крик.

Мама садится рядом со мной на диван. Обнимает и гладит по голове, словно я взбудораженный зверек, которого надо успокоить. Мне хочется щелкнуть зубами, вырваться из ее объятий и с воем побежать по улице.

–Мы хотели дождаться, когда ты закончишь учебу. Все-таки выпускной класс, важный год.

–Мы тебя любим, солнышко,– говорит папа, ерзая в кресле. Оно издает неприятный звук, как будто кто-то громко испортил воздух, но мы все делаем вид, что ничего не слышим.

– То есть весь год вы мне врали?

– Не врали. Просто немножечко притворялись. Не вдавались в подробности.

– Оттягивали неизбежное, – поясняет папа.

– Мы с твоим папой отдалились друг от друга.

– Мы хотели быть на сто процентов уверены, прежде чем рассказать все тебе.

– В жизни такое бывает.

– Но нас мучило чувство вины, что мы держим тебя в неведении.

Сразу ясно, что они репетировали эту речь. Может быть, записали ее на бумажке, разбили на реплики, распределили их между собой. Репетировали перед зеркалом. Читали с листа, как сценарий. Я прямо слышу, как мама спрашивает у папы: «У меня получаются грустные интонации?» И он отвечает: «Говори чуть быстрее, чтобы было более естественно. И не забудь ей сказать, что мы останемся друзьями».

– Никто ни в чем не виноват.

Папе не стоило бы повторять эту фразу так часто, если он хочет, чтобы я поверила.

– Мы тебя любим, – говорит мама.

Меня это не утешает. Я их единственный ребенок. Им и положено меня любить.

Я задаю им вопрос:

– А с кем буду жить я?

На самом деле я имею в виду: «Вы хотя бы сражаетесь за меня?»

– С кем сама захочешь, – говорит папа таким радостным голосом, словно вручает мне рождественский подарок.

У нас был совсем другой план. Я собиралась и дальше жить дома, в этом доме, с ними обоими. И когда поступлю в университет на следующий год, и после университета. Я собиралась остаться здесь если не навсегда, то уж точно надолго. На все обозримое будущее. Таков был наш план. Причем план бессрочный.

–Я не хочу никуда переезжать.– Мой голос дрожит, и вместо твердого заявления получается что-то жалкое и плаксивое.

– Солнышко, что бы ни случилось, у тебя всегда будет дом, – говорит мама.

Наверное, она пытается меня утешить, но ее обтекаемая формулировка лишь добавляет вопросов. Что бы ни случилось? А что еще может случиться?!

– Даже два дома, – говорит папа все тем же преувеличенно бодрым голосом.

Зачем мне два дома? Мне не нужно два дома. Дом имеет смысл только в единственном числе.

Я смотрю на родителей, на их одинаковые фальшивые улыбки из серии «ничего не поделаешь, надо как-то смириться с плохими известиями», и мне становится страшно.

Моя жизнь, какой я ее знала, закончилась.

Прямо здесь и сейчас.

2

Мое лицо и другие проблемы

Я была милым ребенком. Это не хвастовство, это чистая правда. Однажды на улице к маме подошла женщина и спросила, не думала ли она, что из меня выйдет прекрасная детская фотомодель.

– Ваша дочь идеально подходит для нашего каталога. У нее эталонная внешность.

Женщина говорила о каталоге для аптечной сети низких цен, а «эталонная внешность», видимо, означала самого обыкновенного ребенка со щербатой улыбкой, так что речь не идет о высокой моде, но смысл в том, что когда-то мое лицо считалось фотогеничным. У меня были блестящие темные волосы. Пухлые, гладкие щечки. Сверкающие карие глаза. (Ладно, я точно не знаю, сверкали они или нет, хотя при правильном освещении, может быть, и сверкали.) У меня были любимые кроссовки, фиолетовые с блестками, и футболка с единорогом. И мое имя как нельзя лучше подходило для хорошенькой маленькой девочки: Натали.

А потом грянуло половое созревание.

Взрослые относятся к подростковому возрасту как к какой-то забавной шутке. Любое упоминание о проблемах этого периода сопровождается ироничными высказываниями и понимающими улыбками. Я не особо задумывалась о грядущем взрослении. Я знала, что на теле вырастут волосы в тех местах, где их не было раньше, и что у мальчиков ломается голос, а девочки начинают носить бюстгальтер и учатся пользоваться тампонами. Но я не думала, что пубертат будет подобен нападению вражеской армии. Мое тело менялось так яростно и устрашающе, что я не знала, как с этим справиться.

Моя детская фигурка превратилась в непонятное нечто с бедрами, животом, выпирающей грудью и многочисленными растяжками. Я даже не знала, что у человека бывают растяжки. Честное слово – не знала, пока они не появились на моем собственном теле. Когда я пыталась загуглить, что это такое, все результаты так или иначе относились к беременным женщинам. Я чувствовала себя настоящим уродом, наблюдая, как по моим бедрам и животу расползаются воспаленные красные линии. Моя кожа напоминала разрисованную граффити стену.

Однажды в раздевалке перед уроком физкультуры моя одноклассница увидела эти кошмарные растяжки. Она спросила, что со мной произошло, и я ответила, что меня поцарапала кошка. Одноклассница широко распахнула глаза, мол, какой ужас. Но она мне поверила, потому что именно так и выглядели мои растяжки – как следы от когтей взбесившейся дикой кошки.

Впрочем, растяжки – это еще полбеды. Можно сказать, совсем не беда по сравнению с прыщами. Сначала это были обычные подростковые прыщики, но их становилось все больше и больше. А потом, практически за одну ночь, они превратились в глубокие кистозные акне. У меня на спине, плечах, шее и на лице образовались твердые подкожные шишки, похожие на рубцы. Это не крутая история и не трагическая эпопея. Это противно. Мне самой было противно. С этой мыслью я просыпалась каждое утро в течение многих месяцев и даже лет.

Мои месячные были обильными и очень болезненными, и как только они начинались, я уже не могла думать ни о чем другом. Я навязчиво проверяла свое нижнее белье, школьное платье, джинсы, постельное белье, диван, сиденье в автомобиле, сиденье в метро – нет ли где красных пятен. Я рассматривала себя со спины в любой отражающей поверхности, которая мне попадалась. У меня была настоящая паранойя, как бы не оставить обличающих следов. Иногда прыщи на плечах лопались, и гной пачкал одежду. Я была грязной и безудержно протекающей отовсюду.

Мне не нравилось мое тело. Для меня оно было позорным бедствием. Я стеснялась выходить из дома без крайней необходимости. Нет, даже не так. Мне было стыдно, что я вообще существую на свете. Я была высокой, нескладной, неуклюжей. Я стала горбиться, чтобы занимать как можно меньше места в пространстве. Мне казалось, что, куда бы я ни пошла, меня все замечают, а мне не хотелось, чтобы меня замечали. Я мечтала превратиться в невидимку. Даже сейчас, когда моя кожа стала гораздо чище, мне неприятно, когда люди смотрят на мое лицо. Меня пугают зрительные контакты. Я чувствую себя голой и беззащитной.

В тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет каждый день в школе был мукой. Вечером в пятницу я чуть ли не плакала от облегчения. Я снимала свои внутренние зажимы, ложилась на кровать, делала глубокий вдох и говорила себе: «Впереди выходные. Можно целых два дня сидеть дома и не общаться ни с кем, кроме родителей». Меня напрягал внешний мир. Я постоянно ждала, что кто-то заметит, какая жуткая у меня кожа, и отпустит какой-нибудь язвительный комментарий. Я всегда носила с собой книгу, чтобы был повод сидеть, низко опустив голову, и никогда не вызывалась отвечать на уроках, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Я отрастила длинные волосы и прятала за ними лицо. Носила косой пробор то справа, то слева, в зависимости от того, какая половина лица больше нуждалась в прикрытии. Старалась садиться подальше от источников яркого света. Потратила не одну сотню часов на просмотр обучающих видео по макияжу для проблемной кожи.

Я никогда не смотрелась в зеркала в школьных туалетах, потому что мне не хотелось встречаться взглядом со сверстницами, но я постоянно носила в кармане маленькое компактное зеркальце и, закрывшись в кабинке, подолгу рассматривала свое лицо – неторопливо, внимательно, без стеснения, – чтобы понять, насколько все плохо. Я не выпускала из рук тюбик маскирующего тонального крема и то и дело замазывала прыщи.

Кстати, акне – это больно. У нас как-то не принято говорить, что прыщи могут быть очень болезненными. У нас вообще не принято говорить о прыщах. Мое лицо, спина, плечи – все жутко болело. Если кто-то случайно ко мне прикасался, я отшатывалась, как ошпаренная. Если я ненароком задевала прыщ на лице, у меня текли слезы. Мне приходилось лавировать и красться по миру, стараясь, чтобы меня не видели, не трогали, а лучше бы и вовсе не замечали.

В тринадцать лет вместе с прыщами у меня появилась новая личность. Напряженная Натали. Тревожная Натали. Закомплексованная Натали. Невротичная Натали. Раньше я такой не была. Собственно, я такой и не была, если говорить по правде. Но такой меня видели люди, значит, именно такой я и стала.

Сейчас мне восемнадцать, и мне до сих пор иногда хочется встать в полный рост и закричать: «Это не настоящая я!»

Все, что я описала выше, было длинным вступлением, чтобы сказать основное: в старших классах я стала очень закрытой и замкнутой. Я и сейчас не особо общительный человек, но тогда я была патологически замкнутой и нелюдимой.

И пока я не избавилась от своих проблем с кожей, пока не встретила Зака и Люси, пока не стала немного жестче, у меня не было никого, кроме родителей.

3

Кое-что неприличное на скамейке в парке

На следующий день после взрыва рождественской бомбы я иду к Заку и вхожу в дом без стука через заднюю дверь. Мы с Заком дружим уже несколько лет, но я до сих пор испытываю тайный восторг от мысли, что могу прийти к нему домой в любое время, без предупреждения. Это, наверное, наивысший уровень дружбы.

– Привет! – говорю я.

– Натали!

Ко мне навстречу с другого конца коридора идет Люси. Люси и Зак теперь официальная пара. Они вместе уже девять месяцев, что в нашем возрасте о-о-очень долго – практически законный брак,– но я все еще не привыкла к такому повороту событий. Когда-то недавно мы были дружной компанией из трех человек – трех равных, трех верных друг другу, но платонических вершин одного треугольника, – а теперь превратились в безумно влюбленную пару (Люси и Зак) и одинокую девочку, которая проводит субботние вечера, фотографируя в зеркале свой затылок, чтобы понять, как она выглядит со спины (я).

Мне приходится каждый раз строить догадки. Сегодня мы просто идем в кино – как всегда, всей компанией – или я порчу людям свидание? Если я открою кому-то из них свой секрет, станет ли он известен сразу двоим? Если они вдруг поссорятся, мне придется решать, на чью сторону встать, и можно ли будет переметнуться, если окажется, что первый выбор был неудачным? Как часто они говорят обо мне, когда меня нет рядом? (Мне претит мысль, что они обсуждают меня друг с другом. И в равной степени претит мысль, что они вообще не говорят обо мне. Мне хотелось бы быть одной из трех главных тем их разговоров, но только при условии, что они рассуждают о моей искрометной личности.)

За спиной у Люси появляется Зак – он скользит по полу в одних носках. Зак – эталон, по которому я измеряю других парней. Его вежливые манеры, его рассудительность, его голос, рост, худоба – именно такими и должны быть мальчишки. К тому же он единственный мальчик, с которым мне удалось по-настоящему подружиться, и самый лучший из всех моих знакомых.

Люси подходит и обнимает меня.

– Вот же блин, – говорит она.

Вчера вечером я рассказала ей о разводе родителей.

Люси – мастер дружеских объятий и мой самый любимый человек на свете. Я смотрю на нее, и мне сразу становится легче.

– Мне очень жаль, – говорит Зак.

Я молча киваю. Мне хотелось бы заявить, что я не нуждаюсь в сочувствии, но вообще-то мне нравится, когда меня жалеют друзья. Тем более по такому серьезному поводу. Во-первых, это означает, что у меня есть друзья, которым я небезразлична. Для меня – человека, у которого долгое время не было друзей,– это очень многое значит. Во-вторых, «мои родители разводятся» – это нормальная и приемлемая проблема, уж точно не такая постыдная, как проблема из серии «у меня воспалился очередной прыщ, такой уродливый и огромный, что один его вид вгоняет меня в депрессию, так что сегодня я целый день сижу дома и даже не собираюсь вставать с постели».

Пока мы стоим в коридоре, Мариэлла, мать Зака, выбегает из кухни и тоже обнимает меня.

–Милая, как у тебя настроение? Зак мне рассказал о твоих родителях. Но ты не волнуйся. Все будет хорошо. Главное, никого не винить. Отношения – сложная штука. Мы с Солом сами были на грани развода раза четыре, если не больше. Просто чудо какое-то, что мы до сих пор вместе.

Мариэлла – болтушка, каких поискать.

– Мам, не надо, – говорит Зак, вклинившись между нами, как будто этого будет достаточно, чтобы заставить ее замолчать.

– Беги, Натали, – шепчет мне Энтони, младший брат Зака, проходя мимо с огромным стаканом шоколадного молока «Мило». У Зака три брата – неудивительно, что в их семье «Мило» закупают в огромных количествах.

Я смеюсь и отталкиваю Зака, чтобы еще раз обнять Мариэллу. Мне кажется, что из нас двоих (меня и Люси) меня она любит сильнее, и эта мысль меня радует. Может быть, я не вышла на первое место для Зака, но зато я любимица Мариэллы.

Я стала зависима от одобрения взрослых.

Дом Зака намного больше и роскошнее нашего. Семья Зака гораздо богаче моих родителей и семьи Люси, хотя мы никогда это не обсуждаем. Все и так очевидно. Это чувствуется во всем: и в обстановке дома, и в том, что родители Зака имеют возможность оплачивать частную школу для всех своих сыновей, и в том, что Зак всегда предлагает смотреть кино в зале с IMAX 3D – даже самые плохие фильмы, на которые мы ходим, исключительно чтобы поржать.

В его доме есть комната, которую они называют игровой гостиной – этот термин я раньше встречала только в американских книгах и фильмах и ни разу не слышала, чтобы его употребляли у нас в Австралии. Там стоит огромный телевизор с несколькими игровыми приставками, два старых кожаных дивана и ничего больше. Мариэлла специально выделила эту комнату для мальчишек, потому что она не любит, когда ее сыновья тусуются в общей семейной гостиной.

–Когда слишком много мальчишек-подростков сидят в одной комнате слишком долго, там появляется запах, и его уже ничем невозможно вывести,– говорит Мариэлла. Не знаю, так это на самом деле или нет, но звучит вполне правдоподобно. И уж кому знать об этом, как не ей, матери четырех сыновей. К тому же в игровой действительно пахнет – терпким дезодорантом, потом и едой.

В игровой комнате Люси садится рядом со мной. Зак устраивается отдельно, на другом диване. Я догадываюсь, что это продуманная стратегия. Им не хочется подчеркивать свою близость в свете известий о грядущем разводе моих родителей. Дело в том, что когда-то мы с Люси были парочкой неразлучных подружек, а Зак всегда оставался чуть-чуть в стороне. А потом у них с Люси случилась любовь, и теперь уже я оказалась как бы третьей лишней.

Люси кладет голову мне на плечо. Ее волосы щекочут мне щеку.

– И что теперь будет с твоими родителями?

– Папа переезжает.

–Ого, как-то быстро! – удивляется Зак.

– Ну, если учесть, что они решили расстаться почти год назад, то вовсе даже не быстро. Наоборот, с запозданием.

– Где он теперь будет жить? – спрашивает Люси.

–Снял квартиру. В Порт-Мельбурне.

Мне трудно представить, как папа будет жить совсем один в съемной квартире. Так живут молодые. А не сорокасемилетние мужчины, которым нравится играть в шахматы, готовить паэлью и петь в хоре. Хотя, может быть, именно так они и живут. Папа теперь холостяк. Он будет знакомиться по интернету, и мне придется выдерживать мучительные беседы с чередой вежливых женщин, которым я совершенно неинтересна и которые неинтересны мне. Мне придется фотографировать папу, чтобы у него были нормальные фотки для сайта знакомств; фотки, где он не похож на серийного убийцу (это очень непросто, потому что папа никогда не улыбается на фотографиях), и проверять его анкету, нет ли там орфографических ошибок, ведь ему больше не к кому обратиться за помощью. Я прямо вижу свое ближайшее будущее: я редактирую анкеты родителей для сайтов знакомств, а потом утешаю обоих, когда кто-нибудь ранит их чувства или, еще того хуже, выманит у них огромные суммы денег.

Зак открывает пакет с шоколадным печеньем и, набив рот, произносит:

– Можете что угодно говорить о моей маме, но я хотя бы уверен, что она не стала бы скрывать от детей такое серьезное решение.

Это правда. Мариэлла расскажет тебе даже больше, чем ты хочешь знать. Она рассказала нам с Люси о мужчине, с которым жила до знакомства с Солом («Он оставлял обрезки ногтей прямо в раковине, и если это не признак социопата, то я даже не знаю, как это назвать».) О том, как однажды ее поймали на магазинной краже («Мне было двенадцать лет, и моя двоюродная сестрица обещала отвлечь продавца, но она его не отвлекала, и поэтому мы с ней до сих пор не общаемся».) О том, как она видела призрака («Старуха с белыми волосами стояла в изножье нашей кровати, но я ее не испугалась, потому что откуда-то знала, что ее ярость направлена исключительно на мужчин, так что если кому-то и грозила опасность, то только Солу».)

– Моя мама никогда не ушла бы от папы. И ему не дала бы уйти, – говорит Люси.

Это тоже правда. Прежде чем решиться развестись с мужем, мама Люси прожила бы полвека в несчастливом браке, потому что развод – это всегда поражение и неудача, а таких слов попросту нет в ее лексиконе. Это не я придумала, она сама так говорит. Каждое утро перед завтраком мама Люси пробегает десять километров, а еще она носит футболку с надписью «Не останавливайся, даже если устал. Остановишься, когда сделаешь дело», выполненной очень ярким и агрессивным шрифтом. Мама Люси работает по шестьдесят часов в неделю – управляет собственной юридической фирмой. «Моя маленькая чемпионка дискуссионного клуба и будущий адвокат» – так мама Люси представляла ее своим знакомым, когда Люси исполнилось двенадцать лет и она даже еще не вступила в школьный дискуссионный клуб.