В моей голове

Я пытаюсь неловко протиснуться мимо них к двери. Они даже не смотрят на меня и продолжают что-то обсуждать.

Дверь распахнута настежь. За ней – длинный коридор с грязной ковровой дорожкой – то ли серой, то ли коричневой, то ли синей – и грохот музыки. Я иду по коридору, заглядываю в пустые комнаты (неопрятная спальня с незастеленной кроватью, к которой прислонены три гитары; еще одна спальня со стопкой грязной посуды на тумбочке и плакатами на стенах – это явно какие-то рок-группы, но я их не знаю) и наконец добираюсь до просторной гостиной, в которой полно народа. Люди сидят на диванах и в креслах-мешках. Двойные двери, выходящие на задний двор, тоже открыты, и я вижу там еще больше людей, которые курят обычные и электронные сигареты. Но Оуэна среди них нет. Все вокруг выглядят очень взрослыми, хотя я точно знаю, что большинство из присутствующих не намного старше меня. Всего на год или два.

Я топчусь на пороге и чувствую себя идиоткой. Десять долгих мучительных секунд я старательно изображаю непринужденную расслабленность и отчаянно вглядываюсь в лица гостей, ищу Оуэна или Алекса, а затем иду в ванную и запираю дверь на задвижку.

Я сажусь на унитаз и играю в игру на своем телефоне, пока батарея не разряжается до сорока процентов (я забыла зарядить телефон перед выходом, типичная ошибка новичка). Я выключаю игру, потому что не хочу остаться без связи на целый вечер. Надо написать Оуэну. Возможно, он где-то здесь, просто я его проглядела. Но я не могу заставить себя вернуться в гостиную. Как у людей получаются такие вещи? Как они входят в комнату, где одни незнакомцы, и прямо с ходу вступают в беседу? Даже если бы я смогла притвориться, что меня это не напрягает, мне все равно было бы неловко. Я понятия не имею, как взаимодействовать с этими людьми, которые все друг друга знают, вместе учатся в универе и чувствуют себя абсолютно комфортно в своей компании. Кто я для них? Какая-то непонятная странная школьница, которая только читала о вечеринках, но сама никуда не ходила.

От волнения я вспотела. Я отрываю два куска туалетной бумаги и кладу их под мышки, чтобы на платье не осталось пятен от пота. Это дешевое платье из узорчатой ткани я купила в обычном универмаге, хотя с виду оно напоминает винтажное из девяностых. Я купила его, потому что на манекене оно выглядело струящимся и воздушным, и еще мне понравились симпатичные пуговки спереди, но на мне оно смотрится как-то совсем не воздушно. К тому же оно жутко колючее и слегка перекошено на левой груди. Хотя пуговки действительно симпатичные.

Кто-то стучит в дверь ванной комнаты, но я молчу. Ручка дергается, человек убеждается, что дверь заперта, и стучит снова. Я кричу:

– Занято. Извините.

Я слышу удаляющиеся шаги.

Мне очень хочется позвонить маме и попросить, чтобы она меня забрала, но я не стану. Каким бы мрачным ни выдался этот вечер.

Я открываю шкафчик над раковиной и смотрю, что там есть. Просто мне больше нечем заняться. Панадол. Мазь от грибка ногтей. Противозачаточные таблетки. Тюбик зубной пасты без колпачка. Паста вытекла прямо на полку. Поливитамины. Зубной эликсир. Презервативы. Много презервативов. Какие-то таблетки, похожие на антидепрессанты. Я закрываю шкафчик. Мне становится стыдно, что я без спросу роюсь в чужих вещах.

Сама ванна большая, но грязная, как будто ее не мыли несколько месяцев. Я кладу на дно чье-то влажное полотенце и сажусь в ванну, потому что мне кажется, что сидеть в ванне не так противно, как на унитазе. Я вижу несколько темных волосков, прилипших к когда-то белому бортику. В мире нет ничего отвратительнее, чем ванные комнаты в чужих домах. Я сижу долго. По всем ощущениям – целую вечность, но, скорее всего, минуты две, не больше. Жду, когда что-нибудь произойдет. Я представляю, как встаю, поскальзываюсь, ударяюсь головой о край ванны… и меня найдут только завтра, когда уже будет поздно спасать. Это будет печальная смерть – в грязной ванне в доме у незнакомого человека.

Из коридора доносятся громкие голоса, взрывы смеха, звон бутылок в пакетах. Как я понимаю, пришли еще гости.

– Всем привет!

– Какие люди!

–Ну наконец-то!

– Привет, братан!

Я узнаю голос Оуэна и чувствую такое облегчение, что все во мне растекается киселем, и я прислоняюсь плечом к бортику грязной ванны.

В дверь снова стучат, кто-то дергает ручку.

Из-за двери доносится голос:

– Не хочу показаться грубым, но здесь уже очередь из желающих отлить.

–Какая-то девчонка сидит там уже полчаса,– говорит кто-то еще.

–Скоро придется мочиться в раковину на кухне,– добавляет кто-то третий.

Зачем мочиться в раковину на кухне, если можно спокойно мочиться в саду? Иногда люди просто не думают головой.

Я встаю, не зная, что делать. Убираю из подмышек туалетную бумагу и спускаю ее в унитаз. О чем тут же жалею, потому что теперь эти люди за дверью подумают, будто я все это время просидела на унитазе.

Я отпираю дверь, осторожно приоткрываю и выглядываю наружу. На меня смотрят шесть человек. Шесть парней. Оуэн. Алекс. И еще четверых я не знаю.

– Натали! – говорит Оуэн.

Похоже, он очень доволен собой, что запомнил, как меня зовут.

Алекс протискивается вперед.

– У тебя все нормально?

Я никогда в жизни не видела Алекса таким встревоженным.

– Да, все нормально. И я не сидела здесь полчаса. Минут десять, от силы. Мне нужно было уединиться. В тишине. Чтобы поговорить по телефону. Извините. – Я сама понимаю, как глупо это звучит, и чувствую, что краснею.

Все шестеро продолжают смотреть на меня. Нужно освободить ванную, но это значит, что мне придется вернуться на вечеринку. Я застываю на месте, не желая покидать свой островок безопасности.

Оуэн делает шаг вперед, толкает дверь и заходит в ванную.

– Отвернись, – говорит он.

– Зачем?

– Мне уже невтерпеж.

Он встает перед унитазом и расстегивает молнию на ширинке. Я приличная девушка и единственный ребенок в семье, мне никогда не приходилось делить ванную с братьями, и поэтому я ни за что не могу оставаться в одной комнате с парнем, справляющим малую нужду. Кроме того, это не то действие, которое молодой человек совершает на глазах у девчонки, с которой собирается целоваться, так что мои фантазии о вероятном бурном романе с Оуэном Синклером стремительно отдаляются от реальности. Или Оуэн Синклер настолько уверен в собственной неотразимости, что может позволить себе мочиться в присутствии девушки, которую намерен поцеловать, не опасаясь, что девушке будет противно?

Я выскальзываю в коридор, прохожу пять шагов и опять замираю в растерянности. Куда мне идти? На этот раз меня выручает знакомое лицо – Алекс загружает пиво в холодильник на кухне. Я топчусь рядом, позабыв, что мне следует опасаться его. Он больше не тот человек, которому нельзя доверять. Теперь он мой спасательный круг, мой страховочный трос. Пресловутая соломинка, за которую можно схватиться.

– Что ты делала в ванной? – спрашивает у меня Алекс.

– Я же сказала. Говорила по телефону.

– Ты точно не пряталась?

– Точно.

–Хорошо. А то мне показалось, будто ты все-таки пряталась.

– Я не пряталась.

–Ладно.– Он уже закрыл холодильник и теперь машет кому-то в гостиной.

Оуэн выходит из ванной и проводит рукой по волосам, так что сразу становится ясно: он в курсе, какие роскошные у него волосы. Странно смотреть на кого-то и знать, что этот кто-то, скорее всего, очень тщеславен и только что помочился практически у тебя на глазах, – и все равно чувствовать к нему влечение.

– Ты как? Веселишься? – спрашивает он меня.

Я отвечаю:

– Ага.

–Круто,– говорит Оуэн и смотрит поверх моего плеча, явно выискивая кого-то получше.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. И что теперь? Мы продолжим беседу? Оуэн выходит из кухни в гостиную.

Я иду следом за ним, но как бы сама по себе. Вижу в дальнем углу свободное кресло-мешок. Сажусь. Улыбаюсь, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. Жду возможности завязать разговор. Но вряд ли мне светит такая перспектива, в том числе и потому, что мое кресло втиснуто в самый дальний угол и его наполовину загораживает стеллаж, так что меня не особенно-то и видно.

Я достаю телефон и делаю вид, будто пишу сообщение. Набираю в поисковике:

🔍 Как общаться с людьми на вечеринках|

Читаю советы. Рукопожатие при знакомстве не должно быть слишком вялым или же слишком крепким (я мало что знаю о вечеринках, но нынешнее мероприятие явно не относится к той категории, где принято пожимать друг другу руки). Задавайте вопросы, интересные собеседнику (здесь не объясняется, как понять, какие вопросы будут ему интересны). Улыбайтесь и смейтесь, когда это уместно (тут я испытываю приступ паники: а вдруг я всю жизнь смеялась и улыбалась, когда это неуместно, и просто об этом не знала?).

Заряда осталось тридцать процентов, и я неохотно убираю телефон в карман. Чтобы в экстренном случае была возможность позвонить. Хотя, может быть, в доме найдется зарядка. Вот, кстати, и повод начать разговор, если я выясню, кто такой Бенни, а потом попрошу одолжить мне зарядку, и, возможно, мы и дальше будем беседовать, и я задам ему несколько по-настоящему интересных вопросов, и у нас все получится. Может быть, у нас с Бенни даже случится любовь.

Я возвращаюсь на кухню. Кто-то пролил кока-колу на банкетку. Я беру тряпку и вытираю банкетку насухо. Выбрасываю пустые пивные бутылки в мусорное ведро и задумчиво смотрю на гору грязной посуды, и в этот момент в кухню входит Алекс.

– Ты что, затеяла тут уборку?

Он смеется.

– Просто вытерла пролитую колу, – объясняю я.

Алекс становится серьезным.

– У тебя точно все хорошо?

– Да.

– Тебе вовсе не обязательно здесь оставаться. – Алекс садится на банкетку, которую я только что вытерла, и я стараюсь не заводиться по этому поводу.

– Это как понимать?

– Вечеринки – явно не твоя тема.

– Кто это сказал?

– Ты сама.

– Я такого не говорила.

– Говорила. Примерно полгода назад. Ты говорила, что на дух не переносишь шумные вечеринки и ненавидишь почти всех людей за редким исключением.

Да, я могла бы такое сказать. В смысле, это отчасти правда, но это еще и отличная фраза, которая всегда послужит тебе оправданием, чтобы лишний раз не выходить из дома. По каждому тесту, который я прохожу в интернете, получается, что я классический интроверт, и для меня это огромное облегчение, как будто я получила письменное разрешение избегать всех и вся. Тебе и не надо стремиться к общению с людьми, потому что ты интроверт, – вот как я это понимаю.

– Я передумала, – говорю я.

– Правда?

– Да. Теперь я люблю вечеринки. И людей, – произношу я самым жизнерадостным голосом.

– И что же заставило тебя передумать?

– Я стараюсь быть непредвзятой и открытой всему новому. Это мое новогоднее обещание, – говорю я.

Это неправда. Мои настоящие новогодние обещания: научиться рисовать стрелки на глазах, прочитать за год сто книг и разобраться со всеми своими проблемами (эмоциональными, физическими и ментальными) до поступления в университет.

– До Нового года еще четыре дня, – улыбается Алекс и делает то, что в советах «Как общаться с людьми на вечеринках» обозначено как «теплый и доброжелательный зрительный контакт».

– Я решила начать заранее, – говорю я, стараясь не прерывать этот контакт, но это очень непросто, потому что мое сердце колотится как сумасшедшее.

– Мудрый подход, – замечает Алекс.

Вдруг он перестает улыбаться и глядит на кого-то у меня за спиной. Я оборачиваюсь и вижу Ванессу Нгуен, его бывшую девушку. Она училась в моей школе, на класс старше меня. Теперь она изучает изящные искусства в Викторианском колледже искусств, у нее пирсинг в носу и татуировка в виде птицы на запястье. Она очень крутая. Мне такой никогда в жизни не стать. Они с Алексом встречались несколько лет в старших классах.

– Привет, Несс, – говорит Алекс, и его голос становится напряженным.

Наверное, он до сих пор в нее влюблен.

– Привет, Ванесса, – говорю я, потому что хочу показать Алексу, что я вовсе не ненавижу людей.

– Привет, – отвечает она несколько неуверенно.

Сразу ясно, что она смутно помнит меня в лицо, но понятия не имеет, кто я такая.

– Как жизнь? – спрашивает Ванесса у Алекса.

Я должна уйти, чтобы дать им возможность пообщаться наедине, но мне некуда идти, и к тому же я пришла в кухню первая.

– Нормально. Как у тебя?

– Как всегда, много дел. Ты же знаешь.

– Ага. Ты все еще работаешь в том баре?

– Нет, я уволилась.

– Правильно. Их менеджер – настоящий урод.

– Урод – не то слово. Откуда вы двое друг друга знаете?

До меня даже не сразу доходит, что Ванесса обращается ко мне и Алексу. Это странный вопрос – как будто мы с Алексом вместе, как будто история нашего знакомства и правда имеет какое-то значение.

Я нервно смеюсь.

– Натали дружит с Заком. Ты наверняка видела ее у меня дома, – говорит Алекс.

– Точно! А я все думаю, откуда мне знакомо твое лицо.

Я не знаю, что на это ответить. Вообще-то мы с ней учились в одной школе. Но я придерживаюсь своего фирменного стиля общения и ничего не говорю.

– Ладно, пойду поздороваюсь с Джеки. Поговорим позже. – Ванесса на миг прикасается к руке Алекса и покидает кухню.

Как только она уходит, он шумно вздыхает.

Я сажусь на банкетку рядом с ним.

– Вы с ней остались друзьями?

–Не совсем. Или да, мы остались друзьями, но все как-то странно.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Чего жаль?

– Ты увидел ее, и тебе стало грустно.

– Нет. Мне не грустно. Я… – Он умолкает, не договорив.

Я вопросительно смотрю на него.

Он сидит, скрестив на груди руки, словно не собирается ничего говорить, но потом произносит:

–Ну да. Чуть-чуть грустно.

– Да уж, невесело.

–Но я не хочу ничего возвращать. Не хочу. Просто мне… я не знаю. Все как-то странно.

Алекс начинает дергать ногой, и я кладу руку ему на колено, чтобы он перестал. И только потом, когда я убираю руку, до меня вдруг доходит, что раньше я никогда не прикасалась к нему. Мне становится ужасно неловко. Мы не в тех отношениях, чтобы я так запросто трогала его за ногу.

Он смотрит на меня так, будто думает о том же самом.

– Зак тоже вечно дергает ногой. Меня это бесит, – говорю я, потому что мне хочется объясниться.

– Наверное, это у нас семейное, – улыбается Алекс.

– Или Зак просто подражает старшему брату.

– Даже страшно подумать, чему еще он от меня научился.

–А что, по-твоему, самое лучшее в том, что у тебя есть три брата?

Я задала этот вопрос, потому что он кажется мне интересным. И еще потому, что я часто задумываюсь, как много, наверное, потеряла, не имея ни братьев, ни сестер. Может, я стала бы совершенно другим человеком, будь у меня старшая сестра, на которую я могла бы равняться, или младший брат, который равнялся бы на меня.

В ответ Алекс морщится.

– Мне действительно интересно, – говорю я. – Потому что я единственный ребенок в семье.

– Ты никогда не бываешь один.

– А что самое худшее? – Кажется, у меня получается задавать интересные вопросы.

– Ты никогда не бываешь один.

–Ха-ха. Очень смешно.

–Просто… иногда они занимают так много места в моей жизни, что я боюсь, что в ней уже не останется места для кого-то еще. И я за них беспокоюсь. С Заком все хорошо, он умный парень, и у него есть ты и Люси. Но я подозреваю, что Энтони обижают в школе, а Гленн считает себя неотразимым, и, когда он станет старше, у него может реально снести крышу. – Он растерянно умолкает и, кажется, сам удивлен своим словам.

Я никогда в жизни не слышала, чтобы Алекс говорил о подобных вещах. И я никогда не сидела так близко к нему. Когда он улыбается, у него вокруг глаз собираются морщинки. У него очень густые кустистые брови. Точно такие же были у Зака, пока Люси не начала их выщипывать.

– Мои родители собираются разводиться.

Даже не знаю, зачем я это сказала.

Он отвечает:

– Я знаю. Слышал, как Зак и Люси обсуждали это. Мне очень жаль. Я всегда думал, что твои родители – идеальная пара.

– Ты с ними знаком?

– Нет. Но мама так много говорит о тебе и о них, что мне кажется, будто я знаю их лично.

–Они расстаются по-дружески, без скандалов и криков. Без ссор из-за денег или дележа имущества, – вздыхаю я. – Все очень культурно.

– Это хорошо.

– И судиться за опекунство им не надо – мне восемнадцать, я уже не ребенок.

– Да, так гораздо проще.

– И я совсем не страдаю по поводу их развода.

– Вообще идеально.

– Да. Идеально. У них будет идеальный развод.

Я стараюсь изобразить взрослый ироничный смех, но получается что-то вроде икоты со всхлипом. Я прикрываю рот рукой и чувствую, что сейчас разревусь. Вообще-то я редко плачу. И никогда – на людях. Даже в тот раз, когда какой-то парень в метро сказал мне громко, на весь вагон: «У тебя что-то на лице», и все обернулись в мою сторону, и я вытерла щеку, решив, что испачкалась арахисовым маслом. А потом тот же парень добавил: «А, это прыщ. Я думал, там что-то прилипло», причем в тот день я едва не опоздала к началу уроков, потому что потратила почти сорок минут, замазывая прыщи тональным кремом, и мне казалось, что у меня с лицом все в порядке.

И я уж точно не собираюсь реветь сейчас, на этой вечеринке.

– Эй, ты чего? – Алекс прикасается к моей руке. Он встревожен и даже как будто немного испуган. Наверное, переживает, что ему придется весь вечер возиться с плаксивой и жалкой подругой своего младшего брата.

Вот теперь я действительно плачу. Я закрываю лицо руками, пытаясь сдержать слезы.

– Все нормально, – говорю я, но сразу понятно, что это неправда.

Что происходит? Я не расплакалась, даже когда родители соизволили сообщить мне эту новость. Наверное, все из-за слова «развод». Я впервые произнесла его вслух, хотя постоянно об этом думала. Если родители решили расстаться, значит, развод неминуем.

Я по-прежнему закрываю лицо руками. Хочется спрятаться в ванной, но мне невыносима сама мысль о том, что меня опять будут оттуда вытаскивать.

Алекс вновь прикасается к моей руке, придвигается ближе ко мне и шепчет:

– Ты, наверное, еще не знаешь, но на вечеринках не принято плакать.

Я издаю беззвучный смешок.

– Я не плачу.

Я вытираю щеки и делаю глубокий вдох. Возьми себя в руки. Когда я плачу, мой нос краснеет и опухает, и сопли текут из него, как из крана. Глаза тоже краснеют и опухают. И начинает болеть голова. Слезы не приносят мне облегчения.

– Да, я вижу, что ты не плачешь. Просто предупреждаю на всякий случай.

Его рука так и лежит на моей руке. Я не хочу, чтобы он ее убирал. Сосредоточившись на этой мысли, я перестаю плакать, потому что это новое для меня ощущение и мне хочется в нем разобраться.

Я знаю Алекса уже много лет, но никогда не испытывала к нему никакого влечения. По крайней мере, осознанного влечения. У него волосатая грудь (однажды я видела, как он шел из ванной практически голым, с одним полотенцем на бедрах). Он любит футбол. Его щеки всегда зарастают густой темной щетиной, а иногда – бородкой, которая выглядит очень неаккуратно. Он на год старше меня. Невысокий. Любит ходить на вечеринки. Я ни разу не видела, чтобы он что-то читал или держал в руках книгу. Он совсем не похож на Зака. Раньше я бы с уверенностью сказала, что для меня это явные минусы.

Я смотрю в стену и жду, когда высохнут слезы и пройдет само желание плакать. Потом поднимаю глаза. Алекс убирает руку с моей руки, и я готова расплакаться снова, лишь бы он вернул руку на место.

– Тушь у меня не потекла?

Да, я не люблю, когда люди смотрят мне прямо в лицо, но мне надо знать, насколько все плохо.

– Не потекла.

– Ты даже не посмотрел толком.

Он наклоняется ближе ко мне.

– Тушь не потекла.

Мы долго смотрим друг другу в глаза (ну ладно, всего пару секунд, но для меня это целая вечность). Я жутко смущаюсь и чувствую себя до смешного ранимой и беззащитной с моим красным распухшим носом и бугристой кожей, но мне не хочется отводить взгляд.

Я спрашиваю:

– А что еще мне надо знать о вечеринках?

–Ну, на любой вечеринке есть парень, который напивается в хлам раньше всех и творит что-то такое, за что потом ему будет стыдно. И парочка, затевающая скандал у всех на глазах. И громогласный всезнайка, который не может заткнуться и бесит всех.

– И кто есть кто на сегодняшней вечеринке?

– Парень, напившийся в хлам… – Алекс на миг умолкает и смотрит в окно. – Это Бенни… Он в красной футболке.

Парень в красной футболке, на которого указывает Алекс, поставил себе на голову пластиковое ведро и с выражением искреннего восторга кричит: «А теперь наполняйте его водой». Стало быть, это Бенни. У нас с ним точно не случится любовь.

Я говорю:

– Да, похоже на то.

– Пара, которая затевает скандал? – Алекс осматривает задний двор и качает головой. – Они, наверное, в гостиной. Но ты их сразу узнаешь, когда увидишь. Анника – рыжая. Джес – в узких черных джинсах. Оба очень громкие.

–Кажется, я их видела. Они ругались из-за рождественского подарка.

– Это только начало. Потом они вспомнят, что изменили друг другу прошлой зимой. В одну и ту же ночь.

– Жесть.

– Вот такая история, – добавляет Алекс.

– Как все сложно.

– А громогласный всезнайка… Ну, с ним все просто.

– Погоди, я сама угадаю. – Я смотрю в окно на задний двор. – Это он.

Я указываю на парня в футболке с надписью «Анархия». Он что-то с жаром вещает, энергично размахивая одной рукой, а в другой держа бутылку пива.

– Точно. Он любит рассуждать о теории заговора, спорить о политике и объяснять людям, почему музыка, которая им нравится, – полный отстой.

–Какая прелесть.– Я отворачиваюсь от окна, мы улыбаемся друг другу, и, кажется, Алекс, собирается сказать что-то еще, но тут Оуэн кричит нам снаружи:

– Эй, Алекс и Натали!

Мы отодвигаемся друг от друга, и я поднимаюсь с банкетки. Ноги немного дрожат.

– Идите к нам! – кричит Оуэн.

И вот я уже по-настоящему участвую в вечеринке.

Мы выходим во двор и садимся на хлипкие складные стулья. Народ вокруг спорит о существовании инопланетян и с чем лучше есть круассаны. Я постепенно расслабляюсь. Мне уже и не верится, что недавно я пряталась в ванной. Я искренне сочувствую той зашуганной Натали, которая была здесь час назад, – вот неудачница! Теперь я богиня на шатком стуле, сижу и делаю вид, будто пью пиво.

5

Я никогда не…

Я сижу во дворе минут двадцать, время от времени вклиниваюсь в разговоры и наблюдаю, как Оуэн становится все пьянее и развязнее. В какой-то момент он оборачивается ко мне и подмигивает. Я притворяюсь, что ничего не заметила. Ненавижу, когда мне подмигивают.

Алекс подходит и спрашивает, не принести ли мне еще пива. Потом подходит еще раз и интересуется, не замерзла ли я. Оба раза я улыбаюсь и качаю головой.

Я не помню, как получилось, что речь зашла об играх в больших компаниях и кто-то предложил сыграть в игру с алкоголем, когда проигравшие в каждом раунде пьют что-нибудь алкогольное. Я никогда не играла в такую игру и даже не видела, как в нее играют другие, так что мне интересно. Я сажусь поудобнее и готовлюсь смотреть. Чувствую себя антропологом на выезде.

Игра называется «Я никогда не». Каждый по очереди называет что-то такое, чего никогда не делал, а все остальные, с кем это случалось, должны будут выпить. (Минут пять все спорят и гуглят, кто именно должен пить: тот, с кем такое случалось, или тот, с кем не случалось. Каждый уверен, что он точно знает, как надо.)

– Я никогда не… не блевал на лужайке у дома родителей.

– Я никогда не… не целовалась больше чем с пятью парнями за один вечер.

– Я никогда не… не смотрел порно в компании с друзьями.

– Я никогда не… не напивалась настолько, чтобы отрубиться голой на диване в гостях.

Почти все откровения, как и следовало ожидать, связаны либо с выпивкой, либо с сексом, и каждый ход сопровождается громкими возгласами и смехом в адрес тех, кто не пьет и кто пьет. Я ставлю свою бутылку на землю, чтобы обозначить, что наблюдаю, но не участвую. На самом деле мне быстро становится скучно (игра совсем не такая веселая, как мне представлялось), и я снова жалею, что забыла зарядить телефон перед выходом, сейчас он бы мне пригодился, и тут Оуэн легонько стучит меня по плечу.

– Твоя очередь.

– В смысле?

– Твоя очередь говорить «Я никогда не…».

– Блин.

Все смотрят на меня. Ванесса выгибает бровь (прекрасную, эталонную бровь: такие брови следует изучать как образчик недостижимого идеала). Алекс сочувственно мне улыбается, мол, я знаю, что ты все испортишь, но это не страшно.