Сущность гностицизма и его отношение к католическому догмату. Историко-догматическое исследование

Несмотря на сильные религиозные акценты, неоплатонизм также не выходит за пределы натурализма; он хотел завершить античную философию и религию, и он раскрыл их невозможность. Бежав от мира, он впал в варварство (Гарнак).

3. Заслуживает краткого упоминания еще одна, третья попытка: культ Митры. [55] Здесь достаточно обнажить основную структуру его главных мыслей. По Плутарху, [56] Митра стоял как посредник между Ормуздом, богом добра и света, и Ариманом, богом зла и тьмы. Тиле-Герих пишет о нем: «Он есть светлое небо днем и ночью, личностно понимаемый бог, который приносит свет во все времена и во всех явлениях». [57] Как бог солнца, рожденный из скалы тверди, он приходит на Запад. В начале мирового развития он, по сказанию, закалывает первобыка. Это убиение вызывает к бытию богатую природную жизнь, все плодородие и естественное развитие. Митра есть, таким образом, принцип жизни и плодородия. Он одновременно, однако, и защитник морали, который борется со светлым началом против зла. [58] Он сопровождает душу после смерти вверх через семь планетных миров, у врат которых следует умилостивить злых духов.

Натуралистически-космологический характер вытекает особенно отчетливо из изображений на культовых картинах. Мы находим там огонь под видом льва, духа земли под видом змеи, воду, символизируемую кувшином, дующие ветры – мифологическими фигурами. Далее, к постоянно повторяющимся мотивам принадлежат солнце, луна, семь планет и зодиакальный круг. Кюмон-Герих говорит в «Мистериях Митры» (стр. 134): «Апофеоз времени как первопричины и солнца как его видимой манифестации, поддерживающей тепло и жизнь на земле, были высокофилософскими концепциями. Культ, который воздавали планетам и созвездиям, чей ход определял земные события, как и четырем элементам, чьи бесконечные комбинации порождали все явления природы, сводился в конечном счете к поклонению принципам или действующим силам, которые признавала античная наука, и теология мистерий была в этом отношении лишь религиозным преображением римской физики и астрономии». Так попытки религиозного обновления эллинизма, несмотря на все стремление к трансценденции, остаются связанными с природным.

Тем самым возможности натуралистического образа мысли представляются исчерпанными. Гилозоистический космизм, космически-этический дуализм и идеалистический эманатизм не смогли принести спасение и исполнение тоски. Оставалось, следовательно, только спасение природы через истинную сверхприроду. Эта проблема нашла двоякое решение: в католицизме, с одной стороны, который истолковывает и спасает природу на основе сверхприроды, и в христианском гностицизме, с другой стороны, который истолковывает сверхприроду из природы. Первый есть христианизация природы, последний – натурализация и языковизация христианства. Гностицизм есть попытка дать людям желанную универсальную религию через соединение отчасти идеализированной природной религии с христианством, но при полном или хотя бы частичном опустошении сверхприродного, духовного характера христианства. Христианство и для гнозиса считалось окончательным откровением всех тайн, универсальной религией; но на него смотрели и его воспринимали лишь с привычными натуралистически-религиозными категориями.

Чтобы прояснить сущность христианского гностицизма, следует предварительно установить элементарные составные части гностицизма вообще.

§3. Гностицизм как продукт эллинистической эпохи

Основная субстанция гностицизма слагается из эллинистически-синкретических элементов, и притом как в материальном, так и в формальном отношении. [59] Дуализм проходит через все системы, то восточный в смысле противоположных метафизических принципов, то ослабленный в смысле греческой философии, так что отрицательный принцип становится μη ον, простирающимся вплоть до самого божества. Здесь дуализм тогда более или менее переходит в пантеизм, и мировой процесс происходит менее через смешение противостоящих потенций, чем через эманацию. Дуализм ощущается физически-этически. Он состоит в противопоставлении духа и материи, света и тьмы, бесконечного и конечного, неограниченного и ограниченного, доброго и злого. Зло есть космически-физическая потенция, мир – отпадение. Поэтому повсюду мировой пессимизм, связанный с тоской по спасению (ср. выше §1).

Бог как бесконечное определяется отрицательно; он столь высоко превознесен, столь сильно все превосходит, что не может быть достигнут никаким положительным предикатом. Он есть сверхсущий, во всех отношениях непостижимый и немыслимый. Опосредование между бесконечным и конечным образуют эоны, то моменты внутреннего саморазвития Бога, то ипостазированные свойства и понятия, то мифически-астральные образы, нисходящие и все более депотенцируемые, пока не переходят в конечность. Мирообразование находится в руках низших духов или демиурга, как уже ранее у Платона и Филона, хотя и значительно модифицированное.

Спасение происходит через возвращение конечного к бесконечному, духа к духу, света к свету; определяется то более космически-физически, то более этически, то более логически как развертывание духа и обретение самосознания. Оно есть дело отдельного человека. Там, где оно мыслится космически-астрально, оно находит свое завершение в восхождении души через звездные миры, чьих властителей преодолевают с помощью мистерий. Собственной эсхатологии не существует. Мировой процесс завершается разделением неестественно соединенного или полным самосознанием отчужденного от себя духа.

Материя есть место пребывания зла; повсюду чувствуют ее принуждение и тоску освободиться от нее. Отсюда ненависть к материи, которая может проявляться как в строгой аскезе, так и в либертинизме.

Религиозные мысли ориентируются на синкретизм, на язычество-иудейство-христианство; к этому добавляется философия. Аллегория создает уравновешивание, растворяет природу и историю в понятиях и находит то, что хочет. Но все есть откровение, божественный авторитет, взято ли оно из анонимных или псевдоэпиграфических книг древнего Востока, или из античных мифов, частных откровений, или также из священных писаний Ветхого и Нового Завета.

Организационная форма гностиков, за исключением маркионитов, – не церковь, а школа и культовый союз.

Как мистерии, гнозис учит космическим и астральным тайнам, раскрывает сущность богов и людей, показывает пути возникновения и спасения; он передает таинства, мистерии для снаряжения к восхождению души, сообщает знание магии, дающей власть над демонами. – Это, не считая также синкретически модифицированной личности Христа и некоторых других христианских элементов, основной каркас гностицизма. Он содержит по существу не что иное, как элементы эллинистических природных религий: пессимизм, экзальтированный идеализм, космически-физическое спасение, мистерии, магию: совершенно дух и настроение эллинизма (см. выше §1).

Что, несмотря на это, гностицизм выделяется как особая историческая величина над уровнем эллинизма, имеет свое основание 1) в том, что он разработал замкнутую систему, всеобъемлющую догматику, охватывающую все вероучительные положения, тогда как прочие религиозные образования эллинизма не достигли всеобъемлющего осязаемого вероучительного здания; 2) в том, что он был универсальной системой, которая перерабатывала в себе все религии и философию, то смешивая родственное с собой через синкразию, то улетучивая реальное и историческое через аллегорию, то исключая чуждое через критику; 3) в том, что он породнился с христианством и благодаря этому приобрел в глубине, богатстве и надежности; 4) в том, что он создал себе собственный определенный формальный принцип. Учения, воззрения меняются от школы к школе, от учителя к ученику, но настроение, направление, γνῶσις как принцип познания, оставалось довольно одинаковым. Однако и это был эллинистический плод, порожденный истощением интеллектуальных способностей, нуждой времени, синкретизмом (см. выше стр. 16 и сл.). В гностицизме, однако, этот род познания, который мог существовать и в других местах, был сужен по объему и более разработан по содержанию. [60]

Мы находим слово гностик сначала как партийное имя небольшой секты; она принадлежит к офитам, о которых Ипполит сообщает, что они также вообще назывались гностиками. Согласно Философуменам, это самоназвание наассенов; [61] также у Цельса это имя – самоназвание одной партии. Затем оно расширяется и охватывает все те группы, которые сами себя называют преимущественно по основателям и школам, и которые в особенности представляют собой то большое историческое образование, которое мы по традиции называем христианским гностицизмом. Так у Иринея в книге против ересей это имя уже охватывает совокупность сект, с которыми борется сочинение, и справедливо, ибо всем им в большей или меньшей степени присуща та же духовная установка.

Каково же теперь содержание этого обозначения, определенное формально, т.е. гносеологически? Для понимания необходим исторический и содержательный анализ. По исследованиям Райценштайна, которые в некоторой степени скорректированы Норденом, [62] к γνῶσις принадлежит в качестве объекта θεοῦ. Слово означает затем внутреннее мистическое созерцание и постижение Бога на основе откровения. Это центральное понятие испытавшей восточное влияние эллинистической литературы, прежде всего герметической. [63]

γνῶσις доступна не всем; она есть дар свыше, особая квалификация, внутреннее просвещение, которое разъясняет нам мир и сущность Бога и тем дает духу покой, что он чувствует себя единым с Богом.

Γνῶσις есть, следовательно, знание, но не эмпирически добытое знание, хотя его содержание существенно модифицировано образом жизни и опытом. Это не рациональное, логически дедуцированное знание, будь то в связи с опытом, будь то оторванное от него. Это, скорее, интуитивное созерцание, поэтически-фантастически-творческое видение. Так как, по гностическому воззрению, подобное может быть познано только подобным, γνῶσις предполагает собственный орган: родственный Богу πνεῦμα. Через γνῶσις приходит тогда, собственно, лишь к осознанию то, чем обладали уже раньше бессознательно. Πνεῦμα либо присутствует с самого начала и тем самым метафизически отделяет своего носителя от других людей и нуждается, собственно, лишь в пробуждении; [64] либо оно есть приобретение или дар, который лишь добавляется к совершенной человеческой природе; либо же оно присутствует во всех, но развивается только у части. Поскольку πνεῦμα от сущности Бога, оно способно видеть Бога и вещи изнутри, оно познает царства бытия от высочайшего до глубочайшего, оно созерцает все тайны бытия и становления. [65] Если человеку открылось это познание, тогда он постиг свое тождество с божеством. Он проник в свое сокровеннейшее, глубочайшее самосознание. Тем самым все остальное, природа и материя, потеряло над ним власть. Он созерцал их в их ничтожестве и теперь спасен. Так γνῶσις имеет близкое родство с мистикой. Но мистик всегда смотрит лишь неотрывным взором на цель, пока, избежав мира, не соединится с ней. Гностик видит прежде всего процессы, возникновение и спасение. [66] Он покоится своим взором провидца на отдельных станциях и этапах процесса Бог-мир-Бог и строит об этом свои спекуляции. [67]

Поэтому для него все, природа и история, растворяется в эти процессы: все есть станция и этап на этом пути. То, как он созерцает отдельное и формирует своей творческой фантазией, зависит от его субъективной расположенности. Если он исходит из чувственно-воспринимаемого впечатления и нерефлектированного переживания, он будет видеть мир и Бога космически-физически-дуалистически-мифически. Если мысль ушла от этих мифических фикций посредством философских рефлексий, гностик будет мыслить драму Бог-мир более логически-феноменалистически, хотя по форме все еще подчиненной мифу, поскольку предчувствующее созерцание опережает понятийно-определяющее мышление. Но каждый раз он проецирует свое субъективное переживание и его полное предчувствий мифологическое истолкование в объективное, во вселенную. Поэтому для него все становится символом, будь то космически-физическим, будь то этически-спиритуалистическим. Отсюда γνῶσις почти всегда связана с аллегорией. С ее помощью она хочет найти в астрологии, мифе, истории и религии доказательство для своего созерцания. Она желает не только прийти к соединению с Богом или к полному самосознанию, но и увидеть опосредование и генезис этого сознания. Так у гностика действительное улетучивается в тень и знак. Духовно бедные, конечно, среди множества символов и образов уже не находили символизируемого.

γνῶσις, далее, есть не везде одинаковое состояние; она знает степени и усиления, постоянные и преходящие. Она может состоять в чисто духовном созерцании, ставшем состоянием, может иметь временные подъемы экстатического рода, может быть полностью лишена духовности и низводиться до знания бессмысленных магических слов. Совершенной она становится лишь после совлечения последней земной телесной формы. Ее единственный интерес – спасение, и только она одна может дать спасение; поэтому под понятие γνῶσις подпадает все, что служит спасению, например, злодеяния у либертинистов, [68] а то, что ведет к γνῶσις, также служит спасению.

Собственно, πνεῦμα, где оно однажды имеется, должно бы само по себе приходить к соответствующим созерцаниям. Но оно отчасти само себе отчуждено, отчасти затемнено материей; поэтому оно нуждается в обновлении. Там, где πνεῦμα нет, там тем более необходима посторонняя помощь. Она приходит, во-первых, через откровение, которое часто зафиксировано в священных книгах, отчасти продолжается и до настоящего времени; [69] затем также через тайное предание, которое выводится от Иисуса и апостолов; [70] наконец, через принятие мистерий, которые сообщают γνῶσις или углубляют и расширяют ее. [71]

Здесь γνῶσις уже заключила союз с магией и отчасти лишена своего духовного характера. Полностью материализованной она предстает там, где простирается уже не столько на познание земных и небесных сфер, сущности Бога и людей, сколько на изучение и знание имен астральных демонов, на знание печатей, символов и магических слов, на правильное ритуальное совершение мистерий, на произнесение не поддающихся истолкованию ужасных слов и молитв, точное исполнение которых дает власть над демонами и космическими царствами. [72] И в этом тоже γνῶσις является продуктом и точным зеркальным отражением времени, соединяя глубокомысленное и абсурдное.

Существенно более низкой формой познания для гностика является πίστις; она есть духовная форма душевных, лишенных пневмы людей. Пистик остается при историческом, чувственном и не приходит к правильному познанию духа. Он поэтому не способен к спасению, разве что, как допускают некоторые группы, πίστις могла бы стать γνῶσις.

Гностицизм выступает как настроение времени, как большое движение. Ни его основатели, ни час его рождения не могут быть установлены, самое большее – можно назвать глав школ. Силы, высвобожденные синкретизмом, создали его, от них он имел сущность и своеобразие.

§4. Дохристианский гностицизм как натуралистическая универсальная, трансцендентальная религия откровения и спасения

Однако несомненно, по-видимому, что существовал дохристианский гностицизм как универсальная, трансцендентальная религия откровения и спасения, хотя он в своей совокупности и не является осязаемым. В. Кёлер пишет: «Существование дохристианских гностических общин, т.е. религиозных сообществ, в которых гнозис был центральным понятием, едва ли можно оспаривать» [73] и Норден: «Герметические писания особенно доказывают существование дохристианского гнозиса». [74] Некоторые образования этого рода еще относительно отчетливы: во-первых, мандеизм, затем самаритянский гнозис, особенно синкретическая теология Симона Мага, которая представлена в нескольких противоречивых изложениях. Я даю здесь краткий очерк дошедших до нас систем, чтобы показать, насколько самостоятельно, в себе завершенно и замкнуто предстает гностицизм, без соприкосновения с христианством, и насколько натуралистична его существенная установка.

Документы, относящиеся к мандеизму, [75] настолько расходятся по содержанию, что сконструировать единую систему едва ли возможно. К тому же мандеизм подвергся многим историческим влияниям; он переплелся с персидскими, сирийскими, иудейскими и христианскими элементами. Здесь он принимается во внимание лишь постольку, поскольку представляет собой дохристианско-гностическое образование.

Его основное воззрение на бытие дуалистично: царство света и царство тьмы противостоят друг другу как физически-метафизические противоположности. В первом обитает Царь Света. Наряду с ним мы находим ряд других господствующих небесных существ, чье взаимное отношение не ясно. Тьма – место зла; она охватывает многие безграничные миры. Здесь обитает Царь Тьмы. Он андрогинен, имеет голову льва, тело змеи и когти орла; во всех отношениях он предстает безобразным и ужасным. Наряду с ним существуют несметные поколения и демоны, чья сущность также дика, отвратительна и жестока. Этот низший мир борется против царства света.

Манда д'Хайе, с которым идентичен как действующая сила, как спаситель в пределах земного мира, а также как вознесенный герой прославляемый Хибиль Зива, выступает, снаряженный одеянием, посохом, венцом и поясом, из царства света в свое нисхождение в ад, чтобы победить силы тьмы. Благодаря этому происходит миротворение. При этом злые силы становятся служебными добрым. Так тьма сохраняет определенную власть над миром, без того чтобы он был плох. [76] Семь сил, порожденных от духа тьмы, Рухи, создают по велению Птахиля, который преимущественно при творении оказал Манда д'Хайе добрые услуги, тело первого человека, Адама, которое, однако, еще не способно стоять прямо. Душа приходит из царства света сокровенными путями в тело. Так и человеческое существо дуалистически расколото и принадлежит двум противоположным мирам. Вследствие своей связи с телом душа много страдает от царства тьмы, особенно потому что Руха и Семерка непрестанно помышляют погубить ее. Манда д'Хайе получает поручение ввести людей в истинную религию. Семерка же привносит в мир ложные религии. История человечества имеет теперь своим содержанием борьбу Рухи и духов звезд – ибо это и есть Семерка —, которую они ведут против истинной религии. Они хотят послать ложного мессию, чтобы он обольстил всех людей. Манда д'Хайе нисходит во второй раз, чтобы уничтожить ложные религии.

Здесь религия, как говорит само название – манда = гнозис, мандйа = гностик —, по крайней мере частично основана на священном, открытом знании. Знание дает власть над вещами; поэтому человек от Манда д'Хайе также наставляется в тайнах творения и стихий. С этим связано культивирование магических и астрологических искусств. Все это, вероятно, служит защите против власти зла. Равным образом аскеза как обуздание чувств должна изолировать человека от порчи мира. [78]

Крещение, в связи с которым дают помазание чела, подают святую пищу и святой напиток, совершается живой водой; оно есть знак принадлежности к жизни для посюстороннего и потустороннего мира.

Прарелигия, существующая изначально, есть также истинная религия; ее надлежит сохранять в чистоте.

В. Кесслер ставит Манда д'Хайе в параллель с Мардуком, вавилонским посредником между светом и тьмой, миротворцем и спасителем от власти темной, злой прасилы, хаотического чудовища Тиамат. [79] Бранд усматривает в спасителе философско-аллегорическое перетолкование древневавилонского мифа о нисхождении Иштар в ад и ее освобождении Уддушунамиром. Другое явственное обозначение для мандейского спасителя – Прачеловек или Первый Человек. Оно особенно подходит важнейшей форме явления Манда д'Хайе в мире чувств, Хибилю Зиве. Собственно, мандейская религия не имеет спасителя, а только открывателя, чье откровение, однако, служит разделению духа и материи, т.е. действует спасительно. Последнее не есть историческое деяние. Как миф о спасении манихейства [80] и ниспадение Прачеловека с неба, а также его спасение в мифе Поймандра, [81] так и мандейское откровение и спасение относятся к пра-времени.

Гностическая натуралистическая структура системы выступает отчетливо: спасение через γνῶσις и магию на дуалистически-космогонической основе; борьба между светом и тьмой как содержание всемирной истории.

Здесь много родственных черт с позднейшими гностическими системами, особенно с елхазаитством. Древнейшие системы гнозиса локально также очень близки к стране мандеев.

Дохристианским гностицизмом является далее гнозис самаритянский. [82] В издавна сильно синкретической Самарии, по-видимому, произошло первое соприкосновение внехристианского гнозиса с христианством. Здесь, как и во всей сиро-финикийской области, были распространены синкретические представления и привели к причудливым религиозным образованиям. [83] Как предшественников христианского гнозиса церковные писатели называют особенно Досифея, Симона Мага и Менандра. [84]

По Оригену, [85] Досифей считал себя возвещенным Моисеем Мессией и Сыном Божиим. [86] Он выступил после смерти Крестителя с некоей женщиной Луной и тридцатью учениками, в которых усматривали символ дней лунного обращения. [87] Пророков Ветхого Завета он отвергал, потому что они говорили не в святом духе (Пс.-Тертуллиан, Adv. haer. 1). При этом он требовал строжайшей аскезы, запрещал употребление мяса и брак (Епифаний, Haer. XIII).

Итак, перед нами дуалистически ориентированная природная религия, слегка прикрытая иудейством.

Досифея сменяет Симон. (Псевдоклем. Rec. I. 54). Историческое предание о последнем весьма противоречиво. При изложении мы последуем сначала главным образом Иринею. [88] По Юстину (Apol. I. 29), он был самообожествителем; он считался великой силой Божией (Деян. 8:10), превысшим всего Отцом, которого можно призывать под любым именем (Ириней, Adv. haer. I. 231). С некоей Еленой он странствовал, которую выдавал за свою ἔννοια, за первое представление своего ума. [89] Ее следует мыслить как обращенное к конечному и, наконец, в него погружающееся божественное. Когда эта ἔννοια угадала волю Симона, она снизошла в низшие области и породила ангелов и силы, которые, в свою очередь, являются миротворцами. Но так как они не желали считаться чьими-либо детьми, они задержали свою мать, ἔννοια, и обращались с ней бесчестно (Ириней, Adv. haer. I 232), чтобы она не могла больше возвратиться к Праотцу. Он остался им совершенно неизвестен. Заключенная в материю, Елена переходила теперь из тела в тело. Так, она была, например, в троянской Елене, из-за которой велась война. Наконец, после многих унижений она оказалась в борделе в Тире. На нее указывает рассказ о заблудшей овце в Евангелии (Ириней, Adv. haer. I 232).

У Епифания (Haer. XXI 2) Пруникос-Елена (Пруникос, по Епифанию, Haer. XXV 4, равно похоть) посылается Отцом вниз, чтобы соблазнить миротворящих архонтов своей красотой и тем лишить их силы и сломить их строптивую сущность.

По Иринею, затем сам Праотец снизошел в Симоне, чтобы освободить Елену и принести людям спасение через познание самого себя. Он пришел, подобно силам и властям, чтобы обмануть их, как человек, не будучи человеком (Ириней, Adv. haer. I 233), страдал в Иудее как Сын, не страдая, явился в Самарии как Отец и открыл себя прочим народам как Св. Дух (Ириней, Adv. haer. I 231). Кто принимал его откровение, тот в конце концов спасался от принуждения ангелов, спасался без дел (Ириней, Adv. haer. I 233); ибо добро и зло измышлены ангелами для порабощения людей. Эти ангелы вдохновляли также пророков, поэтому и им не следует верить (Ириней, Adv. haer. I 233).

Магия и чародейство играли у последователей Симона большую роль (Ириней, Adv. haer. I 234, Епифаний, Haer. XXI 4, Тертуллиан, De anima c. 57). По Киприану (De rebaptismo c. 16), у Симона было магическое крещение с чудесным огненным действием как посвящение просветленного.

Здесь мы имеем, без какого-либо значительного соприкосновения с христианством, существенные элементы гнозиса: трансцендентность Бога, промежуточные силы, весьма умеренный дуализм, самоотчуждение Бога, пессимизм, спасение через откровение и магию. На заднем плане еще просвечивает звездная религия. «Εννοια, то дочь, то супруга Симона, прямо называется Луной (Псевдоклем. Rec. II 8). О Луне Плутарх говорит, что в то время как Солнце – представительница силы, Луна – представительница разума. [90] Миротворящие ангелы напоминают о мироправящих планетах других систем. Физические, философские и теологические воззрения переплетаются. Дух погружается в материю, он спасается через познание, которое приносится ему Прадухом. Речь идет об отпадении конечного от бесконечного и его возвращении к нему. Отпадение или разделение совершается космогонически, причем миротворение происходит уже через низшие силы без действия высочайшего Бога, и сам Бог остается неизвестным. Спасение и примирение протекает исторически в форме трех великих религий: самаритянства, иудаизма и язычества, которые в основе суть одно и то же, только различные формы, в которых дух возвращается к самому себе. Единое божество почитается под многообразными именами. Как в Симоне представлена великая δύναμις Божия, так она заложена в каждом и ждет лишь развертывания. Это тот же самый Дух Божий, который через все индивидуации стремится назад к тождеству с самим собой – как мы видим, природный процесс, не имеющий ничего общего с христианством.