История герцогов Бургундских из Капетингской династии. Том 2

В этом случае непримиримая верность арбитра своим принципам привела к результатам, противоположным тем, которые он имел в виду. [9]

III. ЛЮДОВИК IX И ЮЖНЫЕ КОРОЛЕВСТВА

АРАГОН И КАСТИЛИЯ.

Подобно королям Англии, короли Арагона имели претензии на несколько провинций Франции. Чтобы добиться от них отказа, Людовик IX, всегда верный своему методу, со своей стороны отказался от прав, которые традиция приписывала его короне на Руссильон и графство Барселону, завоевания Карла Великого. Корбейский договор (11 мая 1258 г.) одновременно предусматривал брак арагонской принцессы Изабеллы с Филиппом, наследником Франции. Король Арагона сохранил к северу от Руссильона лишь сеньорию Монпелье; он отказался в пользу королевы Франции Маргариты, своей кузины, от всего, на что претендовал в Провансе, и в пользу короля – от всего, на что претендовал в Лангедоке; таким образом, он отрекался от роли, которая прельщала его предшественников, – роли сюзерена и покровителя окситанских народов. Во время эфемерного воссоединения Каталонии с Францией в XVII веке Корбейская сделка была страстно осуждена французскими публицистами; ее объявили недействительной, «поскольку она была заключена без согласия сословий королевства»; оспаривалась даже ее подлинность. Не была ли она скорее ликвидацией прошлого, выгодной для обеих сторон? [10]

Трубадур Сордело включил Людовика IX в число тех, кому следовало бы съесть сердце доблестного Блакаса, чтобы придать себе храбрости: «Пусть съест его и король Франции, и он вернет себе Кастилию, которую теряет по своему легкомыслию…» Но что? Права, которые Людовик IX имел от своей матери Бланки на Кастилию, не имели никакой ценности. Он проявил мудрость, поддерживая с своим кузеном Альфонсо X, миролюбивым государем, дружественные отношения. Когда преждевременная смерть его сына Людовика, обрученного в 1255 году с Беренгелой Кастильской, разорвала первый проект союза между двумя домами, Бланка Французская, его дочь, вышла замуж за брата Беренгелы, Фернандо, прозванного де ла Серда. Инфантам де ла Серда, рожденным от Бланки и Фернандо, казалось, была обещана кастильская корона.

ИТАЛЬЯНСКИЕ ДЕЛА.

Именно со стороны Италии миролюбивая позиция короля подверглась самому суровому испытанию. [11]

Ни смерть Фридриха II, ни смерть Иннокентия IV не успокоили конфликтов Святого Престола с домом Штауфенов и партиями гвельфов и гибеллинов в Италии. Во время понтификата Александра IV Франция не проявляла к ним интереса, и Генрих III Английский принял в 1255 году для своего сына Эдмунда королевство Сицилию с обязанностью отобрать его у Манфреда, продолжателя дела Фридриха. Но 29 августа 1261 года папой под именем Урбана IV был избран шампанец, бывший епископ Верденский – человек очень решительного характера, который сразу же проявил предпочтение к энергичным мерам. Весной следующего года Урбан IV, убежденный, что Святому Престолу более чем когда-либо нужен защитник на полуострове и что явная неспособность принца Эдмунда аннулирует его инвеституру, решил возобновить предложение, уже сделанное Иннокентием Карлу Анжуйскому и Ричарду Корнуолльскому в 1253 году. Альберт Пармский, нотарий и капеллан папы, уже ведший переговоры на эту тему с французским двором девять лет назад, получил поручение предложить Людовику IX Сицилию, фьеф Святого Престола, для одного из его сыновей. Людовик отказался, как и ожидалось, из уважения к правам династии Штауфенов и, во вторую очередь, к правам принца Эдмунда. Тогда, следуя своим инструкциям, Альберт Пармский вновь обратился к Карлу, графу Анжуйскому и Прованскому.

Карл Анжуйский был уже не в настроении упускать такую возможность, которую он уже однажды против воли упустил. Он воевал уже десять лет в Провансе против Барраля де Бо, главы своих мятежных вассалов, и против большого неспокойного города Марселя, который он трижды усмирял; он совершил в стране к востоку от Роны работу, аналогичную работе Симона де Монфора в Лангедоке. Призванный графом Вентимильи, воевавшим с Генуей (1258), и жителями Кунео, Кераско и Альбы, боровшимися против астенцев (1259), он уже проник в Верхнюю Италию. Он принял предложения Альберта Пармского.

Принятие графом Анжуйским и Прованским, братом Людовика IX, предложений Урбана IV – одно из самых важных событий XIII века. Оно действительно положило начало этим прискорбным экспедициям «французских королей» (reali di Francia) в Италию, которые, растрачивая энергию и ресурсы Франции, столько раз способствовали подрыву ее судеб в Нидерландах и на Рейне. После Германии нашей стране предстояло истощаться в течение веков в Италии: это Урбан IV и Карл Анжуйский указали этот путь королям династии Валуа.

УТВЕРЖДЕНИЕ АНЖУЙЦЕВ В НЕАПОЛЕ.

Людовик IX не был инициатором этой ошибки с неисчислимыми последствиями, но он позволил ее совершить. С ним советовались, и он сначала высказал сомнения. «Пусть король успокоится, – писал Урбан IV магистру Альберту в 1262 году, – мы не хотим подвергать опасности его душу; он должен думать, что мы и наши братья, кардиналы, столь же заботимся о своем спасении, как и он о своем, и что мы не намерены в этом деле оскорблять Бога». Однако его сомнения были побеждены, кажется, очень усердными интригами анжуйцев и легатов; если он никогда не одобрял выразительно предприятие своего брата, то был приведен к тому, чтобы его терпеть и даже помогать ему: ему, без сомнения, удалось внушить, что оно выгодно делу заморского крестового похода. Он подробно обсуждал со своим Советом условия, поставленные папой в 1263 году инвеституре Карла Анжуйского. Когда Хайме, король Арагона, союзник противников Карла, обручил своего сына с Констанцией, дочерью короля Манфреда, вопреки возражениям Урбана IV, он был вынужден заявить, что союз его дома с домом Манфреда не подразумевает враждебности к замыслам Римской церкви в Италии, чтобы Людовик IX не расторг брака, условленного между наследником Франции Филиппом и Изабеллой Арагонской. Король разрешил кардиналу Симону Святой Цецилии проповедовать во Франции папский крестовый поход против сицилийских гибеллинов и собирать с духовенства королевства десятину, предназначенную для субсидирования защитника Святого Престола в Италии. Он не помешал лучшим рыцарям Франции, даже своим офицерам, принять «белый с красным» крест солдат графа Анжуйского: сотни французских рыцарей участвовали в кампаниях, которые отдали Южную Италию Карлу I; маршал Франции Анри де Куранс был убит в битве при Тальякоццо (22 августа 1268 г.), которая разрушила надежды друзей Конрадина, последнего из Гогенштауфенов. К тому же неизвестно, что думал Людовик IX о казни Конрадина и об исходе французов, которые с 1266 года тысячами отправлялись колонизировать государства нового короля Обеих Сицилий; ни один документ об этом не говорит. [12]

IV. ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС

ПЕРВЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ЛЮДОВИКА IX.

Людовик IX никогда ничем не пренебрегал, чтобы бороться с неверными. Миролюбивый, бережливый, очень осмотрительный в обычных обстоятельствах, никто не был более воинственным, расточительным, упорным и легковерным, чем он, когда речь шла о Востоке. Он был очень огорчен в юности победами язычников-монголов над рыцарством Польши, Богемии, Венгрии и Германии в 1241 году. В том же году, чтобы помочь латинскому императору Константинополя, он дорого купил у него реликвии Страстей: святой Терновый венец, Истинный Крест, святое Копье, святую Губку. Несмотря на Бланку Кастильскую и все свое окружение, он принял крест во время болезни в конце 1244 года. С тех пор он с ним не расставался. Наконец, 28 августа 1248 года он отплыл из порта Эг-Морт с большой экспедицией, на подготовку которой потратил несколько лет. Эта экспедиция перезимовала на Кипре, взяла Дамиетту, но была полностью уничтожена или захвачена во время отступления после поражения при Мансуре (февраль 1250 г.). Эта неудача – одна из самых серьезных, которую франки потерпели за долгое время в этих краях – не обескуражила доброго короля. Выплатив египетским эмирам огромный выкуп, не подорвав даже превосходного кредита, которым он пользовался у итальянских банкиров, он провел четыре года (с мая 1250 по апрель 1254) в Сирии, где на большие средства восстановил укрепления Акры, Яффы, Кесарии и Сидона. Он согласился покинуть Палестину лишь в крайнем случае. После своего возвращения во Францию он велел держать себя в курсе новостей со Святой Земли; он посылал туда деньги; содержал там контингент латников; все, кто проявлял намерение отправиться на помощь последним владениям христиан в Азии, которым угрожал султан Бейбарс Арбалетчик, получали его щедроты.

ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

Покидая нехотя Сирию, Людовик IX сохранял мысль когда-нибудь лично вернуться к священной войне. Уже в 1266 году он открыл это намерение Клименту IV, который, занятый другими заботами, сначала ответил уклончиво и решился одобрить его – в слишком горячих, наигранных выражениях – лишь когда увидел его решившимся не принимать во внимание его советов. Но во Франции катастрофа при Мансуре отвратила от этого дела многих людей; кроме того, Карл Анжуйский удерживал в Италии самых отважных искателей приключений, многие говорили, как «расстриженные крестоносцы», о которых говорит Рютбёф: «Можно хорошо послужить Богу, не сходя с места, живя своим наследством. Я никому не делаю зла; если я уйду, что станет с моей женой и детьми? Будет время сражаться, когда султан придет сюда». Поэтому, чтобы набрать армию, нужно было не только много тратить, но и прибегать к уловкам или даже к запугиванию. Однажды Людовик IX, просивший папу никому не разглашать его замысел, созвал, не говоря зачем, прелатов и баронов королевства в Париж на четверг середины Великого поста, 24 марта 1267 года.

«Когда я прибыл в Париж, – говорит Жуанвиль, – в канун Благовещения в марте, я не нашел никого, ни королевы, ни кого другого, кто бы мог сказать мне, зачем король меня позвал. Случилось же, что я заснул на утрене, и, во сне, я увидел короля перед алтарем, на коленях, и прелаты облачали его в красную фелонь, из реймсского полотна. Я позвал мессира Гийома, моего священника, который был очень мудр, и рассказал ему видение. „Сир, – сказал он, – вы увидите, что король завтра примет крест“. Я спросил его, почему он так думает, и он сказал мне, что красная фелонь означает крест, красный от крови, которую пролил Бог: „Что же до того, что фелонь была из реймсского полотна, – сказал он, – это означает, что крестовый поход будет малозначительным“. Когда я выслушал мессу, я пошел в часовню короля и увидел, что он взошел на помост для реликвий и велел принести вниз Истинный Крест. Два рыцаря, бывшие в Совете, начали говорить друг с другом, и один сказал: „Никогда не верьте мне, если король не примет здесь крест“. А другой ответил: „Если король примет крест, это будет один из самых горестных дней, какие когда-либо были во Франции; ибо если мы не примем крест, король будет на нас сердиться; а если мы примем крест, Бог будет на нас сердиться, ибо мы примем его не для него, а из страха перед королем“».

На следующий день, в Благовещение, король перед многочисленным собранием произнес речь, gratiosissime peroravit; затем говорил легат. После чего король, его три сына, Филипп, Жан и Пьер, графы д’Э и де Бретань, Маргарита, графиня Фландрская, и большинство присутствовавших баронов получили символические кресты. Позже увещевания, обещания, а главное, пример короля увлекли Тибо, короля Наваррского, его зятя; Роберта, графа Артуа, его племянника; Ги де Фландра, графов де ла Марш, де Суассон, де Сен-Поль и др. Когда принц Филипп был посвящен в рыцари на праздники Пятидесятницы, кардинал Святой Цецилии проповедовал вновь на острове Сите, и приняли крест еще граф де Дрё, архиепископ Руанский Эд Риго, множество сеньоров и духовных лиц. Но сир де Жуанвиль был среди тех, кто сопротивлялся всем уговорам: «Меня очень упрашивали король Франции и король Наваррский принять крест. На это я ответил, что пока я был на службе Бога и короля за морем, и с тех пор как я вернулся оттуда, сержанты короля Франции и короля Наваррского разорили и обеднили моих людей… И я сказал им, что если я хочу угодить Богу, я останусь здесь, чтобы помогать и защищать свой народ, ибо если я подвергну свое тело опасности паломничества Креста, там где я ясно вижу, что это будет во вред и ущерб моим людям, я разгневаю Бога, который отдал свое тело, чтобы спасти свой народ». Если бы Жуанвиль осмелился, он отсоветовал бы поездку самому королю: «Те, кто его одобрили, совершили смертный грех, – говорит он. Слабый, каким он был, если бы он остался во Франции, он прожил бы еще достаточно, чтобы совершить много добрых дел; все королевство было тогда в мире внутри и со всеми соседями. А с тех пор как он уехал, дела только ухудшались».

Никогда Людовик IX не проявлял большей активности, чем в течение трех лет подготовки своей последней экспедиции. В то время как одновременно собирались поборы с клириков и мирян, он вел переговоры о перевозке с Венецией и Генуей. Не довольствуясь тем, чтобы по доброй воле или силой сообщить свой энтузиазм окружению и вербовать рекрутов среди своих вассалов, он старался собрать вокруг себя тех иностранцев, чьим арбитром был: он добился возобновления перемирий между Англией и Наваррой; получил обещания о сотрудничестве от королей Португалии и Арагона и принца Эдмунда Английского; наконец, он послал к своему брату Карлу, завоевателю Сицилии, архидиакона Парижского и одного из своих маршалов, чтобы «просить его совета относительно путешествия на Святую Землю». Эти посланцы должны были сказать: «Сир, король, ваш брат, просит вас принять крест, если вам будет угодно, чтобы ободрить других и устрашить врагов веры… Он также хочет знать, какую помощь вы окажете ему провизией, скотом, лошадьми и вьючными животными, ему и его баронам Франции, которые отправятся в это путешествие…»

К сожалению, это большое рвение не было очень просвещенным. Климент IV тревожился, видя, что Людовик IX готов в своей слепой вере подвергнуть опасностям, которым собирался идти навстречу, не только свою особу, но и трех своих сыновей. Святой король был так же плохо осведомлен, как и двадцать лет назад, о грозных переселениях народов, потрясавших тогда Азию, и об очень сложной политической игре, которая велась между христианскими и мусульманскими государствами Средиземноморья. Ему внушили, что вершиной мудрости было бы атаковать Тунис – Тунис, находившийся в двусмысленных отношениях с анжуйцами Сицилии – чтобы освободить Иерусалим. То было время, когда Михаил Палеолог, греческий император Константинополя, предлагал Людовику в качестве арбитра установить условия унии двух церквей, греческой и латинской, заранее уверяя его в своем полном согласии. Добрый король, который, без сомнения, поверил в искренность Палеолога, поверил также, что «король Туниса» горит желанием обратиться. Он также поверил, что Тунис – легкая добыча, резервуар, откуда Египет черпал свою кавалерию, и подлинный ключ к Святым местам! «Кроме того, он горячо желал, чтобы христианская вера, которая сияла таким великим блеском на этой земле во времена святого Августина и других православных учителей, вновь расцвела там». Этого было достаточно, чтобы он повел в Африку экспедицию, собранную с таким трудом, которая была последней надеждой христиан Сирии.

СМЕРТЬ КОРОЛЯ.

В довершение безумия, погрузка состоялась в Эг-Морте 1 июля 1270 года, в самый разгар зноя. Через семнадцать дней бросили якорь перед Карфагеном. Месяц спустя французская армия растаяла – почти без боя – под палящим солнцем; и когда Карл Анжуйский прибыл с подкреплениями (25 августа), Людовик IX только что сам пал жертвой чумы, которая косила его лагерь.

[1] Ф. Рокен, Римская курия и дух реформы до Лютера, 1895.

[2] Подлинность этого напыщенного ультиматума, включенного в Epistolarium Петра де Винеа (ср. Historiens de la France, т. XX, стр. 332), принималась всеми историками; она не бесспорна.

[3] Большинство историков цитируют здесь яростное письмо, которое французский король якобы написал тогда, чтобы осудить бездействие Священной коллегии и обещать ей свою поддержку против государя (императора), который «хочет быть и королем, и священником». Это письмо, перегруженное украшениями, модными в школах учителей эпистолярной риторики (dictatores), определенно не является подлинным.

[4] Одновременно он возобновлял отлучение, наложенное на Фридриха Григорием IX. Матвей Парижский, всегда враждебный римской курии, рассказывает, что один парижский священник так прокомментировал приговор, уведомляя о нем верующих: «Вслушайтесь все: я получил приказ произнести против императора Фридриха при свете свечей и под звон колоколов торжественную анафему. Я не знаю ее причины; но что я не знаю, так это непримиримую ненависть, разделяющую двух противников. Я знаю также, что один из них причиняет зло другому, но я не знаю, который: того я и отлучаю, а того, кто терпит обиду, столь пагубную для Христианства, – разрешаю.»

[5] Ш. Дювивье, Спор д’Авенов и Дампьеров, 1894. А. Пиренн, История Бельгии, 1900.

[6] Говорили, что Людовик IX извлек выгоду из этого арбитража. Бельгийские историки с горечью констатировали, что «непосредственным результатом раздробления», следствием «речей» 1246 и 1256 годов, «было ослабление могущества графов в пользу политики экспансии Франции и честолюбивых замыслов ее королей, один из которых, Филипп Август, закрепил за собой Турне в 1187, другой, святой Людовик, создавал себе права на Намюр и имперские земли, в ожидании, пока третий, Филипп Красивый, предъявит претензии на Валансьен…» (Ш. Дювивье).

[7] Ш. Бемон, Симон де Монфор, граф Лестерский, 1884. М. Гаврилович, Исследование о Парижском договоре 1259 года, 1899.

[8] Но король Франции владел в этих трех диоцезах лишь небольшим числом доменов, и многие сеньоры страны обладали привилегией быть «непосредственными вассалами» короны Франции. Эта привилегия была тщательно оговорена в договоре 1259 года; и заинтересованные лица ею воспользовались: так, например, города Фижак, Перигё, Брив и Сарла заключили в 1263 году на десять лет конфедерацию с целью совместно отстаивать приобретенные ими в этом отношении права.

[9] Удивительное дело, партия Симона де Лестера после битвы при Льюисе вновь призвала к арбитражу французов; бароны представили Провизии на рассмотрение четырем арбитрам, двое из которых были французами, советниками Людовика IX – архиепископ Руанский и Пьер ле Шамбеллан. Таким образом, очень верно замечает Ш. Бемон: «Людовик IX, согласившись возобновить переговоры, сводил на нет свой собственный приговор». Эти новые переговоры, впрочем, ни к чему не привели.

[10] Корбейский договор оставил между Францией и Арагоном причину раздора – Монпелье. В 1264 году Хайме послал во Францию епископа Барселонского и графа Ампурьяса, чтобы пожаловаться на французского сенешаля Бокера, который присваивал себе право вызывать к себе чиновников и горожан Монпелье. 25 мая Людовик IX принял этих двух посланцев в одной из комнат королевского дворца в Париже; он выслушал их; ответил, что недостаточно осведомлен об обстоятельствах спора, наведет справки и что «на ближайшем парламенте», совместно с кардиналом Сабины, другом домов Франции и Арагона, который работал над Корбейскими соглашениями, он учинит правосудие. И когда епископ и граф настаивали, он добавил «любезно»: «Король Арагона мне так дорог, что, если будет доказано, что короли, наши предшественники, не имели в Монпелье оспариваемых прав, я не хочу их приобретать. Я предпочел бы, чтобы король Арагона имел что-то из моего права, чем чтобы я посягал на его». Histoire générale de Languedoc.

[11] П. Фурнье, Королевство Арль и Вьенн, 1891. Наиболее полное изложение переговоров между папами и двором Людовика IX по итальянским делам вплоть до 1265 года находится во второй части книги Р. Штернфельда, Карл Анжуйский как граф Прованса, 1888. Ср. К. Меркель, Господство Карла I Анжуйского в Пьемонте и Ломбардии, 1891. Общей истории политики Карла Анжуйского в Провансе и Италии во второй части правления Людовика IX не хватает. Э. Журден, Происхождение анжуйского господства в Италии.

[12] П. Дюррьё, Французы в Неаполитанском королевстве при Карле I Анжуйском, в Архивах Анжу в Неаполе (т. II, 1887, стр. 217 и сл.). А. Жубер, Утверждение дома Анжу в Неаполитанском королевстве, 1887. Имена лучших семей собственно Франции встречаются в списках феодатов неаполитанских королей в конце XIII века.

V – Время Филиппа III – 1270—1285

Старший сын Людовика IX, Филипп, наследовал ему. Судьбы королевства уже в значительной степени зависели от качеств личности, которую принцип наследственности делал королем; вскоре, по развернувшимся событиям, стало ясно, что на французском троне умеренного правителя Запада заменил ничтожный человек.

I. ФИЛИПП III И ЕГО ОКРУЖЕНИЕ

Филипп III, ставший королем в двадцать пять лет, до своего воцарения жил в тени. Покорный отцу, покорный матери, чрезмерно послушный. Если, как принято считать, беломраморная статуя, созданная между 1299 и 1307 годами Пьером де Шеллем и Жаном д’Аррасом, которая находилась в Сен-Дени на его гробнице, должна рассматриваться как портрет, то это был крепкий мужчина с квадратным лицом, безбородый, с простоватым и заурядным выражением. Известно, что он был очень набожен, мало образован, всегда готов «дать от себя» и что он страстно любил охоту. У него, несомненно, были некоторые черты сходства с Людовиком IX: как и он, он был лишен надменности, «красноречив», скор на гнев и на успокоение, безупречных нравов, в основе честен. Но ему недоставало прозорливости и энергии: он был игрушкой в руках своего окружения, своих слуг, своей жены, своей матери, своего дяди.