Эшелон милосердия

– У «Пилатуса» низкая ЭПР, если идти на сверхмалой, – Вадим заговорил на языке цифр и графиков. – Я изучил карту рельефа. Если я нырну в пойму Преголи, а потом уйду над лесами к границе… На высоте пятнадцати метров они меня не возьмут. Я геймер, Степаныч. Я знаю, как обманывать алгоритмы.

– Ты дурак, Вадик, – Степаныч вдруг сплюнул на землю и яростно потер лицо руками. – Геймер он… Алгоритмы… Там живые люди за пультами сидят, у них приказ.

Он снова замолчал, а потом вдруг резко, по-военному, выпрямился. Его глаза сверкнули из-под густых бровей.

– Слушай меня сюда, смертник. Если ты запустишь турбину так, как ты это делал в своих игрушках – по перегреву ITT встанешь прямо здесь, на рулежке. У этой машины капризный нрав на старте. И аккумуляторы ты поставил криво, я по звуку контактов слышу.

Вадим замер, боясь спугнуть этот момент.

– Степаныч… вы…

– Цыц! – прикрикнул старик. – Слушай и запоминай. Я помогу тебе подготовить борт. Я проверю масло, давление в амортизаторах и выкину нахрен лишние кресла, чтобы твои носилки влезли. Я покажу тебе, как обмануть систему пожаротушения, если придется выжимать из движка всё на форсаже. Но!

Он схватил Вадима за плечо и сжал так, что парень поморщился.

– Взлетать ты будешь сам. В то кресло я не сяду. У меня внуки, Вадик. И у меня совесть, которая меня сожрет, если я подпишусь на угон. А ты… – Степаныч посмотрел на него со смесью ужаса и восхищения. – Ты уже не человек. В тебе после этого Сеула что-то перегорело. Ты теперь как этот их компьютер «Honeywell». Холодный, быстрый, пустой. Тебе не страшно, потому что ты считаешь шансы, а не чувствуешь смерть.

– Мне страшно, Степаныч, – тихо признался Вадим. – Очень страшно.

– Нет, малый. Тебе просто «недостает данных», – старик горько усмехнулся. – Ладно. Хватит сопли размазывать. У нас три часа до рассвета. Если хочешь уйти незамеченным – надо шевелиться. Охранник на КПП – мой кум, я его отвлеку, скажу, что зашел ключи забрать.

Степаныч обернулся к самолету и хлопнул его по борту, как старую лошадь.

– Если уж собрался в ад, – проворчал он, – то хоть двигатель запусти по-человечески. Пошли, «компьютер». Посмотрим, на что твои нейроны годны против реального железа.

Вадим смотрел на широкую спину механика, уходящего к техническому боксу, и чувствовал, как ледяная корка на его сердце дает трещину. Он был не один. И в этом темном, закрытом мире это было важнее любой авионики.

– Спасибо, Степаныч, – прошептал он в темноту.

– В Берлине «спасибо» скажешь, если не сгоришь над Польшей, – донеслось из тумана. – Работай давай!

Внутри ангара было еще темнее, чем на летном поле. Туман здесь отступал перед густыми запахами застарелого машинного масла, авиационного керосина и пыли, копившейся десятилетиями. Степаныч двигался в этой темноте с уверенностью призрака, знающего каждый кирпич в своем склепе. Он не зажигал основного света, ограничившись тусклым налобным фонарем, луч которого нервно прыгал по серебристому фюзеляжу «Пилатуса».

– Давай, малый, хватай за край. Только не дергай, композит – штука нежная, не брезент на «Аннушке», – проворчал старик, забираясь на стремянку.

Они начали со снятия чехлов. Плотная темно-синяя ткань, защищавшая остекление кабины и воздухозаборники, казалась неподъемной от впитавшейся ночной влаги. Вадим тянул на себя край, чувствуя, как ледяная вода стекает за рукава, но не обращал на это внимания. Когда чехол сполз, обнажив хищный прищур лобовых стекол, самолет словно вздохнул, освобождаясь от пут.

– Теперь масло и керосин, – Степаныч спрыгнул на бетон, кряхтя от боли в коленях. – Поднимайся на крыло. Справа – заправочная горловина. Открой лючок, проверь визуально. Датчикам в этой сырости веры нет.

Вадим взобрался на плоскость крыла. Подошвы кроссовок скользили по гладкой краске. Он открутил тяжелую крышку. Запах керосина ударил в нос – резкий, чистый аромат свободы.

– Почти половина, Степаныч! Около тысячи двухсот фунтов! – крикнул он негромко. – Нам за глаза хватит.

Он прикинул в уме: крейсерский расход PC-12NGX на низких эшелонах составлял около 400–500 фунтов в час. До Берлина – чуть больше пятисот километров. Даже с учетом прогрева, руления и маневрирования на малых высотах, у них оставался огромный навигационный запас.

Но настоящая работа началась внутри.

Когда они вошли в салон, освещенный лишь тусклыми аварийными огнями, Вадим почувствовал когнитивный диссонанс. Роскошь интерьера «Executive» – кремовая кожа, полированное дерево, позолоченные пряжки ремней – выглядела издевательством на фоне их задачи. Это был лимузин для бизнесменов, а им нужен был реанимационный бокс.

– Носилки не встанут, Степаныч, – Вадим замерил расстояние между вторым и третьим рядом кресел. – Проход слишком узкий. И аппарат ИВЛ не закрепить – он улетит при первой же болтанке.

Степаныч молча вытащил из сумки набор тяжелых торцевых ключей. Его лицо было суровым. – Держи ключ на четырнадцать. Будем делать из него грузовик.

Болты, вкрученные в Стансе с швейцарской педантичностью, не желали поддаваться. Вадим наваливался на рычаг всем весом, чувствуя, как металл режет ладони через перчатки. Хруст. Скрежет. Второе кресло сдалось первым. Они вытащили его из направляющих и буквально вышвырнули через грузовой люк на траву. За ним последовало четвертое. В салоне образовалось пустое, холодное пространство с торчащими из пола рельсами.

– Теперь считай, «компьютер», – Степаныч вытер пот со лба. – Давай свою математику. Только без вранья.

Вадим достал планшет и открыл калькулятор. Наступил момент, которого он боялся больше всего – сухая арифметика жизни и смерти.

– Расстояние от Гвардейска до Берлина по прямой – примерно 530 километров, – начал Вадим, и его голос стал сухим, как доклад диспетчеру. – Это 286 морских миль. Крейсерская скорость «Пилатуса» – 290 узлов, но я не смогу идти на 30-м эшелоне. Там я – цель. Придется идти на сверхмалой, «стричь верхушки». Там плотный воздух, сопротивление выше. Закладываю 240 узлов путевой скорости.

Он быстро считал, переводя мили в минуты. – Чистое полетное время – 72 минуты. Плюс 15 минут на взлет и набор, плюс 10 на заход. Итого – полтора часа в воздухе.

– А кислород? – Степаныч кивнул на баллоны, которые они привезли из дома.

– Вот тут край, Степаныч, – Вадим вывел цифры на экран. – Нике нужно 10 литров в минуту. Это высокая подача. Полтора часа полета – это 900 литров. Плюс транспортировка от дома до самолета и от самолета до клиники – еще час. Всего 150 минут. Итого нам нужно минимум 1500 литров чистого кислорода.

Он указал на стандартный десятилитровый баллон. – Один такой баллон при давлении 150 атмосфер дает 1500 литров. У нас их два. Один – основной, второй – резервный.

– Значит, три тысячи литров на два с половиной часа? – Степаныч прищурился. – Вроде запас двойной.

– В теории – да, – Вадим закусил губу. – Но если на границе нас зажмут? Если придется уходить от перехвата или кружить над Бранденбургом в ожидании разрешения? Каждый лишний час – это минус тысяча литров. Если полет затянется до трех часов, мы окажемся на нуле. У нас нет права на «зону ожидания», Степаныч. Вообще нет. Или мы садимся с ходу, или…

– Или она перестает дышать прямо над немецким автобаном, – закончил за него старик. – Понятно. Значит, вариант один: садиться «нахалом».

Вадим посмотрел на пустой салон. Теперь он действительно напоминал Ноев ковчег – выпотрошенное судно, готовое пуститься в плавание по смертельно опасному океану.

– Я закреплю баллоны здесь, у левого борта, – Вадим снова перешел в режим алгоритма. – Обвяжу их такелажными ремнями к рельсам кресел. Монитор ИВЛ – на столик. Питание возьмем от бортовой розетки, инвертор на 110 вольт в PC-12 тянет до 500 ватт, этого хватит.

Он подошел к грузовому люку и посмотрел наружу. Туман начал редеть, и на востоке небо стало приобретать свинцовый оттенок. Время уходило.

– Степаныч, сколько нам еще?

– Полчаса на проверку тяг управления. Потом я поеду за ними, – старик посмотрел на часы. – Вадик… ты понимаешь, что как только ты пересечешь границу на пятидесяти метрах, на уши встанут все? И наши, и поляки, и НАТО. Для них ты будешь не «санитарным рейсом», а неопознанной целью со стороны закрытого анклава.

Вадим посмотрел на свои руки – грязные, пахнущие керосином и металлом. Он сжал их в кулаки. – Пусть встают. Главное, чтобы они не успели принять решение раньше, чем я коснусь бетона в Берлине.

Он в последний раз окинул взглядом салон. Два вырванных кресла на бетоне выглядели как обломки его прошлой жизни. Впереди был только полет – 72 минуты между землей и небом, где каждая секунда стоила десять литров кислорода.

Вадим сидел в капитанском кресле, погруженный в призрачное синеватое сияние дисплеев. Снаружи, в серой мгле, Степаныч заканчивал последние проверки. Вадим слышал глухие удары по фюзеляжу – старик проверял фиксацию люков и надежность крепления внешних панелей. Каждый этот звук отдавался в позвоночнике Вадима.

На центральном дисплее MFD (Multi-Function Display) светилась карта. Вадим выкрутил яркость на минимум – «тихий режим». Он не хотел, чтобы кабина сияла в ночи, как новогодняя елка, выдавая его местоположение случайному патрулю. В этом тусклом свете его лицо казалось бледной маской, а глаза – двумя темными провалами, в которых отражались цепочки цифр.

Пальцы порхали по клавиатуре ввода данных FMS (Flight Management System).

ORIGIN: UMKK (Майский)

DEST: EDDB (Берлин-Бранденбург)

ALT: 150 ft (50 метров)

Система послушно прочертила на экране тонкую розовую линию. Прямая, как струна, она рассекала карту, уходя на запад. Вадим смотрел на неё, и внутри него рос холодный, расчетливый азарт.

Между этим креслом и берлинским госпиталем лежали две границы. Сотни километров чужого, ощетинившегося радарами неба. Десятки зенитно-ракетных комплексов, чьи электронные «глаза» сейчас лениво сканировали горизонт. Для системы он не был братом, спасающим сестру. Он был «неопознанным низковысотным объектом». Целью номер один.

– Транспондер в Standby28, – прошептал он, переводя переключатель ответчика. – Никаких кодов. Никаких имен.

Без включенного ответчика он исчезнет с экранов гражданских диспетчеров, превратившись в «первичную отметку» – крошечное пятнышко, которое легко принять за стаю птиц или помеху от тумана, если идти достаточно низко.

Степаныч постучал в стекло и показал большой палец. Он закончил. Старик выглядел изможденным, его плечи под курткой поникли, но взгляд оставался твердым. Он отошел от самолета, растворяясь в тумане, чтобы занять свой пост у ворот и ждать возвращения Вадима уже с «грузом».

Вадим остался один.

Он положил руки на штурвал. Кожа оплетки была холодной и настоящей. Это был момент тишины перед бурей. Он закрыл глаза и на мгновение представил себе завтрашний день.

Новости. Заголовки. «Дерзкий побег из анклава». «Киберспортсмен угнал самолет». «Неизвестный борт нарушил границы НАТО». Его лицо будет на всех экранах, но уже не с золотой медалью, а с пометкой «разыскивается». Его счета заблокируют, его карьеру сотрут в порошок. В мире правил и протоколов он станет изгоем, преступником, сумасшедшим.

Но потом он вспомнил звук. Тот самый Пшшш-вых… Пшшш-вых… – ритм, под который угасала Ника.

Он посмотрел на розовую линию на навигаторе. 286 морских миль. 72 минуты на пределе возможностей машины и нервов. 3000 литров кислорода, которые стоят дороже, чем всё золото мира.

«Завтра в это время я буду либо героем, либо заголовком в криминальной хронике, – подумал Вадим, и его палец лег на кнопку стартера. – Но это не имеет значения. Физика простая: пока крутится винт – она дышит. Пока я в небе – у неё есть завтра».

Он глубоко вздохнул, наполняя легкие запахом кожи и озона.

– Ну что, Пилатус, – прошептал он в темноту кабины. – Пора показать им, что твой пилот – не просто игрок.

Глава 4. V1: Скорость принятия решения

В 03:30 ночи мир вокруг аэродрома «Майский» окончательно утратил четкость линий. Калининградский туман – густой, соленый, пропитанный близостью Балтики – превратился в осязаемую стену. Свет дежурных мачт на КДП не пробивал эту пелену, а лишь создавал в ней размытые фосфоресцирующие пятна, похожие на блуждающие огни на болоте. Вадим стоял у распахнутых створ ангара. Холодный воздух, насыщенный влагой, пробирался под куртку, оседая мелкими каплями на бровях и ресницах, но он не шевелился. Каждая клетка его тела превратилась в локатор.

Тишина аэродрома была неестественной, «ватной». Она не была отсутствием звука; она была присутствием угрозы. Где-то в глубине поля гудела трансформаторная будка, ветер шелестел ржавыми листами железа на крыше соседнего склада, но Вадим ждал другого – надрывного, кашляющего рокота старого дизеля.

Наконец, звук пришел. Сначала как едва уловимая вибрация почвы, затем как далекое ворчание зверя. Из серой мглы вынырнули две желтые фары, похожие на глаза больного животного. Старый фургон «Фольксваген Транспортер», рабочий инструмент Степаныча, двигался почти крадучись. Водитель не включал дальний свет, боясь привлечь внимание охраны на КПП, хотя Степаныч и клялся, что его кум сегодня «крепко занят чаем и телевизором».

Фургон замер у самого хвоста «Пилатуса». Двигатель захлебнулся, выплюнул облако сизого дыма и смолк, оставив после себя лишь запах несгоревшей солярки и ритмичное щелканье остывающего блока цилиндров.

Вадим шагнул вперед, когда задние двери фургона распахнулись с тяжелым, сухим лязгом. Этот звук, такой привычный в мирное время, сейчас показался ему грохотом обвала.

Внутри фургона, под тусклым светом единственного плафона, открылась сцена, которую Вадим будет помнить до конца жизни. Среди нагромождения медицинских сумок, запасных баллонов и переплетения проводов лежала Ника. Она казалась неестественно маленькой, почти двухмерной в своей неподвижности. Её лицо, обложенное подушками для фиксации при транспортировке, по цвету сливалось с белыми простынями.

Над ней, словно футуристический тотем, возвышался аппарат ИВЛ. Его монитор ритмично подмигивал ядовито-зелеными цифрами, отбрасывая призрачные тени на обшивку фургона. Пшшш-вых… Пшшш-вых… – этот звук теперь был единственным метрономом их существования.

Мать сидела на полу рядом с носилками. Её руки мертвой хваткой вцепились в поручень. Когда она подняла голову и посмотрела на Вадима, он ощутил физический удар. В её глазах не было слез – они давно высохли, оставив только выжженную, обжигающую пустоту. Она была похожа на человека, который уже прошел через свою казнь и теперь просто ждет, когда тело поймет, что оно мертво.

– Мы здесь, Вадик, – прошептала она. Голос был таким сухим, что казалось, связки сейчас треснут.

Она медленно перевела взгляд за спину сына. Там, в полумраке ангара, замер Pilatus PC-12NGX. В лучах его собственных навигационных огней, которые Вадим включил в «тусклом» режиме, самолет выглядел пугающе. Белоснежный, гладкий, с острым килем и пятилопастным винтом, он не походил на спасательное судно. Он выглядел как холодный, высокотехнологичный снаряд.

– Это… это на нем? – Мать сглотнула, и Вадим увидел, как на её шее судорожно дернулся кадык. – Господи, Вадим, он же… он же совсем из фольги. Он такой маленький. Как мы все там…

– Мам, слушай меня, – Вадим взял её за плечи, чувствуя, как она дрожит мелкой, непрекращающейся дрожью. – Это лучший самолет. У него герметичная кабина, он летит выше облаков, там нет болтанки. Это не игрушка, это швейцарские часы. Он донесет её. Обещаю.

Степаныч, вышедший из кабины фургона, не тратил времени на разговоры. Он выглядел суровым, сосредоточенным, его движения были резкими. Старик словно пытался заглушить страх профессиональной суетой.

– Кончай лирику, – бросил он, подхватывая край носилок. – Вадим, бери с того конца. Мать, хватай монитор, следи за трубками. Если пережмем воздуховод – всё, прилетели не взлетая.

Они начали перегрузку. Это была хирургическая операция в полевых условиях. Каждое движение выверялось до миллиметра. Носилки на колесиках катились по бетонному полу ангара, и каждый стык плит отзывался в сердце Вадима глухим ударом. Ему казалось, что Ника чувствует каждую эту вибрацию, что её хрупкое равновесие может рассыпаться от малейшего толчка.

Когда они подошли к широкому грузовому люку «Пилатуса», Вадим на мгновение замер. Перед ним был темный проем, ведущий в чрево самолета – в пространство, которое он своими руками выпотрошил час назад. Там, где раньше стояли кожаные кресла для миллионеров, теперь зияла пустота с торчащими стальными рельсами.

Этот люк был порталом. По ту сторону оставался привычный мир: их двухкомнатная хрущевка с запахом лекарств, неоплаченные счета, равнодушные лица в министерстве, золотой кубок на полке, ставший бесполезным куском металла. А внутри самолета начиналась неизвестность, где нет законов, кроме гравитации и запаса керосина.

– Поднимаем на счет «три», – скомандовал Степаныч. – Раз. Два. Три!

Они подняли носилки. Вадим почувствовал вес сестры. Она была пугающе легкой. В ней не осталось ничего от той девочки, которая еще год назад заставляла его играть в прятки. Она весила не больше, чем его летная сумка. Это осознание обожгло его сильнее, чем ледяной металл фюзеляжа.

Они занесли её внутрь. Салон самолета, рассчитанный на роскошь, принял носилки с какой-то отстраненной готовностью. Колеса встали в пазы направляющих рельсов. Вадим лихорадочно затянул такелажные ремни.

Щелк. Щелк. Щелк.

Эти звуки фиксации показались ему окончательными. Как закрывающиеся двери тюремной камеры или, наоборот, как затворы оружия перед боем.

Мать забралась следом. Она сразу опустилась на колени на ковровое покрытие, не обращая внимания на его дороговизну, и начала расставлять медицинское оборудование. Она действовала как автомат, как часть системы жизнеобеспечения.

– Подключаю основное питание, – доложила она. Её голос больше не дрожал – включился режим матери-защитницы. – Перехожу на бортовую сеть. Сатурация восемьдесят семь… восемьдесят шесть… Давай, маленькая, дыши. Ну же!

Прибор пискнул, цифры на мгновение покраснели, но затем снова стабилизировались на восьмидесяти восьми.

– Она держится, – выдохнула мать, прижимаясь лбом к холодному поручню носилок. – Мы готовы, Вадик.

Вадим посмотрел на Нику. В синеватом свете кабины она казалась спящей принцессой из какой-то очень мрачной сказки. Вокруг её головы змеились провода, а маска на лице запотевала от каждого принудительного вдоха. Она была единственной причиной, по которой Вадим сейчас должен был совершить преступление против государства.

– Степаныч, закрывай, – сказал Вадим, чувствуя, как внутри него что-то окончательно каменеет.

Старик стоял у кромки люка. Он посмотрел на Вадима – долго, тяжело. В его взгляде было всё: и страх за парня, и горькая гордость, и прощание. Он знал, что если их поймают, он – соучастник. Но он также знал, что не смог бы жить, если бы не открыл эти ворота.

– Вадик, – Степаныч положил тяжелую мозолистую руку на плечо парня. – Слушай меня. На разбеге, если стрелка ITT пойдет в красное – не думай, бросай газ. Жизнь в тюрьме – это всё равно жизнь. А в земле места много, там не развернешься.

– Я выведу её, Степаныч. Обещаю.

– Давай, «компьютер», – старик горько усмехнулся. – Покажи им, что ты не зря в свои кнопки тыкал.

Степаныч нажал кнопку закрытия люка. Тяжелая гермодверь поползла вверх, медленно отсекая запахи тумана, дизеля и старого аэродрома. Гул внешнего мира исчез, сменившись герметичной тишиной салона, нарушаемой только свистом аппарата ИВЛ.

Вадим остался в замкнутом пространстве. Он, мать, умирающая сестра и пять тонн металла, готового к прыжку. Он больше не чувствовал холода. Он чувствовал только пульсацию в висках – 120 ударов в минуту.

Он развернулся и быстро пошел в кабину. Ему нельзя было сейчас смотреть назад. Нельзя было видеть лицо матери и трубки, уходящие в нос сестры. В эту секунду он должен был перестать быть братом. Он должен был стать интерфейсом между человеком и машиной.

Он упал в левое кресло КВС. Окружающая темнота кабины мгновенно всосала его. Пальцы привычно, на уровне рефлексов, легли на тумблеры оверхеда.

«Начало цикла», – мелькнуло в голове.

На часах было 03:45. Через пятнадцать минут этот аэродром узнает, что такое настоящий «холодный старт».

Вадим щелкнул тумблером «Emergency Power». Экраны авионики вспыхнули, заливая его лицо мертвенно-голубым светом. План полета до Берлина уже горел в памяти системы розовой линией. Между ним и этой линией стояли только два километра бетонной полосы и воля одного человека, решившего, что правила больше не имеют значения.

– Пристегнись, мам, – бросил он в салон, не оборачиваясь. – Сейчас будет шумно.

В кабине было холодно, но Вадим чувствовал, как по спине, прямо между лопаток, медленно стекает капля холодного пота. В призрачном, мертвенно-голубом сиянии дисплеев Honeywell Primus Apex его руки казались чужими, будто он все еще управлял аватаром в высокобюджетном симуляторе. Но тяжесть штурвала, специфический скрип кожи дорогой обивки и резкий, щиплющий ноздри запах авиационного антисептика и застарелого озона напоминали: это не сессия. Здесь нет кнопки «Пауза», и никто не вернет ему потраченные жизни.

Маленькая форточка – «штормовое окно» с левой стороны – была открыта. Сквозь нее в герметичную капсулу кабины просачивался ледяной балтийский туман и доносился хриплый, прокуренный голос Степаныча. Старик стоял на бетоне, придерживая тяжелую гарнитуру, подключенную к внешнему разъему связи под носовым обтекателем.

– Вадик, забудь всё, чему тебя учили в твоих игрушках, – голос Степаныча в наушниках звучал на удивление ровно, с той пугающей профессиональной отстраненностью, которая появляется у старых авиаторов в момент высшего риска. – Сейчас ты один на один с железом. Если зальешь камеру сгорания керосином раньше времени – получишь «факел». Движок сгорит за пять секунд, лопатки стекут в поддон, и мы даже из ангара не выкатимся. Мы просто превратимся в очень дорогой костер. Понял меня, хакер?

– Понял, Степаныч, – Вадим сглотнул, чувствуя, как в горле застрял сухой ком. – Начинаю цикл.

Он перевел взгляд на верхнюю панель управления. В симуляторе этот процесс занимал три клика мышкой и сопровождался приятным звуком из динамиков. Здесь каждый переключатель требовал физического усилия, каждый тумблер сопротивлялся, а щелчок отдавался в кончиках пальцев металлической отдачей.

– Battery 1 & 2 – ON, – Вадим щелкнул массивными переключателями. Дисплеи мигнули, и кабина наполнилась низким гулом охлаждающих вентиляторов. На экранах побежали строки системного теста. Вадим видел, как напряжение на шинах стабилизировалось.

– Fuel Pumps – ON. Где-то глубоко в недрах крыльев возникло тонкое, нарастающее жужжание. Электрические помпы начали нагнетать давление, проталкивая керосин через фильтры и магистрали к двигателю. На дисплее индикации параметров двигателя (EIS) две полоски давления топлива окрасились в спокойный зеленый цвет. Система была готова к кормлению зверя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

– Одна минута до начала этапа! Живее! (англ.)

2

– Гонконг-Подход, Браво-Альфа 747, тяжелый. Находимся над Ченг-Чау, три тысячи футов. Запрашиваем заход IGS на полосу один-три. (англ.)

3

– Браво-Альфа 747, это Гонконг-Подход. (англ.)

4

– Опознаны. Ветер сто двадцать градусов, пятьдесят пять узлов, порывы до семидесяти. Видимость два километра, сильный ливень. Продолжайте заход по IGS на полосу один-три. Доложите установление визуального контакта с «Шахматной доской» (англ.)

5

– Вас понял, Гонконг. Продолжаем заход IGS на один-три. О „Шахматной доске“ доложу. (англ.)

6

– Mэй-дэй, Mэй-дэй, Mэй-дэй. Пожар в четвертом двигателе. Выключаю двигатель. Объявляю чрезвычайную ситуацию. (англ.)

7

– Браво-Альфа 747, сигнал бедствия принял. (англ.)

8