Эшелон милосердия

– Спасибо, – коротко ответил Вадим, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Чудо. Она сказала «чудо». Но в небе над Калининградом чудес не будет. Там будет физика, радары и ограниченный запас кислорода в баллоне Вероники.

Стюардесса отошла, а Вадим почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему хотелось закричать, что он не герой, что он – вор, который еще не украл, но уже всё рассчитал. Что его «золотой» чек на сто двадцать тысяч долларов сейчас лежит во внутреннем кармане куртки, и это – самая бесполезная вещь в этом самолете.

Он снова уткнулся в планшет.

«Внимание: Если ITT превышает 1000°C во время запуска, немедленно переведите рычаг управления двигателем в положение CUT-OFF».

«Тысяча градусов», – подумал Вадим. – «Всего одна ошибка в тайминге, и всё закончится, не успев начаться».

Андрей Степанович спал через проход. Старый бортмеханик даже во сне выглядел суровым: брови сдвинуты, тяжелые руки сложены на груди. Он вез Вадима домой, как ценный груз, как чемпиона, которому теперь открыты все дороги. Степаныч не знал, что для Вадима все дороги уже схлопнулись в одну узкую полосу – ту самую, в «Майском», заросшую травой по краям.

Вадим открыл заметки и начал набрасывать чек-лист. Свой собственный. Не для соревнований.

Снять заглушки (двигатель, Пито, статика) – 2 минуты.

Отсоединить внешнее питание (если подключено) – 1 минута.

Загрузка носилок (через грузовой люк) – 5-7 минут.

Запуск по процедуре «Battery Start Only» – 3 минуты.

Выруливание без огней – 4 минуты.

Итого: пятнадцать минут от момента проникновения на территорию до отрыва. Пятнадцать минут, за которые его жизнь превратится из триумфа в международный скандал.

Он переключился на карту Калининградской области. Красные зоны запретов на полеты (NFZ) покрывали почти всю территорию региона. «Сложная обстановка». «Особый режим». Для системы Вероника была лишь точкой на карте, которая должна была погаснуть согласно протоколу безопасности.

Вадим почувствовал, как его пальцы сжали края планшета. Вчера в Сеуле он боялся проиграть американцу. Сегодня он понял, что его настоящий соперник – не геймер из Огайо, а вся эта неповоротливая, холодная машина государства, которая закрыла небо над его сестрой.

«Вы говорите, что небо закрыто?» – подумал он, глядя в иллюминатор, где в предрассветных сумерках блестела обшивка крыла А350. – «Хорошо. Тогда я открою его сам».

Он снова открыл раздел «Электросистема». Ему нужно было знать, как запитать авионику, не включая основные потребители, чтобы самолет не светился на стоянке как новогодняя елка.

В этот момент самолет слегка качнуло – мы вошли в зону турбулентности. Вадим автоматически взглянул на экран в спинке переднего кресла, где отображались параметры полета. Скорость: 910 км/ч. Высота: 11 000 метров. В симуляторе он бы просто следил за цифрами. Здесь он почувствовал, как его тело наливается тяжестью, как вибрирует пол под ногами. Это была реальная масса. Реальная инерция.

Он понял, что «Пилатус» будет ощущаться совсем иначе, чем джойстик с обратной связью. В его руках будет полторы тысячи лошадиных сил и пять тонн металла. И если он не справится с этим весом, он убьет не только себя, но и мать с Никой.

– Вадик, не спишь? – голос Степаныча был хриплым после сна.

Вадим мгновенно свернул PDF-файл, открыв первую попавшуюся игру-головоломку.

– Не сплю, Степаныч. Мысли всякие. – Понимаю, – старик потянулся, хрустнув суставами. – Ты это… чек-то припрячь подальше. В Шереметьево на пересадке таможня может привязаться, хоть и выигрыш, а сумма большая. Прилетим в Калининград – сразу в банк. Положим под процент, а там глядишь и с небом прояснится. Месяц-другой – и отправим твою Нику в Берлин как королеву.

Вадим посмотрел на Степаныча. В глазах старика была надежда. Искренняя, добрая надежда человека, который верит в правила.

– Да, Степаныч. Месяц-другой, – тихо повторил Вадим, чувствуя, как внутри всё выгорает от этой лжи. – Как королеву.

Он знал, что через два часа они приземлятся в Москве, а еще через пять – в Калининграде. И тогда начнется обратный отсчет, в котором не будет места надеждам. Только расчет. Только скорость. Только полет.

Когда «Боинг» начал снижение над областью, небо окончательно потеряло цвет. Оно не было ни синим, ни даже серым – это была плотная, вязкая субстанция цвета грязной ваты, которая словно придавливала самолет к бурым полям и черным пятнам лесов. Вадим смотрел в иллюминатор, прижавшись лбом к холодному пластику.

Где-то там, под этим слоем облаков, лежал его дом. Клочок земли, зажатый между границами, которые внезапно превратились в непреодолимые стены.

– Подходим к точке входа в коридор, – пробормотал Андрей Степанович, не открывая глаз. Он чувствовал полет кожей, как старый прибор. – Сейчас увидишь «почетный караул».

Вадим не сразу понял, о чем он. Но через минуту облака на мгновение разошлись, и он увидел их. Пара Су-30СМ шла чуть ниже и правее. Хищные обводы крыльев и тусклый блеск ракет под фюзеляжем казались нереальными на фоне бесконечной равнины. Истребители не просто летели рядом – они конвоировали гражданский борт, словно охраняя драгоценный груз в опасной зоне. Или следя, чтобы он не отклонился ни на градус от единственной разрешенной нити, связывающей этот анклав с «большой землей».

– Только Москва, – тихо сказал Степаныч, глядя в окно через плечо Вадима. – Один тонкий мостик остался. Вправо-влево – небо закрыто на замок. Железный.

Касание в аэропорту Храброво было жестким. Пилот словно торопился поскорее прижать машину к бетону, подальше от неспокойного воздуха. Когда самолет свернул на рулежную дорожку, Вадим замер.

Перрон Храброво, который он помнил ярким и суетливым, теперь напоминал военную базу. Справа, у дальних ангаров, выстроились в ряд тяжелые транспортники – серые туши Ил-76 и приземистые Ан-12. На их хвостах не было логотипов авиакомпаний, только тусклые звезды и бортовые номера. Техники в камуфляже суетились под крыльями, заправляя машины прямо из топливозаправщиков. Между ними, как мелкие птицы среди слонов, жались несколько «Суперджетов» авиакомпании «Россия».

Ощущение «осажденной крепости» было почти физическим. Оно проникало в салон вместе с запахом керосина и сырым, пронизывающим ветром, когда открыли двери.

Внутри терминала царила странная, гнетущая тишина. Огромное табло вылетов, которое раньше пестрело названиями европейских столиц – Берлин, Варшава, Рига – теперь выглядело сиротливо. МОСКВА (ШЕРЕМЕТЬЕВО) – ВЫЛЕТЕЛ МОСКВА (ДОМОДЕДОВО) – РЕГИСТРАЦИЯ МОСКВА (ВНУКОВО) – ПО РАСПИСАНИЮ

Остальные строки были либо пустыми, либо светились холодным красным: ОТМЕНЕН. Авиасообщение было разрешено только с Москвой – единственной артерией, по которой еще текла жизнь. Гданьск, до которого отсюда было полтора часа на машине, теперь казался другой планетой, до которой невозможно дотянуться.

Они вышли из здания аэропорта. Ветер тут же сорвал со Степаныча кепку, и старик едва успел её поймать. Хмурое небо висело так низко, что казалось, будто верхушки осветительных мачт вонзаются прямо в него.

– Ну вот мы и дома, малый, – Степаныч поежился, запахивая куртку. Он посмотрел на Вадима. Тот стоял неподвижно, закинув рюкзак на одно плечо. В руке он всё еще сжимал ту самую синюю папку с документами и свернутые летные перчатки.

Степаныч подошел к Вадиму вплотную и положил руку ему на плечо. Его пальцы, привыкшие к металлу и маслу, заметно подрагивали.

– Вадик, послушай меня, – начал он тихим, надтреснутым голосом. – Я видел твое лицо в самолете. Я видел, что ты читал в планшете. Ты не в игрушки играл, я же не дурак.

Вадим медленно перевел взгляд на Степаныча. Его глаза были сухими и холодными, как лед на взлетной полосе.

– Вы о чем, Степаныч?

– О том, что ты в Сеуле наговорил! – Степаныч сорвался на шепот, испуганно оглянувшись на патруль у входа. – Про «Майский», про «Пилатус» … Вадик, сынок, опомнись. Это там, в Корее, под софитами, всё казалось простым. Там ты был звездой. А тут – ты посмотри вокруг! – он обвел рукой серую площадь и военных. – Тут не симулятор. Тут за «несанкционированный взлет» никто кнопку «Restart» не нажмет. Снимут с неба раньше, чем ты шасси уберешь. В лучшем случае – тюрьма на всю жизнь. В худшем… ты сам понимаешь. Сейчас время такое, никто разбираться не будет, кто ты и зачем летишь.

Вадим молчал. Он смотрел, как капля дождя ползет по глянцевому логотипу на его рюкзаке.

– Вадик, спрячь перчатки, – Степаныч кивнул на его руку. – Спрячь и не доставай. И из головы это выброси. Это у тебя аффект, шок от победы, от новостей… Это пройдет. Переспишь ночь, успокоишься. Мы что-нибудь придумаем. Может, через Москву добьемся рейса, может, спецразрешение выбьем… У тебя теперь сто двадцать тысяч на счету, связи найдем… Это пройдет, слышишь?

Вадим наконец заговорил. Его голос был удивительно спокойным, лишенным всяких эмоций, что напугало Степаныча еще больше, чем если бы парень начал орать.

– Не пройдет, Степаныч.

Он поднял руку и посмотрел на свои перчатки из тонкой кожи. Вчера они были символом триумфа. Сегодня они стали его единственным шансом.

– Вы сами видели табло. Небо закрыто. Для всех, кроме них. А у Ники нет времени ждать, пока мы будем обивать пороги в Москве. У нее нет «месяца-другого», чтобы у них там «прояснилась обстановка».

– Вадим, ты погубишь и её, и мать, и себя! – Степаныч вцепился в его куртку. – Ты хоть понимаешь, что такое реальный полет в таких условиях? Ты не диспетчеру будешь отвечать, а зенитной ракете!

Вадим аккуратно, но твердо убрал руку старика. Он шагнул к подъехавшему желтому такси.

– Не пройдет, Степаныч, – повторил он, открывая дверь. – Время не ждет. Физика простая: либо я взлечу, либо она перестанет дышать. Я всё рассчитал.

– Вадик! – крикнул Степаныч ему вдогонку, но парень уже сел в машину.

Такси тронулось, обдав старика облаком выхлопных газов. Степаныч остался стоять на пустой площади под низким, давящим небом. Он смотрел вслед удаляющимся огням и чувствовал, как внутри него растет ледяной ком. Он знал Вадима. Знал, что этот мальчишка не блефует. В его мире, мире цифровой точности и безупречных расчетов, не было места страху – только алгоритмам.

А алгоритм Вадима сейчас вел его прямиком к катастрофе.

Степаныч посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали. – Господи, – прошептал старый механик. – Сделай так, чтобы у него ничего не получилось.

Он не знал, какая из этих просьб была страшнее: чтобы Вадим провалился и остался жив, или чтобы он совершил невозможное.

Вадим же, сидя на заднем сиденье такси, не смотрел на город. Он открыл планшет. На экране светилась спутниковая карта аэродрома «Майский». Он увеличил изображение белого самолета, стоящего у края ВПП.

«Расход топлива на прогрев – 40 фунтов. На руление – 20. Взлетный режим – 500 фунтов в час…» – цифры бежали в его голове, вытесняя всё остальное. Город под замком остался снаружи. Вадим уже был в кабине.

Подъезд встретил Вадима привычным запахом сырой штукатурки и подгоревшего лука из соседней квартиры. Здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Те же надписи на стенах, та же тусклая лампочка на втором этаже, мигающая в агонии. Весь блеск Сеула, пятизвездочные отели и кожаные кресла бизнес-класса казались теперь галлюцинацией, сбоем в текстурах реальности.

Он остановился перед своей дверью. В кармане куртки лежал банковский чек на сто двадцать тысяч долларов – бумажка, способная купить небольшой автопарк или пару квартир в этом самом доме. Вадим коснулся пальцами металла ключей, но не спешил их доставать. Он прижался ухом к обитой дерматином двери.

Тишины не было.

Сквозь щели просачивался звук, который за последние полгода стал метрономом их жизни. Пшшш-вых… Пшшш-вых… Тяжелое, ритмичное шипение кислородного концентратора. Это не был звук дыхания живого человека; это был звук работающего насоса, который отчаянно пытался выкачать из разреженного комнатного воздуха крупицы жизни.

Вадим повернул ключ.

В прихожей было темно. Мать не вышла навстречу – видимо, задремала в кресле у кровати Вероники или просто не нашла в себе сил подняться. Вадим скинул кроссовки, стараясь не шуметь, но пол предательски скрипнул.

– Вадик? – голос матери из глубины квартиры звучал так, будто она говорила из колодца. Сухой, надтреснутый шепот.

– Я, мам.

Он прошел на кухню, где за столом сидел человек в белом халате, наброшенном поверх свитера. Это был доктор Левин, лечащий врач Вероники из областной детской клинической больницы. На столе перед ним стояла нетронутая чашка остывшего чая и лежала папка с результатами последних анализов.

– С возвращением, чемпион, – Левин грустно улыбнулся, кивнув на телевизор, который стоял на холодильнике. Там всё еще крутили новости с кадрами из Сеула. – Мы все за тебя болели. Ты большой молодец.

– Как она? – Вадим сел напротив, не снимая куртки. Ему было плевать на поздравления с победой в Сеуле.

Левин вздохнул и снял очки. Взгляд его был тяжелым. – Динамика критическая, Вадим. Мы имеем дело с облитерирующим бронхиолитом. Полгода назад, после той тяжелой аденовирусной пневмонии, мы надеялись, что ткани восстановятся. Но процесс пошел по самому страшному сценарию. Организм начал «замуровывать» мелкие бронхи. То, что должно проводить воздух, превращается в плотную рубцовую ткань.

– Но у нас есть подтверждение! – Вадим рывком достал из рюкзака распечатку письма из «Шарите». – Вот, смотрите. Они готовы принять её. Пишут, что у них есть опыт, что можно остановить фиброз, пока остались здоровые участки…

– Я знаю, Вадим, – мягко прервал его врач. – Я сам помогал твоей матери готовить этот запрос. Но пойми: легкие Вероники сейчас – это поле боя, на котором заканчиваются патроны. Сатурация в покое едва держится на 85%, а при малейшем движении падает до 70%. Она уже не справляется сама. Мы перевели её на ИВЛ не потому, что она не хочет дышать, а потому, что её легкие стали слишком «жесткими».

Левин накрыл руку Вадима своей ладонью. Она была сухой и холодной. – Шанс есть только один. Срочная транспортировка в специализированный центр пульмонологии. Там её либо смогут стабилизировать на высокопоточных установках, либо – и я должен быть честен – немедленно внесут в лист ожидания на пересадку легких. У нас остались считанные дни, прежде чем рубцевание станет тотальным.

– Так в чем проблема?! – голос Вадима сорвался. – Деньги есть! Я сегодня же переведу…

– Проблема не в деньгах, парень. Проблема в физике и политике. Чтобы довезти её живой, нужен реанимационный борт – герметичная кабина, где можно поддерживать избыточное давление и непрерывную подачу чистого кислорода под контролем аппаратуры. Обычный самолет её убьет: на высоте давление падает, и те крохи легких, что еще работают, просто «схлопнутся».

Врач горько усмехнулся и кивнул в сторону окна, за которым окончательно проснулся и шагал новый день. – А область в кольце. Я звонил в санавиацию, звонил в министерство. Немецкая санитарная авиация не получает разрешение на вход в наше небо из-за «особого режима». А наши борта… один в ремонте, другой на спецзадании. Мне прямо сказали: «Доктор, не ищите приключений, сейчас не до гражданских перевозок, обстановка сложная».

Вадим почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Это была та самая «справедливость», в которую он верил, заучивая правила полетов.

– Значит, вы просто дадите ей задохнуться из-за «обстановки»? Из-за того, что её бронхи решили превратиться в шрамы в «неудачное время»?

– Я врач, Вадим, – Левин отвел взгляд. – Я могу подкрутить настройки на концентраторе, могу вколоть стероиды, чтобы замедлить отек. Но я не могу пробить дыру в закрытом небе.

Вадим встал. Он больше не слушал. В его голове, привыкшей к четким алгоритмам, сложилась окончательная схема. Облитерирующий бронхиолит – это засор в системе. «Сложная обстановка» – это ошибка в коде диспетчерской службы. А он – единственный, кто знает, как запустить этот двигатель вручную.

Вадим вышел из кухни. Ему нужно было увидеть её.

Дверь в комнату сестры была приоткрыта. Воздух здесь был тяжелым, сжатым, пропитанным запахом спирта, эвкалипта и какой-то сладковатой химии. Кислородный концентратор, стоящий в углу, гудел, как маленький завод.

Вероника лежала на высоких подушках. В свои двенадцать она выглядела на десять – хрупкая, почти прозрачная фигурка, затерянная в складках огромного одеяла. Ее кожа была пугающе белой, почти алебастровой, а на кончиках пальцев, сжимавших край простыни, отчетливо проступала синева. Гипоксия – кислородное голодание – медленно закрашивала её жизнь в холодные тона.

Её грудь двигалась часто и мелко. Каждый вдох был битвой. На лице была маска, соединенная прозрачной трубкой с гудящим прибором.

– Вадька… – прошептала она, не открывая глаз. Она узнала его по шагам.

Он подошел и сел на край кровати. Мать, сидевшая на стуле в углу, лишь молча кивнула ему, вытирая глаза краем платка. В её взгляде не было радости от его возвращения, только бесконечная, выжженная усталость.

– Привет, кнопка, – Вадим взял её руку. Она была такой тонкой, что он боялся сломать её случайным нажатием. Кожа была сухой и горячей.

Вероника открыла глаза. Огромные, когда-то яркие, теперь они казались подернутыми туманом. Она перевела взгляд на тумбочку. – Где он? – спросила она сквозь маску.

Вадим достал из рюкзака тяжелую коробку. Он вынул кубок – массивную чашу из полированного золота, вершину киберспортивного Олимпа. Он поставил его на тумбочку, и золото ярко вспыхнуло в тусклом свете ночника.

Контраст был невыносимым, почти кощунственным. Сверкающая награда мирового чемпиона соседствовала с эмалированной медицинской уткой, горой использованных спиртовых салфеток и россыпью шприцев в пластиковом лотке. Золото за сто двадцать тысяч долларов на фоне нищеты и смерти.

– Красивый… – Вероника попыталась улыбнуться, но уголки губ лишь дрогнули. – Ты правда… самый лучший пилот в мире?

– Правда, – ответил Вадим, сглатывая комок в горле. – Самый лучший.

– Значит… ты сможешь меня отвезти? – она посмотрела на него с такой надеждой, от которой у Вадима похолодело затылок. – Мама говорит, что небо закрыто. Что там… тучи. Но ты же летаешь сквозь тучи, Вадь? Ты же всегда находишь дорогу?

Вадим посмотрел на её синеватые ногти. Посмотрел на маму, которая закрыла лицо руками. Он слышал ритмичное Пшшш-вых… Пшшш-вых…, и этот звук теперь казался ему тиканьем часового механизма на бомбе.

В этот момент он окончательно понял: он не «плохой парень». Он не преступник. Он просто единственный человек в этом городе, в этой стране, в этом закрытом небе, который может сделать то, что положено. Если законы людей запрещают сестре дышать, значит, эти законы не имеют физического смысла.

– Да, Ника, – сказал он, и его голос был таким же твердым, как при заходе на посадку в Гонконге. – Я найду дорогу. Тучи скоро разойдутся.

– Обещаешь?

– Даю слово пилота.

Он поднялся и вышел из комнаты, не глядя на мать. В прихожей он столкнулся с Левиным, который уже собирался уходить.

– Вадим, – врач придержал его за локоть. – Не делай глупостей. Твои деньги… они пригодятся матери потом. Жизнь жестока, но…

Вадим медленно убрал его руку. – Доктор, вы знаете, что такое «V1» в авиации?

Левин непонимающе нахмурился. – Нет.

– Это скорость принятия решения. После нее ты уже не можешь нажать на тормоза. Даже если горит двигатель, ты обязан взлететь. Иначе самолет просто выкатится с полосы и взорвется.

Вадим посмотрел на закрытую дверь комнаты Вероники, за которой продолжало шипеть проклятое устройство.

– Моя скорость – V1. Я уже не нажимаю на тормоза.

Когда дверь за врачом закрылась, Вадим зашел в свою комнату. Он сел за компьютер, но не включил его. Он просто сидел, слушая ритм угасания за стеной.

В его голове уже не было сомнений. Перед глазами стояла только кабина «Пилатуса» и маршрутная карта до Берлина. Он знал, что сегодня он возьмет велосипед и отправится в «Майский».

Несправедливость мира больше не имела над ним власти. Теперь власть была только у аэродинамики.

На кухне пахло старой заваркой и лекарствами – этот запах теперь, кажется, въелся даже в бетонные стены хрущевки. Вадим вошел и сел на табурет, упираясь локтями в столешницу, иссеченную следами от ножа. Мать стояла у окна, глядя на дневной двор. Она казалась призраком самой себя: осунувшиеся плечи, серый пучок волос, халат, который стал ей велик на три размера.

– Левин ушел? – спросила она, не оборачиваясь.

– Ушел.

– Он хороший человек, Вадик. Он бился за нас. Звонил кому-то в Москву, даже ночью. Но он просто врач.

Она медленно подошла к столу и положила перед Вадимом серую папку. Поверх медицинских выписок из «Шарите» лежал лист плотной казенной бумаги с гербом. Текст был коротким, сухим и окончательным, как удар гильотины.

Вадим быстро пробежал глазами строки: «…рассмотрев запрос на организацию санитарного рейса… в связи с невозможностью обеспечения гарантированной безопасности полетов гражданских судов в текущей сложной геополитической обстановке… в зоне действия режима ограничения использования воздушного пространства… вынуждены отказать».

Внизу стояла размашистая подпись какого-то чиновника, чья фамилия была Вадиму незнакома.

– «Сложная обстановка», – вслух прочитал Вадим. Его голос звучал хрипло. – Мам, они серьезно? Они пишут это про двенадцатилетнюю девочку, которая не может дышать без розетки?

Мать горько усмехнулась. Она села напротив, и тусклый свет кухонной лампы подчеркнул глубокие морщины у её рта. – Для них нет девочек, Вадик. Есть «воздушные коридоры», «сектора ответственности» и «государственные интересы». Нам предложили перевести её в хоспис. Сказали, там «лучшие условия для паллиативного ухода». Знаешь, что это значит на их языке? Это значит – дайте ей спокойно догореть, чтобы она не портила статистику выздоровлений в областной больнице.

Вадим резко выпрямился. Он вытащил из внутреннего кармана куртки тугой конверт с банковскими документами и чеком. – Мам, слушай меня. У нас сто двадцать тысяч долларов. Это огромные деньги. Я говорил со Степанычем, я искал в сети – есть частные компании, у которых есть свои самолеты-реанимации. В Риге, в Гданьске, даже в самой Москве. Мы можем нанять их. Да черт с ним, мы можем купить этот полет трижды! Просто скажи им, что деньги на счету. Прямо сейчас.

Мать посмотрела на чек. В её глазах не было того блеска, который Вадим видел у организаторов турнира в Сеуле. Была только бесконечная, выжженная пустыня. Она вдруг тихо, надрывно засмеялась. Этот смех был страшнее плача.

– Деньги… – она покачала головой. – Вадик, милый мой, ты всё еще думаешь, что мир работает как твои компьютеры? Нажал кнопку – купил услугу? Я вчера обзвонила двенадцать компаний. Двенадцать! Те, что в Польше и Литве, просто бросают трубку, как только слышат «Калининград». Они боятся, что их собьют или арестуют. А те, что в Москве… знаешь, что мне ответил диспетчер самой крупной частной авиации?

Она подалась вперед, в упор глядя на сына. – Он сказал: «Женщина, заберите свои миллионы и купите на них место на кладбище. Потому что ни один борт, кроме военного, не получит код ответчика для взлета из вашего региона. Небо закрыто наглухо. Либо ты летишь по приказу штаба, либо ты цель для ПВО». Твои деньги, Вадик… это просто бумага. Красивая, дорогая бумага, которой можно оклеить стены в комнате, где умирает твоя сестра.

Она бессильно уронила голову на руки. Тишина на кухне стала такой плотной, что Вадиму показалось, будто он находится в барокамере. Ритмичный гул концентратора из соседней комнаты стал громче – или это просто кровь пульсировала в его ушах?

«Цель для ПВО», – эхом отозвалось в голове.

В симуляторах он сотни раз уходил от захвата радаров. Он знал частоты, он знал, как работают системы предупреждения об облучении (SPO). Но там это были красные пиксели на экране. Здесь это был реальный металл, который сейчас стоял зачехленным в «Майском», и реальные ракеты, которые ждали в шахтах вдоль побережья.

Вадим посмотрел на официальный отказ. «Геополитическая обстановка». Система выставила вокруг его семьи невидимый барьер – «Firewall», который нельзя было взломать деньгами. Система решила, что смерть Ники – это допустимая погрешность в большой игре.

И в этот момент внутри Вадима что-то переключилось.

Это было то самое состояние, которое он называл «автономным режимом». Когда на турнире происходил критический сбой, когда отключалась связь или начинался пожар на борту он переставал паниковать. Эмоции отключались как ненужные фоновые процессы. Оставался только голый алгоритм.