Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II

– Двести?

– Не, – помахал Вилладж головой. – Между телом и броником. Триста.

– Хорошо! – обрадовался я.

– Мы там крыли просто по всем окнам, по всем дыркам. Они там голову не могли поднять. И тут я узнал, что на войне самое страшное – это танчик! – округлил глаза Вилладж. – Первый прилет был по третьему этажу, выше меня! Я аж присел и думал, поседею от страха! Через шесть секунд – второй прилет!

– Да, я видел, как он по вам бил.

– Уууу! – сделал восторженное лицо Вилладж. – Ты не знаешь самого интересного! Прилетает на первый этаж, пробивает кирпичную стену! А там кладка сантиметров сорок! Прилетел и ударяется в косяк бетонный, падает и закатывается Свислычу между ног! Прикинь? Он, такой, сменился и сидит там тушенку с макаронами хавает. А ему между ног снаряд танковый, и не взрывается.

– Свислыч просто в рубахе родился! – открыл я рот.

– И главное, его Ворох только сменил и пошел стрелять, а тут снаряд! – опять повторил Вилладж. – Он там так и лежит. Чуть откатили его в сторону.

– Удивительная история.

– А после этого прилетел третий снаряд прямо в стену сзади меня. Сложило всю стену и меня под кирпичами завалило. Я прямо и не понял, что случилось, – пожал он плечами. – Сижу, стреляю, и уже сижу заваленный: в правой руке автомат, левая где-то в сторонке. Сижу и думаю: «Блин, я что, на том свете?» Потом слышу голоса. Пацаны сразу же прибежали, начали раскапывать, вытаскивать меня оттуда. Никаких ранений особо не получил – просто колени отбило, не могу их выпрямить. Очень сильно опухли.

– Может, в госпиталь? – еще раз проявил я заботу.

– Нет. Я вас не брошу. На фишке стоять могу. Ибупрофен колят. И колеса мне медик дает какие-то. Нормально, братан. Но… – Вилладж очень серьезно посмотрел на меня. – Я понял, брат, что это реально война. Тут можно погибнуть в любую секунду, и ни у кого нет защиты. Кем бы ты ни был, хоть самым распрекрасным человеком – войне похер.

– Да… Кстати, помнишь, я тогда из РПГ по хохлу в гараже стрелял? – вспомнил я.

– Не-а…

– Я сегодня, когда в гараж забежал, нашел этого хохла! Тела не было, но крови там и ошметков разных полно! Завалил я его тогда, выходит.

– Ну, и хорошо, – согласился он со мной, все еще задумчиво глядя перед собой. – Ты командир теперь?

– Да. Я особо не рвался… Само как-то вышло. Постараюсь тебя к себе в группу перетащить. Пойдешь?

– Конечно, пойду, – тут же кивнул он.

– Ты же на все руки мастер. Мне такие нужны, брат, – хлопнул я его по плечу, понимая, что просто хочу, чтобы рядом со мной был кто-то, кого я знал еще по прошлой жизни. – Не так много нас с одного лагеря и осталось.

– Рамси погиб…

– Как?! – опешил я. – Леха? Кент мой… Точно?

– Да. Во время штурма заскочил в двухэтажку со школы и, видимо, остался один, – стал рассказывать Вилладж. – Видимо, БК закончился. Они… – Вилладж запнулся и сглотнул слюну. – Короче, ему голову отрезали.

– Пидары! Ебаные твари! Я им, сука, отомщу! – быстро заговорил я, давясь нахлынувшей на меня яростью.

– Да. Это правильно. Мы им отомстим обязательно. Но скорее всего, это наемники, а не хохлы…

– Уже похер.

Рамси был бойцом. С детства он тренировался, а потом сел за непредумышленное убийство человека. Он рассказывал, что ударил мудака, который бегал по общежитию и тряс мудями перед детьми. Мудак упал и отдал душу, а Рамси получил одиннадцать лет.

– Помнишь, как он в лагере по стенам молотил? – с улыбкой спросил Вилладж. – А добрый какой был? Хоть и смотрящий за бараком, а всегда входил в положение.

– Помню…

Эта новость взбесила меня и забрала много сил. После прощания с Кубатом она окончательно выбила почву из-под ног и ожесточила меня по отношению к хохлам. «Что за твари?! Как так можно?» – не понимал я такой животной злобы. Я рвался в бой и был готов перейти на другой уровень игры. «Убью десятерых за него!» – решил я для себя.

Я вернулся от Сапалера, и мы стали дальше укреплять дом. В связи с тем, что он был крайним со стороны заправки и частника, которые еще не были нами захвачены, и своим северным торцом и одной боковой стороной выходил на высотки в самом начале административного Бахмута, мы в нем были уязвимы с трех сторон. Второй этаж загорелся от прилетов термобаров, находиться там было невозможно, но первый можно было довольно мощно укрепить. Мы стали сооружать бруствер, загораживать окна и превратили эту двушку в Брестскую крепость.

– Как эти пидоры тут жили? – удивлялся Множитель. – Это же хлев: мусора по колено, никакого порядка.

– Колхозники, наверное, а может, так и не научились за тридцать лет. Какая страна, такой, сука, и порядок.

Ко мне пришел Глуми со своим пулеметом, и мы оборудовали для него три точки с каждой стороны. Человек он был бесстрашный, если не сказать безбашенный. Закурив сигарету и закинув одну ногу повыше, он с удовольствием стрелял из пулемета длинными очередями. Выражение его лица одновременно было злым и веселым. Он был похож на шахтера-стахановца, который своим отбойным молотком хотел выполнить план пятилетки за три года. Воевал он часто без каски и броника, чем вызывал мое восхищение и недовольство.

– Въебут тебя, Глуми, – с сожалением говорил я, когда видел это бессмысленное геройство.

– Похуй! – коротко отвечал он. – Мне терять нечего. Я уже завещал меня похоронить на братском кладбище «Вагнера».

В процессе осмотра дома мы нашли много полезного: БК, пауэрбанки и ленты к американскому пулемету, который у нас из-под носа увела другая группа. При отступлении хохлы бросили его на улице, и, когда наши пошли штурмовать следующие дома, они подобрали этот пулемет и присвоили себе по неписаным законам пиратского братства.

Особенно ценными находками были прицел от снайперской винтовки «Интервеншн» и пара тепловизоров. Я отдал прицел Сапалеру, и он передал его дальше в штаб. Мы выгребли мусор и начали налаживать нормальный быт, как это положено в хате у порядочных арестантов, тем более, бойцов ЧВК «Вагнер». Себе я забрал ванную комнату, предварительно вытащив оттуда всю сантехнику и разместив там диванчик.

– Парижан, мне нужно за своими вещами на ДК сбегать, – отпросился у меня Угодник.

– Ок. Давай, братан. Назад будешь идти, водички зацепи.

– По рукам.

Он был вэшником откуда-то из центральной России или из Сибири, и мы с ним особо не пересекались до этих боев. Не успел он выбежать из дома и пройти первые двадцать метров, как начался минометный обстрел, и ему пришлось несладко. Прыгая и петляя, он бежал вперед, бросаясь на землю при каждом разрыве. Наконец, он заскочил в трешку и растворился в проеме.

– Парижан – Сапалеру? Угодник – триста. Отправил его на эвакуацию.

– Принято.

– Слушай, а где сама винтовка снайперская? С меня ее требуют.

– Не было никакой винтовки, – удивился я. – Был только прицел. Его я вам отдал.

– Штаб уверен, что мы ее заныкали.

– Ну пусть в СБ меня вызывают и на детекторе проверяют. Я им скажу правду – винтовки не было. Рожу я ее, что ли?

– Хорошо. Не кипятись.

Я отправил Крепленого за подкреплением, и через час ко мне пришли кенты Крепленого Труе и Сальник.

– А Крепленый где?

– К Гонгу пошел, – ухмыльнулся Труе. – Они с Сапалером что-то не поделили, и тот отправил его к Гонгу.

– Странно… А что им делить-то? – удивился я и решил при встрече спросить Сапалера о том, что произошло.

– Не знаем, – переглянулись Сальник и Труе. – Гонг разберется. Мы же его давно знаем. Еще с Иванграда. Крепленый ему все за Сапалера пояснит.

– Хорошо, – кивнул я. – А вы ко мне в группу?

– Угу. Сапалер к тебе отправил.

– Ладно, располагайтесь. Множитель вам все покажет.

На меня вышел Виват и пригласил прийти меня на двушку, которая располагалась рядом с нами на северо-востоке и уже была почти зачищена от хохлов. Я одел новый натовский легкий броник, каску, проверил нож, БК и пошел проведать пацанов.

Предупредив их по рации и крикнув фишкарю, сидевшему с нашей стороны, что выдвигаюсь, я быстро перескочил к ним и попал в объятия Миши Фрюмера, еще одного моего приятеля с лагеря.

– Пойдем кофе быстренько хлебанем. Рамси помянем, – предложил он.

– Хорошо, только я Вивата увидеть еще хотел.

– Они там на втором этаже хохлов в плен берут, – улыбнулся Фрюмер. – Залезли они там в ванную и не сдаются.

– Ух ты! – загорелся я. – Пошли, посмотрим.

Мы быстро поднялись на второй этаж и застали наших пацанов, которые, прячась за стенами, предлагали сдаться хохлам, засевшим в квартире.

– Здорово, Виват! – хлопнул я его по плечу. – Что тут?

– Да мы им предлагаем жизнь сохранить, а они, долбоебы, сначала ругались, а теперь молчат.

– Давай их въебем? За Рамси.

– Делай.

Я заглянул в квартиру и примерно прикинул, где они засели. Кинув им в ванную гранату, я высунул автомат и стал поливать гипсокартонную стенку ванной очередями. Выпустив рожок, я осторожно вошел в квартиру и стал медленно продвигаться к ванной. Когда до нее оставалось два метра, из ванной выпало раненое тело молодого хохла. Пока он падал на пол, в грудь мне вскользь прилетела пуля. Остальная часть очереди ушла куда-то вниз. Ударом меня отбросило назад к стене. Хватая ртом воздух, я смотрел на лицо улыбающегося хохла. Упав на живот, я по-пластунски пополз к нему. Схватив его за ноги, я прижал их и одной рукой выхватил нож.

– Парижан! В сторону! Дай, я его завалю! – кричал Виват сзади, но я не мог ему ничего ответить.

Первый удар я нанес ему выше колена и вспорол штанину и мышцы. Подтянувшись выше и не давая ему поднять автомат, я нанес еще один удар в бедро, ниже броника, и, почти накрыв его собой, ударил его в бок и в шею. Глядя ему в лицо, я провернул в шее нож и выдохнул.

– Парижан, ты там живой? – похлопал Виват меня по спине и заглянул мне через плечо. – Нихера ты его порезал, брат! Кровищи как из свиньи натекло.

Виват помог мне подняться. Облокотившись руками на колени, я стал глубоко дышать, чтобы восстановить дыхание. Пластина выдержала удар пули и спасла мне жизнь. К нам подошли другие пацаны и осмотрели ванную.

– Два двести, не считая этого.

– Посмотрите, что там у них есть, – распорядился Виват. – Парижану найдите сувенир на память.

– Нихера ты в гости зашел! – заржал Фрюмер, разглядывая меня. – Ты как?

– Трясет немного.

– Еще бы… Ножом живого человека зарезать. Тут любого затрясет, – похлопал меня по плечу подошедший Балор.

После зачистки этой двухэтажки группа Юнайтина и Балора должна была идти дальше. Я попил с ними кофе со сгущенкой, послушал их рассказы, как они штурмовали двухэтажки со своей стороны от школы, и рассказал в подробностях свои истории.

– У нас тут типа встреча на Эльбе! – радостно кивнул Юнайтин. – Встреча двух фронтов.

– Встреча в бараке, – улыбнулся Виват. – Как в старые добрые времена.

– Даже какая-то ностальгия по зоне сейчас была, – кивнул Фрюмер. – Интересно, еще кто-то уехал после нас? Или так и сидят?

– Говорят, в «Вагнер» с декабря перестали брать, – отхлебнув кофе, поделился Балор. – Рассчитывают к маю закончить, видимо.

– Где наши позиции теперь? – спросил я Юнайтина.

– Вот эти, первую беленькую и вторую беленькую, мы, выходит, штурманули. Эту, третью, штурманули вы. Потом мы пошли вверх, и сейчас мы в этой белой большой.

– А дальше вверх?

– Вот эти все дома, короче, заняты нами, – кивнул Юнайтин. – А с вашей стороны что?

– Вот частник. До коттеджа пустой. В коттедже – хохлы были… Мы с Крепленым хотели договориться с Гонгом, чтобы взять его, но не успели.

– Ясно, – кивнул Юнайтин.

Я попрощался с пацанами и пошел к выходу из дома. Проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, у меня возник мимолетный позыв подняться и посмотреть, как там этот молодой хохол, но я не стал этого делать. «Бред какой-то – смотреть на него. Троих за Рамси завалил, и прекрасно! Еще семерых, и Леха будет доволен в своей Вальхалле», – представил я его лицо таким, каким помнил по лагерю. Леха был душевным человеком, и лицо его часто было серьезным и задумчивым, но сейчас я представил его улыбающимся. Леха был доволен.

9. Риджак. 1.2. Война, это…

Из Клинового нас вывозили верхом на БМП, группами по восемнадцать человек. Для того чтобы закрепиться наверху, пришлось раскорячиться и превратиться в человека-паука. Благо, на крыше хватало выступающих частей, которые и служили точками опоры. Было ощущение, что меня растянули как акробата на проволоке. Каска постоянно сползала на лицо, и приходилось, рискуя жизнью, отпускать опору, быстро поправлять шлем и уже в полете хвататься за то, что попадалось под руку. Мимо проносились унылые поля и искромсанные минами посадки. Пару раз вдалеке мелькнули развалины домов. Внутри меня бушевала необъяснимая радость. «Эге-гей! – хотелось кричать мне. – Мы едем на войну!» И если бы не летящая в лицо грязь и пробирающий до костей ветер, я бы так и сделал. Сквозь шум в ушах и тарахтение БМП я услышал гул далекой канонады и увидел зарево, которое предвещало прибытие в ад, под названием передок.

Больше всего мерзли колени, потому что находились в постоянном напряжении от неудобного положения тела. Наколенники частично спасали суставы, но как только мы приехали и стали спешиваться, я не удержался, упал на карачки и не смог разогнуть ноги. Пацаны помогли мне подняться, подхватив меня под мышки.

Не успели мы толком осмотреться по сторонам, как к нам подошел, как я понял, командир и двинул речь, из которой я запомнил фразу: «Пацаны, включайте голову!» Он произнес ее раз десять за двадцать минут своего выступления. Второе, что я запомнил, было название места, куда нас повезут – Опытное.

Не давая опомниться, нас посадили в апокалиптического вида пикап и повезли дальше. Все происходило быстро и без проволочек. Я словно погрузился в кино про войну времен начала Второй Мировой, когда солдат прямо с парада кидали в бой. Мы быстро ехали, в спешке и темноте выгружались из машины, потом бежали трусцой и рысью по разбитой дороге, перелезали через препятствия и по команде провожатого замирали на время, чтобы опять стартануть и продолжить наш марафон. «Не зря нас гоняли в лагере! – с ностальгией о нем подумал я. – Война – это бег на короткие и длинные дистанции, в конце которых можно будет пострелять». Вокруг как в калейдоскопе мелькали лица, закрытые балаклавами или заросшие щетиной и нечесаными бородами. Они называли свои позывные, но эти военные погремухи были столь необычны, что мозг отказывался запоминать их с первого раза.

Дальше началась игра «Сталкер». Нас завели в какой-то подвал под торговым центром, где напоили чаем и дали немного передохнуть.

– Привет, пацаны! – поприветствовал нас крепкий боец. – Я – Шумиха. Как настроение?

– Нормальное, – ответил я, едва отдышавшись.

Шумиха расспросил нас, откуда мы и как попали в ЧВК, взял у нас сигарету и с удовольствием закурил.

– Я хотел спросить… – нерешительно начал я, боясь показаться глупым.

– Давай, – кивнул он.

– А толк есть от боковых пластин в бронике?

– Как сказать… – ухмыльнулся он, выпуская дым. – Кто их не носит, либо психи-одиночки, либо полные долбаебы!

Мы покурили с ним еще немного, поблагодарили за содержательную беседу и стали готовиться к выходу.

– Следим за небом. Если увидите птичку, сообщайте всем! – проинструктировал нас провожатый, позывной которого я плохо расслышал, а переспрашивать было неудобно. – Скорость должна быть максимальной. Кругом снайпера.

С промежутками в пять метров мы выскочили из подвала и понеслись по кирпичам, кускам чего-то, что было частью мирной жизни и быта. Справа стоял скелет утлого дома, который создавал иллюзию прикрытия. Моя радость смешалась с тревогой, и я физически почувствовал, как заколотилось сердце. «Пока вроде ничего страшного», – подумал я, но инстинктивно уже понимал, что игрушки закончились и здесь опасно. Быстро перебирая ногами, я стал смотреть вниз, чтобы не споткнуться и не упасть. На глаза попался разбитый телевизор и разбросанные столовые приборы. Дальше разорванная книга и вещи. Кирпич сменился землей с пожухлой травой, потом небольшой канавой, заваленной мусором. Перебежав дорогу, мы забежали во двор с поваленным забором из рабицы и заскочили в дом. Больше всего меня удивил запах – странная смесь гари и сырой земли, въедавшаяся в ноздри. В доме было пусто и тихо. Только по шелесту нашей формы, бряцанью амуниции и дыханию можно было понять, что это жилое помещение. Подождав, пока подтянутся остальные, мы по команде, с такими же интервалами, двинулись дальше к видневшейся впереди громаде дома.

Дом был квадратным, с темными провалами окон на сером фоне. Он показался мне многоглазым пауком, который ждал свои жертвы в атмосфере фильма «Война миров». В одном из окон трепыхалась занавеска, оставшаяся еще с тех времен, когда она была символом уюта и спокойной жизни. Я слышал, как где-то впереди глухо бухали мины вперемешку с короткими и длинными очередями автоматов. Звуки войны передавались телу и делали его пружинистым и гибким. Всякий раз, когда впереди раздавались звуки, сердце сжималось, и становилось немного не по себе. В частном секторе, по которому мы бежали, все было искорежено и разбито. «Война – это разрушение и хаос, завораживающий своей силой. Все, что строилось десятилетиями, разрушено за пару месяцев боев», – подумал я, увидев разбитую машину с открытым капотом и развороченным двигателем. Перебежав еще одну дорогу, я вместе с остальными прилип к стене частного дома, добрался до его угла и встал, ожидая команды провожающего.

– Бежишь прямо к дому, не останавливаясь. Там тебя встретят, – быстро проговорил провожатый и хлопнул меня по плечу. – Пошел!

Несмотря на адреналин и тревогу, я ловил себя на мысли, что рад. Не в смысле как раньше: «Ура! Я на войне!» Мысль была другой: «Ты же хотел. Хотел попасть сюда, и вот ты здесь». Я попал на войну, и через эти вещи, разбросанные на земле, через эти разрушенные дома, через этот запах и звуки боя, она вошла в меня и поглотила без остатка. Война стала воздухом, который я вдыхал, и звуками, которые заставляли обостриться мой слух. Сначала она была снаружи, а теперь она проникла под кожу и наполнила меня собой. А вместе с ней внутри появилось что-то новое и незнакомое, к чему еще нужно было привыкнуть. Внутри родился новый я.

До школы было метров сто по прямой. Дыхалки, под тяжестью груза, который на нас навалили при выходе, хватило метров на семьдесят. Остальные тридцать я пробежал на адреналине, волевых усилиях и страхе. «Война – это преодоление!» – подбадривал я себя, чувствуя, как горячий пот течет по всему телу.

В школе нас встретил Тельник и, узнав, что мы все новички, и никто из нас не был в боях, оставил в группе прикрытия.

– Пацаны, ваша задача оборудовать себе удобные позиции в подвале, благоустроить их и прикрывать наши наступающие группы.

– А когда мы штурмовать будем? – спросил наш гранатометчик Мутус.

– Штурмовать… – с грустью повторил Тельник. – Успеете еще. Вы пока тут поживите, присмотритесь, а штурмовать всегда успеете.

В этот момент в школу прилетело что-то тяжелое, и от неожиданности мы присели. С потолка посыпалось. Тельник аккуратно отряхнул с плеча Мутуса красную кирпичную пыль, развернулся и молча пошел к выходу из подвала.

Нас стали интенсивно привлекать к обустройству первого этажа школы, который окнами выходил на детский садик и поля между Иванградом и Опытным. Это было огромное открытое пространство, перерытое параллельно школе окопами. Начинаясь от самой крайней в Опытном пятиэтажки, откуда хохлы и заходили в них, они терялись где-то на краю обрыва, дальше которого простирался распадок с почти пересохшей рекой Бахмуткой. Единственным строением в этих полях был небольшой домик, стоявший ближе к пятиэтажкам.

В школе находилось около сорока человек, которые постоянно менялись на фишках, расставленных по всему зданию. Кроме этого, постоянно приходили группы подноса БК и эвакуации. Среди них было много взрослых и повидавших жизнь мужиков и кашников, которые отдыхали и ели вместе с нами.

Несколько дней мы укрепляли и баррикадировали окна на первом этаже с северной стороны школы. Заделав их подручными средствами и разместив там огневые точки, под руководством более опытных товарищей мы натаскали туда много заряженных магазинов и морковок для РПГ. Быт был налажен: появились сколоченные нары для отдыха, была установлена печка, чтобы можно было греться и готовить пищу. Но из-за постоянных обстрелов со стороны противника, в подвале стояла пыльная завеса, от которой не спасала даже балаклава. Дышать было трудно, и каждый из нас постоянно отхаркивался черными от пыли комками грязи.

– А ты под балаклаву мокрые салфетки подкладывай. Они вроде фильтра сработают, – посоветовал мне веселый кашник с позывным Федот.

– О! – удивился я, казалось бы, банальной вещи, до которой не додумался сам. – Откуда ты такие штуки знаешь?

– Так у меня отсиженных больше, чем тебе лет. А книг прочитано столько, что на две центральные библиотеки имени Владимира Ильича Ленина хватит. А в ней собрано сорок семь миллионов книг! – поднял вверх указательный палец Федот и усмехнулся. – Слыхал про такую?

– А еще есть фишки какие-то?

– Эх… Ебушки-воробушки. Напомнил ты мне меня, когда сам я был как лох непуганый. Мозгов с гулькин хуй, а гулька вот такой, – показал мне Федот указательный палец. – Если вынуть, то и на головку намазать не хватит.

– Вот ты складно чешешь! – заржал я.

– И вот попал я первый раз на КПЗ, – присвистнул Федот. – Закрыли по подозрению, но я там как свидетель должен был пойти. В общем, мусора прикрыли, чтобы дристанул малехо и раскололся, – махнул он рукой. – И вот, запускают меня в камеру… А перед этим опера такую штуку разыгрывают. Один второго спрашивает: «Куда его?» А тот морду надул, шнифтами забегал: «Места-то совсем нет… Давай его к этому людоеду. Ночь переночует, а как освободится что-то – переведем». – Я аж выше на полвершка стал и на измену выпал. Ну, думаю: «Все! Сожрет меня эта пиранья, а мой лепень вместо салфетки ему будет», – лицо Федота сморщилось, и в уголках его глаз разошлись морщинки. – Ну и заводят меня в эту хату. Я-то, конечно, от старших товарищей наслушался уже, про игры всякие, но знал, что это все на малолетке канает, а на взросляке, там беспредела нет. Стал у тормозов, руки в карманах. Поздоровался по-человечески. А он сидит на шконке, что-то мастырит там. Говорит: «Не бзди, малой. Проходи, садись. Первый день в тюряжке всегда самый паршивый. Даже если три раза сидел», – Федот достал сигарету и ловко прикурил ее, спрятав огонь в кулаке. – В общем, нормальным мужиком показался. У меня сигарета притырена была с собой, а огня не было. Он полез куда-то, достал фольгу с батарейкой: «Давай, – говорит, – я тебе фокус-покус покажу?» Замкнул плюс с плюсом, и вуаля! Огонь. «Учись, студент, – говорит, – без огня тут, как без яиц. Ничего не сваришь, не прикуришь, не согреешь. Батя твой научил бы, если б сам сидел. Правильный зек и вату закатать может. Ну, это уже на крайняк…»

Федот замолчал, погрустнел лицом и глазами, а потом добавил:

– Но тут тебе нужно другому учиться. Тут я тебе не помощник. Книг я про войну, конечно, много читал. Но там все про героев. А тут… Тут тебе у вояк спрашивать нужно. Они в теме.

– А он реально людоедом был?

– Кумовской он был. Шерстью мусорской, – усмехнулся Федот. – Метла подвешена, да еще мулькой расскумаренный. Приболтал меня, а я и раскололся по неопытности. Хвастаться стал, какой я фартовый. Первый трешник так и схлопотал, – поджал Федот губы. – А вот был бы наблюдательным и слушал внимательно, тут бы и задал себе вопрос: «А откуда ты, дядя, знаешь, что я первоход? Я же не объявлялся».

– Типа, поучительная история? – удивился я. – А мораль?

– А мораль простая. Ты пока прислушивайся. Приглядывайся. Только не дотрагивайся! Чтобы не ты в зоне, а зона в тебе. Не ты на войне, а война в тебе жила и помогла выжить. Тут мораль простая, – почти с любовью посмотрел на меня Федот, – выжить, не опозорившись перед пацанами. Тут такая же зона, только вместо мусоров – хохлы. Но что важно, – он опять поднял палец, – тут их валить поощряется. Родина временно дала нам право на убийство.

– Понятно! – удивился я неожиданному выводу, сделанному Федотом. – Ты философ…

– Ладно… – вдруг одернул он себя. – Опять понесло бродягу. Вот так вот варежку открою, наболтаю, что тот королек из фильма «Обыкновенное чудо», а потом неприятности. И ты варежку не разевай! Бери, вон, салфетки, под балаклаву подкладывай, чтоб дышалось легче и жилось веселее.

– Спасибо, Федот, – пожал я ему руку с аккуратно подстриженными ногтями.

«Война – это вот такие интересные люди, как Федот», – с уважением подумал я.

Салфетки немного помогли, но не настолько, чтобы я мог дышать полной грудью. Эта вездесущая пыль мотивировала меня на то, чтобы проситься на фишку и побольше быть на свежем воздухе. Мне было все равно, что наверху было опаснее, – находиться в этом душном чулане было невыносимо.