Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II

– Ну, могу рассказать про одного товарища. Он тоже кашник. Они в окопах, короче, стояли. И танк выехал. Ну, это пиздец! И, короче, он прям перед блиндажом ударил в землю. И тому осколками все лицо посекло. Не помню позывной, имени тем более не знаю. Но человек остался без глаз просто. И, конечно, он очень расстроен был. Я его пытался, как всех, подбодрить. И я ему сказал: «Да ладно, ты не расстраивайся. На гражданку приедешь, у тебя вообще все отлично и нормально будет. Вот прикинь, к тебе кто-то подойдет, короче, а ты ему скажешь, мне танк пытался ебальник набить. А, короче, не получилось, лопнул!» И он так обрадовался этому. И я рад был, что я, ну, не знаю, помог взбодрить человека.

– Вот ты тип! – уважительно вырвалось у меня, и в тот же момент я вспомнил, как сам мучался, размышляя, останусь ли я без глаз или нет.

– Музыканты говорили, что мы конченые. Ну, в хорошем плане. Потому что они-то, кто срок отбыть вот. А мы – за бесплатно.

– И ты два месяца пробыл в этом госпитале? А теперь тут?

– Да. Скоро домой уже. Но я отдохну немного и опять приеду.

– Удивил ты меня, Крокодил, конечно. А лет тебе сколько?

– Скоро восемнадцать будет.

– А ты выходил в город вообще там? Выходные были какие-то, отдых?

– Выходил разок, в самоволку, – тихо сказал Крокодил.

– То есть, там выходить нельзя было, а ты погулять, в кафе сходить вышел?

– Не в кафе, конечно. С товарищем ушел за продуктами. Думал напиться, но не стал.

– Я понял.

– Еще у меня там друг был. Ему пятьдесят четыре года было. У него шеврон прикольный был: «Пенсионные войска». А там чебурашка такой сидит. И я с ним в основном сидел на посту ночами. Много с ним разговаривали.

– О чем?

– Да просто, обо всем, – развел руками Крокодил. – Там не мужик, там терминатор, короче. Он столько войн прошел. И Афган, и Чечню. И в контору тоже попал.

– Он был в службе безопасности? Охранял этот госпиталь? Или раненый?

– В охране стоял. Музыкант. Это прям спец-спец! Очень много всего я от него узнал, – Крокодил искренне восхищался спецами, даже не представляя, что он сам и есть настоящий пионер-герой.

– Вот! – с гордостью показал он мне шеврон ЧВК. – Пацаны подарили. Сказали, что я тоже музыкант теперь.

– Так и есть, брат, – пожал я ему руку. – Так и есть…

– А потом я заболел. Легкие из меня просто выпали. Слег с бронхитом, потому что там погода, короче, пиздец. Когда мы, короче, припасы выгружали. Мало того, что там, блин, снегодождь какой-то непонятный, блин, с метелью. Еще по нам стреляли. И в итоге я с бронхитом слег. И не смог там никак вообще. И меня сюда перевели, на поправку… Но сложнее всего было, когда гражданских привозили, – поджал губы Крокодил.

– А в чем трудность?

– Трудность тут, скорее, моральная. Потому что военнослужащие – это в основном ребята, которые именно нацелены на то, чтобы служить, и они знают, на какие риски идут. С гражданскими – другая проблема. Они не хотят этой войны. Они, скажем так, не готовы к этому, – с грустью в голосе продолжил он. – У меня был случай, когда мы оперировали три дня женщину. Ей ногу оторвало и руку. У нее три ребенка осталось. Она три дня мучилась. У нее более двухсот пятидесяти осколков мы достали. И она точно не хотела войны. Она просто хотела жить, и в итоге получилось вот так.

– Выжила?

– Нет. Три дня промучилась, я говорю, и умерла, – разговорился Крокодил. – Был еще случай… Я не знаю, правильно ли я тогда поступил, но мне казалось, что это правильно. Я до сих пор об этом думаю. Я соврал человеку. Ко мне подошел молодой парень конторский: «Доктор, доктор, а что у меня с рукой будет?» У него пальцы все черные. Ну, там все, как бы, их…

– Не спасти?

– Да. И он меня спросил, есть ли шанс. И я сказал: «Есть». Ну, хотя я видел, что все.

– А рука правая или левая у него была?

– Обе. Обе руки, – посмотрел мне в глаза Крокодил, ища поддержки, что он поступил правильно. – Да ему лет двадцать было. И я соврал. Сказал, что все наладится, все будет хорошо. А через пару дней я помогал хирургу, когда ему пальцы ампутировали.

– Тяжелые истории. И как ты спасался вот от таких переживаний?

– Спасался? – не понял меня Крокодил.

– Как ты переживал все это?

– Да не то, чтобы я спасался, на самом деле. Ну, первое время, как приехал, конечно, тяжело было. Главное – оставаться всегда человеком. Вот это вот единственное. Будешь человеком, будет все хорошо.

– Ну, а в твоем понимании, что значит оставаться человеком? Какой в этом для тебя смысл?

– Даже будучи бойцом, будучи гражданским медиком, не надо воспринимать врага как чудовище. Относиться ко всем с уважением.

– Слушай, а пленных привозили туда лечить?

– Приходилось. Иначе бы они не дожили.

– Ну, понятно. И вот с ними там удавалось как-то общаться, или молча все это проходило?

– Да, удавалось. Но это не то, что разговоры были. Скорее так: «Да, да… Нет, нет…»

Крокодил замолчал, и я понял, что он устал от моих расспросов и такого большого обилия слов, которые ему пришлось сказать.

– Спасибо тебе! – еще раз пожал я ему руку. – Ты – настоящий музыкант.

– Да ладно… – улыбнулся он. – Но приятно. Вам спасибо.

Через пару недель мое лечение подошло к концу. Для окончательной поправки меня должны были перевезти на стадион, где мне предстояло пробыть какое-то время. Зрение постепенно восстанавливалось, и я уже отлично различал лица и мелкие детали. Особенно вблизи. Утром я зашел к Андрею Геннадиевичу попрощаться.

– Андрей Геннадьевич, я бы с удовольствием остался, но не могу. Я на передке больше пользы принесу. Можете меня выписать?

– Приказать я тебе, конечно, не могу… – с надеждой посмотрел он на меня. – Но был бы рад, если бы ты остался.

– Не могу… Только, если прикажут, но я бы сам не хотел тут до конца контракта сидеть, – надеясь на понимание, посмотрел я ему в глаза.

– Хорошо. Хозяин – барин, – пожал он мне руку. – Будешь в наших краях, всегда рад буду видеть.

Я простился с пацанами по палате, со своими больными, с Олей и Крокодилом и отбыл на следующую точку, «Стадион». Пробыл там еще три недели и, устав мазать раны бойцам зеленкой, пошел в нашу СБ, где стал проситься назад в разведку. Меня опять немного поуговаривали остаться медиком здесь или в госпитале, но я сказал, что меня ждут как медика на передке, а это важнее. Спорить со мной никто не стал, и после Нового года я выехал в направлении Бахмута.

5. Изер. 1.5. Оборона

Вернувшись, я решил отдохнуть и попросил Гурамыча подменить меня на должности командира.

– Хорошо, – ответил он с обычным своим выражением лица, по которому вообще ничего нельзя было понять.

– Ты как, брат?

– Нормально. Все думаю про Чернухана… Я же с ним с самого начала. Жалко его очень.

– Мне тоже, но… Он сам так решил.

– Да… – посмотрел он на меня. – Там перед нами домик этот зеленый. Хохлы там постоянно лазят… Как думаешь, что у них там?

– Хер знает. Пока приказа не было их трогать. Сидим тихо.

– Сидеть труднее всего.

– В общем, я пару часов посплю. Если что – буди, – пожал я ему руку и пошел спать в дальний угол дома, куда точно не должно было прилететь.

Я удобно устроился, забравшись в спальник, и наконец-то мог расслабить тело и ноги, которые давно гудели. Как только я выпрямился, то стал чувствовать, насколько я устал и как ноет каждая мышца моего тела. Мозг еще пытался думать и решать какие-то задачи, но усталость взяла свое, и я провалился в состояние анабиоза между небытием и реальностью.

– Изер! Изер! – тряс меня кто-то за плечо.

– Что? – резко поднялся я в полной уверенности, что только секунду назад закрыл глаза.

– Там Гурамыч в разведку решил сходить. Вызвал арту для прикрытия, отдал мне рацию и побежал к этому домику.

– Один? А кто приказал?

– Не знаю. Вот рация, – хлопал парень глазами.

Я забрал у него рацию и побежал туда, где была наша фишка, на которой я расстался с Гурамычем. С нашей позиции было видно, как по домику, который так интересовал Гурамыча, ведется интенсивный огонь. Я стал автоматически отслеживать точки, откуда били пулеметы, и помечать их на карте. Через десять минут огонь замолк, со стороны зеленого домика никто не подавал признаков жизни. Я вышел на связь с командирами и выяснил, что, пока я спал, Гурамыч вызвался сходить в разведку и попросил для этого поддержку. Ситуация была крайне странная, и я не понимал, для чего он это исполнил.

– Что там? – поинтересовался Гонг.

– Тишина.

– А Гурамыч где?

– Не знаю… Рацию-то он оставил. Что делать?

– А что сделаешь? Если вернется, дай ему подзатыльник, а после пожми руку как герою. Разведку-то он произвел очень хорошую, – подвел итог Гонг.

– Хохлов там тоже не видно.

– Эх, пацаны! И это… Прими плюс, – сообщил Гонг, что посылает мне кого-то важного.

Я стал дальше всматриваться в домик, не наблюдая там никакой активности. Еще час мы сидели и ждали, что вот-вот увидим какой-то знак от Гурамыча, но я не наблюдал ни его, ни хохлов, которые бы пытались туда пробраться.

– Привет, Изер! – услышал я сзади знакомый голос. – Не ждал?

– Резон! – обрадовался я, увидев его довольное лицо.

– Не ждали? – развел он руки в стороны. – А я вернулся.

Мы обнялись, и он стал рассказывать, как, прокапавшись, почувствовал себя лучше и решил не ехать в тыл. Это было радостное событие, которое скрасило предыдущий эпизод. Я рассказал ему ситуацию с Гурамычем, передал ему командование и опять стал его заместителем.

Резон был общительным и веселым, что не мешало ему быть думающим, когда необходимо серьезным и принимать верные и неординарные решения для выполнения задач. Он никогда не унывал и не показывал вида, что ему грустно, или тяжело. Наоборот, он всегда помогал другим разобраться с непонятной ситуацией и являлся стабильной поддержкой и цементом для подразделения, не смотря на то пекло, в котором мы находились.

– Как думаешь, Резон, что с Гурамычем стряслось?

– Психоз военный… Так бывает. Словил бессмертного.

– А может, на него так смерть Чернухана повлияла? – предположил я.

– Думаю, что все вместе, – пожал он плечами. – Чернухан просто был его кентом и давал ему опору, а когда его задвухсотило, что-то сломалось, – Резон посмотрел в сторону украинских позиций. – Шанс, что он жив, конечно, не велик, но пока мы тела не видели – он есть.

– Странно все это… – посмотрел я вслед за ним в сторону позиций хохлов, как будто надеясь, что возле этого зеленого домика, куда он убежал, вдруг поднимется рука и станет махать нам.

– Мне один медик рассказывал, что это такая штука… Слово забыл… – наморщил лоб Резон. – Короче, когда ожидание смерти, хуже самой смерти. Настолько все заебывает тут, и настолько человек устает бояться, что начинает подсознательно искать избавления от этого состояния.

– Никогда не думал так про это, – удивился я.

– Ну, сам посуди. Тебе… Не тебе конкретно, а вообще, настолько страшно и стремно, одиноко или грустно, что просто вилы! И это длится неделю, месяц, два… И уже хочется, хоть как-то избавиться от этого состояния! Любым способом! Что обычно люди делают в таком состоянии на гражданке?

– Бухают, наверное…

– Точно! Или играют в танчики, как дети. Или ставки делают! Или по девкам шляются! Что угодно, только, чтобы не чувствовать этот страх и пустоту.

– А тут… Бухать и торчать нельзя. Девок нет, а вместо танчиков настоящая война.

– Думаю, так… И остается, как доктор сказал: «Скрытое влечение к смерти, как самому простому способу ничего не чувствовать…» – грустно посмотрел на меня Резон. – Думаю, с Гурамычем что-то такое и произошло. Был, конечно, еще вариант…

– Какой?

– Запятисотиться.

– Нет! Гурамыч никогда бы так не сделал! – помотал я головой, вспоминая десятки эпизодов, когда он проявлял не просто смелость, а безбашенность.

– В этом и проблема. Неразрешимый конфликт. Дать заднюю невозможно из-за убеждений, а продолжать переживать все это, – Резон обвел рукой пейзаж вокруг, – уже нет сил. И выход?

– Снять напряжение, сделав что-то совсем безумное.

– Не худший, я тебе скажу, вариант, – серьезно сказал Резон. – По сути, кто такие пятисотые и почему они это делают? – спросил Резон и тут же ответил сам себе: – Им страшно перестать быть. Погибнуть и исчезнуть навсегда. Ведь смерть – это невозможность быть дальше. Не чувствовать, не дышать, не любить, не бухать, не видеть родных, жены и своих детей. Просто представь… Раз, и больше нет ничего! Тотальная аннигиляция! А тут, на дню, по десять раз такое может случиться, – достал Резон сигарету, прикурил, жадно и глубоко затянулся, глядя на меня.

– Они бояться этого, и страх парализует их. Психика не выдерживает и включает тормоз.

– Да. Был воин – стал пятисотым, – выпустив дым, он продолжил: – А Гурамыч выбрал подвиг.

– Ну, хоть какое-то объяснение. А то я уже на себя грести стал. Думал: «Может, я что-то недоглядел? Не понял?».

– Что бы тут не происходило, нам нужно не пятисотиться, а ежедневно делать свой маленький воинский подвиг и быть готовыми оказаться триста или двести. Как была фраза в одном сериале: «Что мертво – умереть не может!»

– Быть воином – жить вечно! – пожал я руку Резона.

– Да… У викингов, да и вообще у всех воинских каст, был культ смерти. Они были готовы не просто умереть, а знали, что в рай попадают только те, кто умер в бою, а не у себя в постели.

– Крутая тема.

– Да. Для войны нужна вот такая идея, которая побеждает страх смерти. Иначе никак. С ума сойдешь.

– Как думаешь, Резон… мы останемся хорошими людьми после всего этого?

– Не ссы, Изер, как говорил Вуди Харрельсон: «Плохие люди тоже нужны, чтобы отпугивать тех, кто еще хуже». Мы здесь за этим.

– Отличная идея, – улыбнулся я, и меня окончательно отпустило. – Спасибо тебе, Резон. Ты прямо, как психолог.

– Обращайся! – улыбнулся он. – С тебя за сеанс пачка сигарет! – засмеялся он. – Шучу, шучу! – глядя на выражение моего лица, торопливо добавил он.

Мы продолжали укрепляться и ждали, пока другие группы продвинутся вперед, и мы сможем идти дальше. Мы расширили и благоустроили блиндажи внутри дома, подвал и прочно засели в обороне. Наступило непривычно спокойное время, и я стал маяться от бездействия. Привыкнув с первого дня к интенсивным боям, полным событий и адреналина, моя психика воспринимала вынужденное затишье со смесью тревоги и скуки. Я маялся и не знал, чем себя занять, время от времени вспоминая Гурамыча. Он не вернулся, и было понятно, что он двести, но тела его мы не видели, а ползти туда за ним было самоубийством.

– Резон, а можно я поучусь с РПГ стрелять? – придумал я себе новое занятие.

– Без проблем.

– А как?

– Бери да стреляй, – удивился он. – Кто тебе мешает? Ты же все знаешь.

– А куда стрелять?

– По двухэтажке, по частному сектору отработай. По лесополосе херачь, чтоб там хохлы прозрели.

В комплекте с РПГ шли беруши, которые никто не использовал. Я тоже решил фраернуться и не стал втыкать их в уши. Зарядив морковку, я тщательно прицелился и выстрелил в сторону лесополосы… И оглох! Выстрел отдался в голове колокольным набатом, и меня повело. Зрение расфокусировалось, и я на заплетающихся ногах, как пьяный, побежал в дом.

– Ты как? – прочитал я по губам то, что кричал Резон.

– Ништяк! Вообще тема! – заорал я в ответ и стал заряжать вторую морковку.

Я выбежал и выстрелил еще раз, уже более прицельно, и опять скрылся в доме. Резон тоже выпустил пару гранат в том же направлении, и мы решили не нагнетать обстановку и не сильно привлекать внимание хохляцких снайперов. После стрельбы из РПГ я был на седьмом небе от счастья, потому что я понял, что это очень крутое оружие. В нашей группе царил позитивный настрой и рабочая атмосфера. Сакэ с Бомеделом раздобыли музыкальную аппаратуру, и мы, собрав ее, слушали музыку. У меня было такое ощущение, что я с ними знаком много лет и знаю про них все, как и они про меня. Мы много общались, травили анекдоты, рассказывали друг другу истории из прошлого и мечтали о будущем. Периодически я вспоминал Чернухана и Гурамыча и жалел, что их нет рядом.

Через полчаса пацаны пошли на штурм второго ряда двухэтажек. Как только хохлы стали откатываться в тыл, пытаясь отступить по улице, мы начали отстреливать их из РПГ. Мы пытались стрелять навесиком, как научил нас Резон. Это было не просто, но весело. Нужно было правильно, как в компьютерной игре, установить угол и послать морковку почти в небо, чтобы она упала, где нужно. Поддержав пацанов, мы вновь вернулись к спокойному времяпрепровождению.

Вечером нам притащили прицел на Калашников с тепловизором, и я полночи пролежал в сарае, наблюдая за хохлами и мечтая в кого-нибудь стрельнуть. Состояние было похоже на нервозность и надежду рыбака, который следит за поплавком и ждет поклева. Иногда мне казалось, что в окне мелькает светлое пятно, и я напрягался, сильнее впивался в автомат, ожидая, что сейчас кто-нибудь подставится, и я смогу сделать меткий выстрел, но шли минуты, и я никого не видел. Так повторялось несколько раз, но, к моему огромному сожалению, за всю ночь я так и не увидел достойной цели и загрустил от этого.

Следующую неделю мы по-прежнему сидели в обороне и слушали по рации, как пацаны берут дом за домом и выходят к большой открытке, которая отделяет Опытное от Бахмута. В эфире мелькали позывные командиров групп и направлений, и создавалось такое ощущение, что мы знаем всех, как в большой и дружной семье. Жесткие команды Абрека, насмешливый голос Флира, добрые слова и моральные пиздюли бати Гонга воодушевляли нас и вселяли уверенность полной победы ЧВК «Вагнер» над любым вражеским подразделением. Мы слышали, что наши группы зашли в частный сектор, который шел вдоль Артемовского шоссе, и натолкнулись на сильное сопротивление хохлов. Сразу за открыткой возвышались четыре многоэтажки, откуда хорошо простреливались все наши позиции, особенно этот частник. Пулеметы, снайпера, птички и минометы не давали нашим группам быстро продвигаться вперед и наносили ощутимый урон. Пока многоэтажки находились под хохлами, наши группы были у них как на ладони, и воевать было тяжело. Мы понимали, что ситуация дала нам шанс на передышку, которая закончится, как только наши продвинутся дальше.

– Как думаешь, Резон, как мы лесополосу брать будем и эти поля с окопами впереди?

– Как-то будем… Трешка вон, только в полях и воюет. Как-то же они берут их. Да и Обида рассказывал, как они под командованием Гавроша и Гонга в полях воевали.

– Ну, да… Перестроимся, – соглашался я.

Краем уха я услышал переговоры Парижана с Гонгом о том, что он видит передвижение хохлов и просит помочь накрыть их.

– Резон, давай тоже туда ебнем навесиком?

– Давай, – улыбнувшись, согласился он. – Вот смотри, это примерно тут, – показал он мне точку в планшете. – А это значит, стрелять нужно туда, – показал он рукой примерное направление. – Метров шестьсот.

– Достанем?

– Попробуй.

Мне нравилось в Резоне, что он всегда был за разумный кипиш и с радостью поддерживал мои инициативы. Я зарядил стрелу и, примерно прикинув угол полета, выстрелил. Проводив взглядом полет гранаты, я услышал далекий взрыв.

– Кто стрелял? – вышел в эфир Парижан.

– Это Изер, – ответил ему по рации Резон. – Что случилось?

– Четко попал! Хохол шел – и прямо возле него! Накидывай еще туда!

Воодушевившись удачей, мы вместе с Сакэ накидали туда еще пять гранат.

– Отлично пацаны! Хохлы разбежались. Классная работа.

Так мы стали работать с группой Парижана и остальными пацанами, и это стало нашим основным развлечением. РПГ оказался очень мощным оружием, в которое я влюбился. Я стрелял прямо и навесиком и все больше понимал Чернухана, который тоже очень любил РПГ. Когда он был в моих руках, я чувствовал себя робокопом, способным штурмануть любой укреп в одиночку. При этом я не забывал про бдительность и старался каждый раз менять позицию, чтобы не разделить судьбу рядового РПГшника.

Настроение у всех было отличное. Мы пили кофе, стреляли, чистили оружие и обсуждали тактику боев: как лучше заходить в окопы, штурмовать здания, делая в них проломы, и как прятаться от птичек. Наш медик рассказывал всякие маленькие хитрости о способах эвакуации и об оказании помощи себе при разного рода ранениях.

– Хорошее время, – мечтательно заметил Бомедел.

– Да. Уверен, что мы потом будем всю жизнь вспоминать эти месяцы, и ничего с ними не сравнится по силе впечатлений, – кивнул я.

– Главное не унывать, – добавил Резон. – Уныние на войне – это не просто смертный грех, это полный пиздец! Как говорил мой учитель истории и военрук Виктор Иванович: «А гундосых – в мешок и шилом!».

6. Миор. 1.6. День рождения

Мы все, кто был на тяжеляках: ПТУРисты, кордисты и гранатометчики, рьяно охотились за любой техникой, которая близко подъезжала к передку. Все хотели завалить крупного зверя. Всякий раз, когда возникал разговор про это, в каждом из нас вспыхивал тот самый инстинкт охотников-собирателей, отточенный сотнями тысяч лет эволюции. В воздухе повисал запах крови и славы, которая могла достаться тому, кто завалит зверя помощнее. Самыми первыми известными человечеству наградами были не золотые украшения в виде цепей или обручей, самыми первыми призами, говорившими о силе и храбрости воина, были ожерелья из когтей и зубов крупных животных, которые получал право носить только тот, кто лично убил этого зверя. Встречая охотника с когтями медведя на шее, женщина точно знала, что этот воин проворен и силен и сможет защитить ее и их потомство. Клыков и когтей у техники не было, и было бы странно носить на бронике болты и шестеренки, но денежная премия, обещанная каждому из нас за уничтожение крупных «зверей», тоже была соблазнительна.

Одиннадцатое января прошло достаточно спокойно. Наши группы не ходили в штурм. Мы, отстреляв пару коробов для профилактики, спокойно сидели на позиции и отдыхали. Жили мы на ДК у Сапалера, а работать ходили на трехэтажку, где было оборудовано несколько пулеметных точек.

– Саня, – посмотрел на меня Сплеш, – завтра в честь твоего дня рождения мы устроим тебе подарок!

– Какой? – удивился я.

– Завтра мы с тобой, по-любому, какую-то технику бабахнем! Прям чувствую!

– Дай Бог. Дай Бог… – закивал я, ощущая прилив тепла к Сплешу. – Спокойной ночи.

Перед сном я подумал о прошедшем дне и порадовался, что я по-прежнему жив и здоров, что мои друзья и приятели тоже остались невредимы. Потом я порадовался, что вообще никто не стал двухсотым и что я попал служить именно во взвод разведки к Гонгу и Гаврошу, очень хорошим командирам, которые берегли личный состав и не бросали нас как мясо ради своей карьеры. Как обычно, я долго не мог уснуть и ворочался на своей лежанке, мысли мои скакали из прошлого в будущее. Я то вспоминал лица приятелей и родных, эпизоды жизни, связанные с ними, то думал о том, как вернусь домой и продолжу свой бизнес по очистке и детейлингу, то начинал сомневаться в том, что выживу. Закончилось все тем, что я вспомнил первый день приезда на передок и предложение Гонга дать мне возможность запятисотиться, от которого я тогда отказался.

На тот момент он показался мне максимально холодным дядькой, которому было абсолютно похер на нас. Я был растерян и не понимал, что здесь происходит, ждал, что меня встретят, проведут экскурсию и все объяснят. А вместо этого Гонг выдал нам достаточно жесткую речь: «Парни, я не буду вам рассказывать о том, как здесь страшно. Что здесь летает, как часто здесь убивает и калечит людей и так далее… Я не буду это в красках все рассказывать. Просто знайте, что вы приехали в самый настоящий ад». И я понял, что этот дядька за словом в карман вообще не лезет. Он все говорит, как есть, не приукрашивая. Гонг вызвал смешанные чувства уважения и страха. Я улыбнулся своим воспоминаниям о первых днях и переживаниях насчет него. Я сразу понял, что это человек, которого стоит опасаться, и ни в коем случае не позволять ничего лишнего в отношении него. Он сразу у меня вызвал ассоциацию со строгим паханом, которому скажи че-то не так – и наступит пипец! После этой встречи мы с ним долго не виделись… А когда увиделись, – вспомнил я выражение его лица, – то он искоса посматривал на меня, как бы спрашивая: «Ну че ты, типа, пулеметчик? Предупреждал я тебя, что лучше сразу в пятисотые записаться, а ты не захотел! Вот теперь и расхлебывай! Молод ты еще для войны! Салага!» И только после той ситуации, когда в Иванграде нам нужно было отработать по хохлам, засевшим в доме, и все стали стрелять по-сомалийски, а я выскочил один на открытку с пулеметом и отработал ленту в сто патронов, он стал смотреть на меня по-другому. «Как же мне было страшно», – вспомнил я эти непередаваемые ощущения животного ужаса, от которого сводило скулы и живот. Но я отработал, перезарядился и опять выбежал туда… И услышал в рацию слова Гонга: «Ребята, вы самые лучшие! Вы – молодцы!» После этого я тоже поменял к нему отношение и понял, что он совсем не холодный, а хороший мужик, способный адекватно реагировать на происходящее. С кем бы я не разговаривал про батю, как мы звали Гонга, все повторяли одно и то же: «Батя нас любит. Батя за нас горой. Батя хуйни не скажет!» Его похвала, как и мягкая критика «эх вы, шляпы ебучие!» невероятно мотивировала каждого из нас намного больше, чем ругань командиров в других подразделениях. Даже если мы косячили, Гонг находил нужные слова, которые обращали критику в достижение. Конечно, среди бойцов находились реальные гандоны, которые пользовались его добротой и подставляли его… Засыпая, я думал: «Вот, хотя бы взять тот случай…» Не успев додумать свою мысль, я провалился в сон, в котором мы с Гонгом бегали по Иванграду, и он все время нахваливал меня, восхищаясь, как я классно стреляю из игрушечного пулемета.