Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II

– Миор! Проснись, Миор! – тормошил меня Сплеш. – Давай быстрее!

– Что? Что случилось? – вскочил я со своей лежанки.

– С днем рождения! – заржали Сплеш и верзила Каталонец. – Вставай быстрее, нам на школу нужно срочно!

– Понял… За поздравления спасибо.

Я быстро схватил пулемет за ствол, и мы понеслись окольными тропинками к школе. По прямой от ДК до школы было метров триста, но все эти триста метров простреливались противником, поэтому бегали мы окружным путем через пятиэтажку Абрека и четырехэтажку Стахана, что увеличивало марафон в три раза.

До вечера мы работали со школы, подавляя огневые точки в многоэтажках на северо-западе. Ничего примечательного не происходило. Работа была рутинной и мало запоминающейся. Гонг, Пикша или Тельник указывали нам цель, а мы гасили ее, время от времени меняя позиции.

– Давай, отдыхайте, мужики, – скомандовал Гонг, как только стало смеркаться.

– Идите поешьте. Там пацаны приготовили что-то, – пригласил нас на кухню Тельник.

Там я встретил своего приятеля по Клиновому Федота. Он рад был меня видеть и позвал сесть рядом. Вместе с теми, кто был за столом, мы стали уплетать достаточно хорошо приготовленные макароны по-флотски и запивать их горячим сладким чаем. Тепло вместе с энергией стало расползаться по уставшему телу. Доев одну порцию, я положил себе добавки и стал есть уже более размеренно.

– Как говорил один мой кент: «Пища тоже прет, но слабо», – улыбнулся мне Федот с хитрым видом. – Кушай, милый, кушай.

– Спасибо. Очень вкусно, – кивнул я ему, пережевывая очередную ложку макарон с мясом.

– Слышь, Федот? Продолжая нашу тему, которую мы обсуждали… – обратился к нему очень коротко стриженный боец с густыми, почти сросшимися черными бровями.

– А что с ней? – тут же откликнулся Федот.

– Ты все время говоришь, что война людей по мастям раскидывает. А по каким? – спросил он.

– Тут, брат, мастей целая колода. Каждый по-своему в жир ногами лезет, – Федот почесал щетину, задумался на миг, видимо подбирая слова, и продолжил: – Есть те, кто по жизни по уставу живет. По чести и долгу. Приказ – значит, приказ. Без соплей. Такие, знаешь, в бою самые надежные! Держат сектора, не паникуют, врага уважают, убивают без эмоций. Враг есть враг. Ничего личного.

– Не герои, а просто работу делают, как учили? Как наши командиры и те, кто в компании давно?

– Точно! Воины, в общем, – согласился с ним Федот. – Таких я уважаю.

– А какие масти еще? – заинтересовался я, дожевывая макароны.

– А есть такие же, но бешеные, – посмотрел на меня Федот. – Раньше их берсерками звали. Им адреналин как наркотик. В мирной жизни они никто, а тут – цари с автоматом. Им бой нужен, без него они тухнут.

– Да, знаю таких… – передо мной встала пара знакомых лиц.

– Тут – движняк, а на гражданке что? Серость бытия. Таких потом в мирной жизни не удержишь – все время назад их тянуть будет.

– Война, наверное, как ширево – умеет ждать, – кивнул еще один боец, ехидно улыбаясь своими бескровными губами.

– А кто самый страшный? – спросил первый.

– Страшнее всех те, кто кайф от убийства поймал, – сузил глаза Федот, – власть почувствовал. У них башка в хлам, только сами этого не понимают, что жизнь человеческая для них стала меньше рубля стоить.

– Это от того, что сами много смертей видели и сами много у кого жизнь забрали, наверное?.. – посмотрел я на Федота.

– Ну да… Вроде, как синдром бога. У братьев Стругацких роман такой есть: «Трудно быть богом», – согласился со мной Федот. – А есть мстители… У них личный счет: родных убили, «враги сожгли родную хату». Для них война – дело личное. Они не воюют, они просто творят свой суд и хотят справедливости.

– А нормальные есть? – развел руками я. – Должны же быть патриоты?

– Идейные-то? Естественно, но эти, как любые идейные, за идеей своей людей могут не видеть. Этим, наверное, проще всего. И убивать, и воевать.

– Мотивации больше… Я вот тоже себя проверить пришел, да прошлое подчистить, чтобы дети и родители про меня плохого не думали, – вставил Пикша свои пять копеек. – Мне до освобождения три месяца оставалось.

– Да, идеи у всех разные. Кто-то за правду, за людское. За русский мир. За Русь и Отечество! За все хорошее, против всего плохого! Только пойди тут на войне разберись, где оно зло, а где добро… – как обычно поставил Федот под сомнение то, за что топил недавно.

– Слушаю я тебя, Федот, и не пойму… А ты-то какой масти тогда? – усмехнулся Пикша. – Вроде вещи правильные говоришь, а иногда такое намутишь, что хер тебя поймешь.

– Я-то? Я философ. Я правду хочу понять. Только правда эта, братан, как ртуть. Вот, вроде в руке блестит, а хрен ухватишь. Я вроде и здесь, а вроде и со стороны наблюдаю. И участник, и смотрящий, и подсматривающий, – усмехнулся он. – Такие как я после либо спиваются, либо книжки писать начинают.

– Хитрый ты жук, Федот, но интересный, – усмехнулся Пикша. – А еще кто есть?

– Коммерсанты. Эти просто за деньги. Для них война – рынок. Сегодня оружие, завтра полезные ископаемые, послезавтра трофеи. У них принцип простой: кто выиграл, тот и владеет. Наемники, короче.

– Мародерка – это святое, – согласился с Федотом бровастый, и многие улыбнулись и непроизвольно закивали головами.

– Призраки еще есть… Эти, на мой взгляд, самые тяжелые. Их война стерла. Души нет, одна тень осталась. Смотришь – ходит, ест, стреляет, а в глаза глянешь – бездна.

– А пятисотые?

– Это те, кто тут оказался случайно. Их тут быть не должно, а они по каким-то причинам поперлись. Этих мне жаль, конечно. Убьют – плохо, а выживут – так до конца жизни потом страдать будут.

– Пессимистичный у тебя список какой-то, Федот.

– Это, знаешь, от погруженности в реализм жизни, – загнул Федот. – Так что, подводя итоги нашей конференции, мы можем сделать общий вывод: на войне уши держи востро, а жопу в укрытии!

– Ладно, спасибо за базар-вокзал. Пора мне идти командовать воинами, берсерками, кашниками и прочей почтенной публикой, – откланялся Пикша.

– Пикша – Гонгу? Где там наши пулеметчики?

– Тут. Хавают.

– Скажи им, что нужно срочно выдвигаться обратно! Там какая-то техника подъехала, – быстро заговорил Гонг. – Пусть хватают пулемет и пулей к Сапалеру.

– Вот и отдохнули… – посмотрел на меня Сплеш. – Подъем, именинник. Подарки приехали!

Мы схватили свой пулемет и галопом поскакали обратно. Нужно было добежать до ДК, используя все свои силы, чтобы успеть до того времени, когда украинская ночь покроет своим непроницаемым саваном все вокруг. Каталонец бежал впереди нас, задавая темп своими двухметровыми ногами. Я до последнего старался бежать за ним, не отставая, держа мертвой хваткой ствол пулемета. Две тарелки макарон подпрыгивали внутри, слипшись в одну сплошную массу, и желудок, стараясь облегчить вес тела, несколько раз пытался извергнуть эту массу наружу. Я не сдавался и, подавляя рвотные позывы, продолжал бежать вперед. Ноги отказали на открытке. Остановившись, я смотрел на спину убегающего вперед Каталонца и не мог заставить себя сделать следующий шаг.

– Миор! Так я и знал, что ты опять будешь исполнять! – заорал сзади Сплеш. – Беги, блять! Ты чо? Нас сейчас тут перебьют нахер!

– Хорошо… – выдавил я из себя и почувствовал, как внутри открылся дополнительный источник питания.

Остаток пути я думал, что умру. Потом надеялся, что выживу, но у меня разорвется селезенка, легкие или сердце. Последние сто метров я бежал на автомате, считая мутные круги, которые расползались в стороны перед глазами.

– Вы че, пацаны, такие запыханые? – спросил нас мужик из группы эвакуации, которую мы встретили недалеко от пятиэтажки.

– Со школы бежим, уже сил нет, – выдыхая, ответил я.

– А нахера вы бегаете? Тут же уже тыл. Можно и пешком передвигаться.

– А птицы? А АГС?

– Успокойтесь, пацаны, – подключился к нему второй, – мы тут уже две недели как пешком ходим. Главное – у церкви бегом проскакивайте. Там место действительно пристрелянное, а до пятиэтажки все в шоколаде.

Мы со Сплешем переглянулись и, пропустив группу эвакуации, побежали дальше, обгоняя Каталонца.

– Пацаны, вы чего? Эти же сказали, что…

– Жизнь дороже, – отрезал Сплеш.

– Как хотите, а я пойду. Прилетит, так прилетит, – донеслось сзади.

По прибытии на место выяснилось, что никакой техники нет. Просто одному из фишкарей с позывным Кверчин показалось, что вдалеке мелькнули фонари, и был слышен звук техники.

– Вот такой, значит, подарок от судьбы! – лежа на спине, стонал я.

– Подарок тут один – день жизни. А остальное – это мелочи, Миор, – тут же парировал Сплеш.

– Не поспоришь. Я вот что-то часто стал вспоминать, как сюда ушел… – захотелось мне поделиться с ним своими переживаниями. – Честно говоря, плохо я с родными поступил. Жалею теперь.

– А что ты там исполнил? – повернул ко мне голову Сплеш.

– Просто я обычный пацан. Занимался перепродажами автомобилей. У меня свой детейлинг: полировка, химчистка, в целом-то, проблем не было, кроме надуманных, – начал я издалека, чтобы подготовить почву и объяснить смысл того, что меня терзало. – У меня все есть: мама, сестра, бабушка, дедушка, братик. Мой племянник, друзья… – стал мысленно считать я друзей, – сколько бы там их ни было. Их мало, но они есть, и они очень сильно переживали. Было несправедливо по отношению к ним, что я ушел очень тихо.

– Сбежал, что ли? – не понимал Сплеш.

– Я никому особо не сообщил, что собираюсь… Сообщил уже, грубо говоря, по факту, что уезжаю, и все.

– Расстроил их, в общем? Ты из-за этого паришься?

– Типа да.

– Теперь главное вернуться, Миор. Чтобы уж совсем их не расстроить… Понимаешь?

– Это да.

– А когда мы вернемся, то все это… – я увидел, как в полутьме подвала он махнул рукой, – покажется просто опытом. Школой жизни.

– Да, я вообще же из Мытищ. Почти из Москвы… И многого вообще не понимал до попадания сюда. Грубо говоря, что я видел в своей жизни? Какие страдания? Да никаких! Страдания мои все были мудовые… Денег не заработал, с девушкой поругался и такая дребедень. А тут я понял, что ценить нужно каждый миг! Что жизнь – это настолько хрупкая штука, что просто думать про это страшно.

– Это точно. Если ты не совсем дебил, то война – это очень крутой учитель! Где бы такое товарищество еще встретил? Помнишь, как мы с тобой тогда в подвале этом одну бутылку воды на двоих делили? – вдруг вспомнил Сплеш.

– Да! – кивнул я. – Когда уходил в ЧВК, если честно на себя посмотреть, я был откровенно придурком, которому вообще на все плевать.

– Да ты особо-то не изменился, – подколол меня присоединившийся к нам Каталонец.

– Ну, не скажи! Моя дурь уже триста, а время пройдет и задвухсотиться.

– Ну, значит, все-таки не зря ты сюда пришел, Миор, – уверенно сказал Сплеш. – Не пришел бы, так и остался придурком. Война – это и есть детейлинг твой. Глубокая очистка, полировка всех деталей твоей личности.

– Круто! Нужно запомнить! – удивился я образности мышления Сплеша.

– Отдохнули? – вошел в наш отсек боец. – На пятиэтажку за аккумуляторами сбегать нужно, а послать некого. Выручите?

– Я не могу! – сразу отказался Каталонец.

– Давай, сбегаю… – согласился я.

– Я с тобой, за компанию, – поднялся Сплеш.

Забежав в пятиэтажку, мы присели передохнуть, облокотившись на стенку на первом этаже, ожидая того, кто должен был нам передать аккумуляторы. Вдруг справа с огромным шумом разорвался снаряд, проломив стену и обрушив плиту. Взрывная волна оттолкнула меня и повалила на Сплеша.

– Охренеть, тут тыловая позиция! – просипел он. – Валим быстрее в подвал. Ты целый?

– Ага! – с выпученными от страха глазами ответил я и понесся за ним к спуску в подвал.

Я не был тут со времени своего ранения. Оглядываясь по сторонам, я с удовольствием отметил, что подвал преобразился и стал комфортнее. «Все-таки люди везде себе гнездо совьют», – подумал я. Недалеко от себя я увидел некое подобие кухни с печкой, на которой жарились макароны по-флотски.

– Опять они! – кивнул я на сковородку.

– А на чем они тут жарят все? – спросил Сплеш, и мы оба заглянули под печку.

– Газ? – переглянулись мы, увидев под импровизированной печкой огромный баллон сжиженного газа.

Я посмотрел на стены и увидел, что в паре мест они были проломлены и заткнуты просто какими-то шмурдяками и мешками с песком.

– На тоненького у них тут все.

Как можно скорее мы нашли человека, который передал нам мешочек с батареями, и побежали обратно в свой подвал, где было намного безопаснее.

7. Сапалер. 1.10. Тренировки

«Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет. Но это вы знаете, что, если бы ведал хозяин дома, в какую стражу придет вор, то бодрствовал бы и не дал бы подкопать дома своего».

(Мф. 24:42–43)

В то время как группа Парижана взяла крайнюю от шоссе двухэтажку, парни под командованием Пикши заскочили в первые две двухэтажки со стороны школы.

– Гонг, мы тут рацию захватили! – вышел на связь командир группы из средней двухэтажки.

– Молодцы! – поблагодарил его Гонг. – Отдай ее группе эвакуации, когда придет, послушаем, что хохлы говорят.

– Это не маленькая рация карманная, а стационар… Ее вдвоем тащить нужно.

– Базовая радиостанция? – удивленно переспросил Гонг. – Вы лучшие! Тащите ее скорее сюда. Герои вы мои! Очень важный трофей! Очень!

– Хорошо. Сейчас отправлю кого-нибудь, – с плохо скрываемой радостью ответил старший группы. – У нас тут непросто все. Пару накатов уже было ответных. Пидары, когда отступали, командира своего двухсотого бросили. Наемника, судя по документам. Пытались отбить.

Я почувствовал наслаждение и радость от маленькой победы, которую мы одержали. Был взломан очередной рубеж обороны и захвачен серьезный трофей. Я непроизвольно улыбнулся, представляя радость старшего группы, ликование Гонга и остальных командиров. Я смотрел на дом, в котором засела наша группа. Дом был окрашен заходящим на западе солнцем. Чувствуя умиротворение, я подумал: «Слава Богу! За все!» Внезапно на заднем плане, заглушая голос старшего, из рации послышались разрывы гранат и стрельба.

– На нас опять накат, командир!

– Держитесь! Рацию не отдавай!

– БК нет, – грустно сказал старший, – не поднесли пока, а свое мы расстреляли. Мы почти пустые.

В эфире, на фоне все более интенсивной стрельбы, повисла напряженная пауза, но уже через пять секунд Гонг включил всех, кто был поблизости, чтобы в максимально короткий срок парням принесли БК. Перед двухэтажкой и по соседним домам стала бить арта противника, отсекая возможность подойти к мужикам.

– Хохлы здесь, – доложил старший группы. – Мы оттягиваемся в первый подъезд дома. Ведем бой.

– Держитесь, сколько сможете, – сдержанно ответил Гонг.

Я посмотрел на часы. Не прошло и пятнадцати минут, как наша победа, как в быстрой шахматной партии, превратилась в острый момент, который мог закончиться поражением и гибелью группы. Нужно было что-то решать, но это была та ситуация, в которой только чудо могло спасти их. Напряжение в эфире звенело струной, готовой лопнуть в любой момент. Прошло пару минут и внезапно все стихло. «Все?» – удивленно подумал я. От быстрой смены плюса на минус мозг и нервы не успели перестроиться и принять ситуацию. Все мое нутро сопротивлялось тому, что этот день, казавшийся таким победным еще двадцать минут назад, вдруг обернулся трагедией.

– Гонг, хохлы отошли, – послышался тихий неуверенный голос в эфире.

– Как это? Были в здании и решили убежать? – засомневался Гонг. – Вас там в плен случайно не взяли?

– Они приходили за своим двухсотым и рацией, – стал объяснять старший группы, – я слышал, как они говорили со своими. Они им сказали, что рация у них, и получили разрешение на отход.

– Группа эвакуации, в дом заходите аккуратно! Это может быть засада, – спокойно скомандовал Гонг.

– Принято.

Минуты стали тянуться как вязкая патока. Я по-прежнему стоял у окна и смотрел на дом, который был еле виден в последних отблесках почти скрывшегося солнца. Сердце тревожно билось изнутри о бронежилет. А слух напряженно пытался уловить хоть какие-то звуки с той стороны, которые расскажут о разрешении ситуации. Даже внезапно начавшаяся стрельба переносилась бы легче, чем эта тишина и тягостное ожидание…

– Гонг, мы на месте, – вышел в эфир командир группы эвакуации, – информацию подтверждаю. Засады нет. БК и пополнение доставлено, – четко доложил он. – Забираем нашего двухсотого и уходим.

– Хорошо. Подарили нам хохлы дом, можно сказать. Хотя и сидеть там, между нашими позициями, резона нет… – как будто рассуждая вслух сам с собой, произнес Гонг.

На этих словах свет за окном окончательно потух и окружающий пейзаж поглотила тьма. За двухэтажками, где-то очень далеко на восточной стороне Бахмута, была слышна канонада, а на нашем участке война переключилась в ночной режим с ее шорохами в темноте, напряжением от невозможности видеть противника. И мы, и украинцы затаились на своих позициях и, пользуясь ночью как законной передышкой, стали готовиться к следующему рабочему дню. Группы эвакуации вытаскивали раненых и подносили БК, командиры штурмовых групп спешили на совещания, а бойцы, не задействованные на фишках, ложились спать, чтобы восполнить силы. Фронт жил своей круглосуточной жизнью в режиме «war never sleeps».

У меня, благодаря моим обязанностям и периодическим вылазкам со спэшлами, жизнь была насыщенной, а вот у моих бойцов начались однотипные будни. Из-за того, что трехэтажка была стратегически важным объектом, на случай прорыва нациков с севера или востока, был приказ удерживать ее, создав там сильный укреп. В обязанности моих бойцов входили лишь ежедневные фортификационные работы по укреплению стен, обустройству окопов внутри дома и работа на фишке. От этого простоя я видел их моральную, а не физическую усталость, что было чревато потерей бдительности. В это время у нас в РВ появились, в виде подкрепления, Литагор и его брат, штатные сотрудники компании, которые имели за плечами множество командировок, где компания воевала до этого. Выглядели они как древние воины-викинги, пришедшие с севера. Две скалы, наполненные силой моря и буйством тайфунов. От них «пахло» войной. Война жила в каждой клетке их хорошо подготовленных тел. Все разговоры, которые они вели, были только про войну. Если они не воевали на ЛБС, то тренировались и тренировали свой взвод. Еще в тренировочном лагере они отобрали двенадцать молодых спортивных парней, дали им по ручному пулемету Калашникова и сделали из них воинов. Смотреть, как они работали, было одно загляденье. Все последующие здания до многоэтажек были взяты нашими группами под их руководством. Они умело вовлекали в работу всех, обозначая тактику, стратегию и формируя группы под эти цели и задачи. Благодаря им, дела пошли легче. На фоне всего этого у меня возникла мысль, с которой я к ним и отправился.

– Привет, мужики, – обратился я к ним. – Есть просьба… Или предложение…

– Говори. Поможем, чем можем, – с улыбкой ответил один из них, весело глядя на меня из-под военной панамы.

– У меня бойцы заскучали на позиции. Может, потренируемся, чтобы взбодрить их?

– Это легко! И с удовольствием! – тут же откликнулись они. – Давай, мы своих заведем на твои позиции, а ты своих оттянешь на пятиэтажку. Там и поработаем!

– Давай, четко цели и задачи определим, и погнали, – включился второй брат-близнец.

Не откладывая дела в длинный ящик, мы обсудили план двухдневных тренировок и наметили те навыки, которые бы пригодились бойцам при работе в высотной застройке. Мне еще больше понравился их деловой подход и военная четкость, с которой они подошли к делу.

В назначенный день рано утром к нам прибыла рать из двенадцати бойцов, одинаковых как тридцать три богатыря. Они поменяли моих мужиков на фишках, и мы выдвинулись к пятиэтажке, где Литагор со своим братом уже ждали нас в полной боевой экипировке. Тренировались мы до вечера без остановок. Этот процесс был таким интересным и захватывающим, что все мои мужики и я, естественно, сияли от бодрости и азарта, как только что смазанные и готовые к бою АКСУ. Мы, как будто стали выше, сильнее, смелее. На следующий день все повторилось. Заряда от тренировок хватило надолго. Я был искренне благодарен этим двум богатырям-викингам за их профессионализм, которым они зарядили весь взвод.

После этого обучения мои бойцы стали проситься на передок, но ослаблять позицию я не мог, и каждый день по двое-трое бойцов стали ходить в накаты. Я организовал этот процесс так, чтобы мужики могли координировать эти выходы без меня, что они и делали.

8. Парижан. 1.7. Продвижение вперед

Кубата оттащили в южную сторону дома и положили в одну из комнат. Одна пуля вошла ему точно в лоб, а вторая в область виска. «Видимо, контрольный», – пролетела мысль. Тело лежало на полу в той же позе, в которой застыло на поле, и вызывало у меня, как любое мертвое тело, двойственные ощущения. Это было неживое, как будто деревянное, тело, в котором не было главного – самого Кубата. Его личности, с постоянными приколами и рассуждениями. С его вдумчивой серьезностью и душевным отношением к бойцам. С его вездесущей чуйкой.

– Спасибо, брат, что спас меня, – прошептал я вслух, как будто ожидая, что он улыбнется и ответит: «Не за что, Санек». Но он промолчал.

Смерть, как и рождение, сами по себе странные и таинственные явления, которые не укладывались в моей голове. А смерть в бою поражала меня еще больше. Я вспомнил, как мы перекинулись двумя фразами и переглянулись перед тем, как выбежать из здания; тогда он был еще жив и находился в этом теле. А через три минуты его уже не было. Ни в нем, ни в Опытном, ни в этом мире. Я, как христианин, верил, что Кубат теперь там, куда попадают все после смерти. «А что будет с человеком, бывшим зеком и воином Кубатом там, куда он ушел? – возник вопрос в голове. – И попадают ли хохлы и наши в одно место, или их распределяют по разным местам?»

Этого я не знал, да и никогда до этого момента не задумывался об этом. «А если они попадают туда вместе, перестают ли они тут же ненавидеть друг друга? Или и там продолжают воевать, пока на них не прикрикнет Архангел Гавриил?» – не унималось мое воображение, пока в комнату не вошел Сапалер.

– Прощаетесь?

– Угу, – буркнул я. – «Книжка» на месте?

– Да. А рацию забрали. Но главное, что «книжку» с позициями не нашли.

– Рация, скорее всего, работала. Они услышали, подползли, забрали, – рассуждал я отстраненно вслух. – А эта «книжка» внутри нагрудного кармана была.

– Наверное.

Я видел и чувствовал, что Сапалер очень переживает за смерть пацанов, особенно Кубата, но он держался и всеми силами старался не показывать этого. Война одного за другим забирала наших близких, и это ощущалось, как будто из души вырывали куски, на месте которых оставались зиять кровоточащие раны. Страшнее всего было то, что их не заткнуть никем другим. Ушел человек, а вместе с ним ушло все то, что мог дать только он. И на этом месте не могло вырасти ничего нового. Это место могло только затянуться и перестать болеть так сильно и постоянно как сейчас, но для этого нужно время и благодарность за то, что этот человек был в твоей жизни.

– Сейчас за ним придут, – тихо сказал Сапалер. – Второй раз с ним прощаюсь… В этот – точно все.

Я присел на корточки и на секунду сжал холодную руку Кубата.

– До встречи в лучшем мире, брат. Хохлам из двухэтажки привет, – подмигнул я. – «Этой шутке он обязательно бы улыбнулся».

Я вышел из комнаты вслед за Иваном и натолкнулся на Вилладжа, который от неожиданности остановился. На его лице за секунду сменилось несколько выражений. В них были и удивление, и непомерная радость от встречи со мной, и тоска, что мы тут, и благодарность за то, что мы оба живы.

– Брат, ты цел! Живой! – обнял он меня.

– Да что со мной будет? Я же, как славянский Рыкарь!

– Кто это?

– Ну, у викингов были эти… Берсерки. А у славян берсерк – медведь. В пять раз мощнее! Я хоть и христианин, в Иисуса верую, но я – славянин. Вера предков – это тоже важно. А у вас кто герои?

– Фет-Фрумос, убивший злого дракона Лаура-Балаура! – быстро ответил Вилладж. – Национальный молдавский герой, – улыбнулся он.

– Тоже неплохо. С такой компанией мы всех порвем! – сжал я кулак. – Ты сам как?

– Я нормально, только ноги вот перебило. Болят сильно. Еле хожу.

– Так чего ты не на эвакуации? – широко открыл я глаза.

– Я отказался. Ты не переживай. Перебило, в смысле ушибло, – махнул он рукой. – Вы как пошли, я полез на второй этаж этой трехэтажки, чтобы с восточной стороны прикрывать. Мы там долбили со всего, чего только можно. Око этот бесстрашный из РПГ лупил. Стрелял, пока ему пуля не прилетела.