Шепот души

Однако в случае Алисы Нина предполагала, что за таким выбором специалиста прячутся и другие, не совсем приятные эмоции. Алиса не знала, что чужое счастье и благополучие не может быть бесконечным, и ей казалось, что Нине живется легко. На самом деле любые личностные изменения внедряются с большим трудом, и, чтобы из несчастного превратиться в счастливого, нужно приложить усилия. Также не знала Алиса о том, что Нина, как и все люди, не пребывает в состоянии благости круглосуточно, и у нее тоже бывают тяжелые времена. В своем бессознательном стремлении присоединиться к образу счастливого и благополучного терапевта Алиса не замечала самого главного, именно об этом и думала Нина по пути на остановку.

В последнее время она стала замечать, что думает про Алису слишком много. «А о чем мне еще думать? В моей жизни и так все предсказуемо, а случай и правда интересный», – успокаивала она себя, но все равно чувствовала, что здесь что-то не так. Так не должно быть. Клиент может думать о терапевте много, а терапевт о своем клиенте – нет. Нина уже записалась на супервизию, но пока этот день еще не настал, продолжала анализировать сессии.

Похоже, Алиса не осознавала свое желание соперничества, которое стало очевидным для Нины почти сразу. За восхищением и желанием «стать такой же, как терапевт» скрывалась темная, тягучая, как мазут, зависть. И эта двойственность: конкуренция и острая потребность в помощи, восхищение и зависть, характеризовала клиентку как очень расщепленную7 личность.

Чувства Алисы переплетались между собой, усложняя и углубляя терапевтические отношения, делая их насыщеннее и разнообразнее. Нина знала, что, пока эти процессы не будут вынесены на сознательный уровень и пока клиентка не сможет заговорить о них открыто, они будут мешать терапии. Но такова была специфика ее работы, некоторые вещи она не могла ускорять.

В ожидании супервизии Нина пришла к выводу, что негативные эмоции клиентки выйдут на поверхность еще не скоро. Пока у Алисы наблюдалась острая стадия горя, связанная с потерей семьи, и ей нужно было помочь как-то это пережить. Одна часть личности Нины призывала ее терпеливо ждать и вести занятия согласно текущему плану, а другая мечтала влезть голыми руками в пекло, схватить тело боли за хвост и вытащить его наружу из клокочущего вулкана.

Она оставила все эти амбициозные планы при себе – никому еще не удавалось вылечить травму за один сеанс, да и, к тому же, есть очевидные аргументы, свидетельствующие в пользу того, что травму вообще окончательно вылечить нельзя. Можно просто научить клиента с этим жить. Волшебной таблетки от всего не существует. И здесь Нина придерживалась правил: ни в коем случае не стоит ускорять терапию, так как в погоне за быстрым результатом можно навредить человеку…

Психотерапия – это не спасение Вселенной, здесь не нужно проявлять смелость и героизм. Нужно оставаться здравомыслящим человеком. Может быть, внутренний мир клиента – это и есть целая вселенная, только не терапевт ее спасает. Спасает клиент всегда себя сам.

«Я просто подсвечиваю фонариком темные места», – напомнила себе Нина, шагая домой на по прохладной аллее, утопающей в тенях. Каблуки отстукивали ритм, и она вдруг подумала, что этот ритм у каждого свой, не стоит торопить события.

Глава 6. Алиса

Алиса шла по пустой улице рано утром, а ее почти развалившиеся старые туфли отстукивали по асфальту ритм. Этот ритм разлетался по окрестностям, смешивался с пением птиц и шумом ветра. Вот и калитка – она открыла ее и вошла внутрь.

На могилу матери она прибыла чуть ли ни на рассвете, прихватив узелок с поминальным обедом. Узелком называлась завернутая в ткань пища, тетя часто так говорила в детстве. Само это слово Алисе очень нравилось, от него веяло теплом, уютом, заботой, вот только оно не прижилось в обиходе, стало старомодным. Она по-прежнему собирала узелки с собой на работу или Коленьке, когда тот отправлялся обратно к отцу домой, хотя и не произносила это слово вслух. Вот и на кладбище узелок собрала – по традиции, поминальный.

На улице ощущалась прохлада, март только вступал в свои права, стылая земля еще не отогрелась на солнце. Людей на кладбище совсем не было. Алиса прошла пешком три квартала, свернула направо и оказалась на грунтовой дороге, ведущей вдаль. По правую и по левую сторону стояли надгробья – ухоженные и заброшенные, увитые свежими цветами и заржавевшие от старости.

Мысли о смерти преследовали Алису в последнее время: она часто видела сны, в которых проживает предсмертный опыт, теряет способность двигаться, ясно мыслить или перестает дышать. И пробуждение от этих тяжких снов приносило ей короткое облегчение, вслед за которым приходило осознание, что ей, по большому счету, жить незачем. Самой физической смерти она не боялась, но страшилась боли и осуждения со стороны детей. Это все, что удерживало ее от последнего шага.

Аргументы были железными, поэтому она знала: сколько бы она ни предавалась фантазиям о смерти и как бы они ни были упоительны, эту черту она никогда не переступит. Пока у нее есть Коленька – есть, зачем жить. Да, противно, да, тяжко, но жить придется. Хотя бы ради сына! Его она никогда не бросит.

Рассматривая старые кресты и покосившиеся от времени надгробья, сверкающие гранитные монументы, крашеные столики и оставленные на могилах букеты, Алиса вспоминала, как в детстве любила ездить на кладбище. Для нее как для ребенка это было самым настоящим приключением. Тогда она не задумывалась о смысле и о конечности жизни, и каждая поездка за пределы своего дома воспринималась ею с восторгом и энтузиазмом.

Дома часто было голодно и не хватало продуктов. Мама все время работала, а с Алисой и с ее братом сидела тетя, родная мамина сестра, она же управлялась по хозяйству, и она же учила детей уму-разуму. Когда тетя ездила на кладбище, прихватив Алису и ее брата, она всегда брала с собой узелок с чем-нибудь съестным. Поэтому поездки на кладбище были в радость, ведь там кормили. Часть угощений съедалась на месте, часть оставлялась на могиле – почтить память умерших. Алисе все время хотелось спросить у тети: зачем мертвым еда? Но она стеснялась, какая-то ее внутренняя часть удерживала ее от таких расспросов. Тетя рассердится.

Алиса, будучи маленькой девочкой, бегала среди могил, залитых солнцем, и собирала цветы. Их тут было много, они росли повсюду: и высокие грациозные лилии, и плетущиеся мелкие розы, и ромашки. Однако тетя объяснила, что на кладбище нельзя бегать, веселиться и хохотать. А собранные букеты везти домой запрещено.

– Из дома на кладбище везти что-то можно, а с кладбища домой – нельзя.

– Почему?

– Нельзя. Примета плохая. Там покойники лежат, от них не привозят.

Алиса тут же смекнула, что, если люди привозят что-то с кладбища, то в доме кто-то может умереть. Так что лучше не спорить с тетей и слушаться. Она выбросила крошечный букетик в окно уезжающего автобуса – было так жаль с ним расставаться! Розы удивительно пахли, и букетик был красивый. Но что поделать…

Вспоминая свое детское ощущение восторга и радости, Алиса медленно брела по дороге. Сейчас от этих ощущений ничего не осталось, все казалось совсем иным, лишь интерес к надгробным надписям сохранился.

После того, как тетя ей объяснила, что на кладбище нельзя бегать, Алиса стала читать надписи на надгробьях. Ее интересовали не стихи и не прощальные слова от близких, а имена и даты рождения и смерти. Она сравнивала фотографии и подписанные внизу имена: подходит ли человеку его имя? Считала в уме, в каком возрасте погиб человек, и пыталась представить его судьбу. Что произошло с ним? Почему он умер? Кто у него остался из близких? Любили ли они его? Вглядываясь в фотографии умерших, она пыталась найти ответы все на эти вопросы. Больше всего ее огорчали могилы младенцев или маленьких детей, а также двойные захоронения супругов, погибших в один день при каких-то трагических обстоятельствах, например, в автокатастрофе. Алиса подолгу рассматривала их фотографии и вглядывалась в их глаза. Смерть казалась ей чем-то далеким, нереалистичным, тем, что случится в ее жизни совсем не скоро, и тем, чего не стоит опасаться.

Шагая по кладбищу к могиле матери, Алиса прокручивала в памяти всю свою жизнь, как неудачный сериал с плохо отснятыми дублями, и думала: случись сейчас что, например, нападение маньяка или автомобильная авария, она встретила бы смерть с радостью. Но сама она ничего с собой делать не будет – и точка. Умирать не страшно, только больно. Совсем недавно, пару лет назад, после того как у нее случилось тяжелое удаление зуба, она поняла, почему многие люди страдают перед смертью, и каков в этом заложенный Богом смысл: смерть становится избавлением.

Через несколько шагов Алисе открылась расположенная поодаль от дороги могила, над которой, словно обнимая ее и оберегая от невзгод, склонила ветви молодая ива. Это деревце Алиса посадила в том же году, когда ее мать умерла. Гибкие ветви качались на ветру. Алиса достала из сумки свечку, купленную в церкви, воткнула в землю и чиркнула спичкой. Порыв ветра затушил ее. Спустя пять или шесть безуспешных попыток, Алиса примирилась с невозможностью зажечь свечу и оставила ее там же, воткнутой в землю, как символ почтения памяти умершей.

– Царствие небесное! – произнесла она. – Если царствие небесное действительно существует – это теперь твой новый дом. Покойся с миром.

Алиса вытащила из сумки узелок с едой, положила на могилу рядом со свечкой, села на скамеечку и прочитала молитву. Стало грустно. Почему-то вдруг показалось, что гибкая ива по характеру совсем не похожа на мать, и та, находясь сейчас на небесах, глядя на нее откуда-то сверху, наверное, ее осуждает. Но объяснить толком, почему Алиса посадила именно иву, она не могла. Просто так почувствовала – и все. И дерево принялось, окрепло, пошло в рост.

– Прости меня, – заговорила она с матерью, – я не помогла тебе, все упустила, не видела, как тебе нужна моя помощь, и ты умерла совсем одна. И я посадила тебе совсем не то дерево! Ты тоже за это меня прости, – плакала Алиса, – тебе бы подошла больше пихта, сосна… Дерево с твоим характером, стальным! Или дуб – что покрепче, посолиднее. Тебе, наверное, ива совсем не нравится?.. Если бы ты знала, как мне тебя не хватает! Я так скучаю. Мне так хочется просто оказаться рядом, посидеть, поговорить с тобой. Я в жизни это так редко делала, а когда ты ушла от нас, я вот только тогда это и поняла… Скоро мы встретимся. Может, и не так скоро – но что такое жизнь по сравнению с бесконечностью? С вечностью? А ведь душа живет вечно, я точно знаю. Так что мы встретимся обязательно. А сейчас – помоги мне… – попросила она. – Помоги мне стать такой же сильной, как ты, чтобы все выдержать. Подскажи, где мне взять эти силы? Как мне заработать денег? Как взять себя в руки? Почему я не такая сильная, как ты?

В ответ лишь зашумел ветер. Ива безутешно покачала ветвями.

– Я не такая сильная, как ты, но я буду стараться, – пообещала Алиса. – Дай мне силы, дай мне силы, дай мне силы…

Прошло еще немного времени, пока, наконец, Алиса не перестала молиться и плакать на могиле матери – точно так же, как люди молятся и плачут возле икон в церкви. Солнце поднялось выше и прогрело воздух, на кладбище стали появляться кое-какие посетители, и Алиса сделала вывод, что пора собираться домой.

Она всегда приезжала на кладбище рано утром, потому что ей хотелось пообщаться с мамой наедине, чтобы их никто не видел и не мог им помешать, нарушить их разговор своими действиями, шагами, бренчанием или постукиванием. А то, что это был действительно разговор, она точно знала. Алиса была уверена, что мама – где-то там, далеко, но она ее хорошо слышит и по возможности отвечает: пением птиц, качанием ветвей, порывами ветра.

Как-то летом она сидела вот тут же, на скамеечке, и говорила с матерью. Вдруг ей на футболку, в области сердца, опустилась белая бабочка, посидела немного, взмахнула крылышками – и улетела. Алиса тут же поняла, что это знак.

Ровно два года назад мамы не стало. Все эти два года Алиса пыталась сдерживаться, не плакать, не думать о том, что сама виновата: мало звонила, не заботилась, вовремя не навещала. Когда мама серьезно заболела, Алиса даже не знала. А когда узнала – было уже поздно. И на протяжении этих двух лет она позволяла себе поплакать и погоревать о ней только тут, на ее могиле, когда ее никто не видит.

Алиса поднялась со скамейки, смахнула с нее веточки и сухие листья, дотронулась до холодного памятника ладонью, закрыла глаза. Лучи солнца согревали лицо, просачивались сквозь плотно закрытые веки. Алисе хотелось остаться тут навечно, потому что здесь, рядом с мамой, все тревоги и дурные мысли отступали, но нужно было возвращаться. Она произнесла прощальные слова и медленно зашагала обратно.

Глава 7. Нина

Нина вышла из бизнес-центра после долгого рабочего дня. Сегодня перед глазами все плыло. Несмотря на стопроцентное зрение, которое ей посчастливилось обрести после лазерной коррекции, у нее иногда возникало ощущение, что она видит мир как будто в тумане. Так случалось по вечерам, после долгого трудового дня. Ну, что же? Неплохо бы внести в график на год не только курсы повышения квалификации и отпуск, но еще и плановое посещение врачей. В ее возрасте это уже не каприз, а необходимость.

Порыв прохладного ветра заставил ее поежиться. На остановке наблюдалось столпотворение, в салоне подъехавшего автобуса свободных мест не оказалось. Нина решила подождать следующего, отошла к магазину и заглянула внутрь: сквозь стекла витрин был виден подъезжающий транспорт. Вскоре прибыл нужный автобус, она заскочила в него на ходу, плюхнулась в кресло – какая удача! Тут же написала пару сообщений дочери: хотела узнать, не забыла ли она ключи? Успела ли пообедать? Та сообщила, что все в порядке и что она сегодня собирается погулять с подругой.

Нина была рада, что дочка идет гулять: в богатом внутреннем мире ребенка с сильно развитым воображением слишком мало места оставалось простым человеческим радостям. Илона много читала, но мало общалась со сверстниками, и это Нину сильно беспокоило. «Если она после поступления в институт опять останется такой же замкнутой, запишу ее к психологу», – решила она. Долгое время, где-то лет до десяти, Илона росла активной и подвижной девочкой, много гуляла, часто ходила к подругам в гости, а потом, в какой-то момент, Нина не могла отследить, в какой именно, внутри нее что-то изменилось. Илона перестала общаться с детьми, стала более резкой и категоричной.

Нина знала: такое поведение естественно для подростков, и терпеливо ждала, когда все наладится. Но ситуация вот уже давно не налаживалась, и болезненнее всего ей было переносить нежелание дочери общаться с ней самой. Порой, чтобы просто поболтать за чашкой чая, не хватало времени – работа, учеба, дела. И, если время высвобождалось, Илона не горела желанием побыть с мамой. От этого Нина чувствовала себя виноватой. Она думала, что вовремя не дала ребенку что-то важное, а сейчас время упущено. Чувство вины приобретало разные лики и маски, например, если сегодня Нина переживала о дефиците материнского внимания, то завтра переживала о том, что, наоборот, дала ей слишком много. Слишком много свободы, независимости, слишком много времени уделяла тому, чтобы Илона могла постоять за себя и не допускала нарушения личных границ. В какой-то момент она обнаружила, что ее дочь почти ни с кем не дружит, а мир науки, искусства и музыки привлекает ее гораздо больше, чем мир сверстников. И в этом она тоже винила себя.

Она сделала несколько глубоких вдохов, вспомнила упражнение на осознание чувств – оно успокаивало. Нужно было назвать по пять ощущений по каждому из пяти каналов восприятия прямо сейчас: пять звуков, которые вы слышите, пять вещей, которые можете увидеть, потрогать, и так далее. Пальцы в кармане нащупали конфетную обертку, Нина скатала ее в шарик, потрогала кресло, юбку, локоть и волосы. Кажется, отпустило. Тревога ушла, хриплый голос водителя объявил в микрофон нужную остановку.

Нина вышла на улицу и с удовольствием вдохнула свежий весенний воздух, расправила плечи. Сегодня ей шагалось легко, и эта легкость, связанная с отсутствием тяжелых сумок (слава богу, цивилизация достигла такого уровня развития, что есть доставка), с отсутствием тяжелых нерешаемых задач на работе, с отсутствием тяжелых болезней и долгов, окрыляла ее.

Скоро наступит апрель, ее любимый месяц в году, и она обязательно поедет в Кумженскую рощу, возьмет с собой Илону, если та, конечно, согласится, а если нет, то пригласит пару приятельниц. Она непременно запасется термосом с чаем и бутербродами. И это будет прекрасное время, наполненное пением птиц, плеском волн, ароматами цветущих абрикосовых и яблочных деревьев, которых в роще полным-полно.

Переходя дорогу на светофоре возле своего дома, Нина подумала, что она все-таки является достаточно хорошей матерью. Однажды услышав термин «достаточно хорошая мать»8, она вцепилась в него, как в спасательный круг: безупречной матерью или безупречным отцом быть невозможно, каждый родитель дает своему ребенку то, что ему по силам.

Нина вошла в квартиру и больно стукнулась лбом о вешалку в темноте коридора. Щелкнула выключателем, позвала дочь: Илона не отозвалась, видимо, еще гуляла. Удар головой о твердый предмет Нина тут же классифицировала как самонаказание. Она решила проинспектировать внутренним взором пространство внутри себя и попытаться ответить, за что же она себя наказывает?

Ответ не заставил себя долго ждать. Она старалась избегать этой темы, отвлекаться, мыслить позитивно, регулярно останавливала внутренние диалоги, но тема витала в воздухе, просачивалась сквозь плотно закрытые рамы окон и щели дверей. От нее некуда было скрыться – по ее по вине дочь растет без отца. Но тут уж приходилось принимать реальность такой, какая она есть: да, это факт. Да, так сложилось. На то были веские причины. Нина не могла сохранить семью из соображений «так лучше для ребенка», в этом случае она бы закончила свои дни в сумасшедшем доме. Жить вместе с Богданом она была неспособна. Она просто надела на себя кислородную маску – и спасла свою психику. Вот тебе и достаточно хорошая мать!

Нина часто думала о том, сколько осталось бы у нее клиентов, если бы все родители воспитывали детей правильно? И смогла бы она заниматься любимым делом, зарабатывать на жизнь той деятельностью, которая ей нравится, если бы в обществе абсолютно все люди были бы психически здоровы и лишены травм? Конечно, она понимала, что такое общество никогда не сформируется, это утопия. Хотя бы потому, что на невроз есть запрос свыше: таким обществом легче управлять. Когда все члены общества запуганы, и каждый человек в нем имеет множество своих собственных страхов, помимо навязанных извне, – это очень удобная картина, такими людьми можно манипулировать и вить из них веревки. Ситуация с наличием неврозов и страхов, думала Нина, никогда кардинально не изменится. Не изменится хотя бы потому, что людям нужен контроль свыше. Если людям будет некого бояться, проявится их звериная природа, и в мире наступит мрак и хаос. Тут же вспомнился «Скотный двор» Джорджа Оруэлла.

Сегодня Нина впервые задумалась о том, что, желая сформировать у своего ребенка здоровую психику, она сама совершила немало ошибок. Она старалась воспитывать дочь так, чтобы она ценила и уважала себя, принимала себя такой, какая она есть, осознавала свою уникальность. Возможно, в какой-то момент она даже перестаралась.

Когда Нина, испуганная и зареванная, пришла к своему психотерапевту, потому что у Илоны началась сепарация и она заперлась в деревне у родственников, отключив телефон, и не общалась с ней несколько месяцев, терапевт ей сказала:

– Вы создали слишком правильные условия для развития ребенка.

И тут Нина крепко призадумалась. Все хорошо в меру. Да, она была убеждена: маловероятно, что Илона окажется в плохих отношениях с мужчиной, когда вырастет и станет взрослой. Она не будет терпеть насилие или жестокое обращение. Она прекратит общение при первых же признаках неблагополучия. Скорее всего, она никогда не дойдет до стадии – влюбиться в абьюзера9, не говоря уже о том, чтобы перешагнуть черту и выйти замуж за абьюзера. И от этого ее дочь крепко защищена – в первую очередь, своей здоровой самооценкой. И в этом Нина видела исключительно свою заслугу. Так, может, ей все-таки есть за что похвалить себя?

Наверное, все-таки есть: она видела в своей дочери отдельного человека, а не свое отражение. Если бы Нина запугивала и привязывала ребенка к себе, как делали многие другие родители, Илона бы выросла более удобной и управляемой девочкой, но с большим количеством страхов. В какой-то момент она поняла, что пугать и насиловать свою дочь она не станет. Ее задача – научить ребенка обходиться без нее. И тогда она сама будет к ней тянуться, но вовсе не из чувства долга, а потому что ей с мамой интересно…

Как-то раз Нина потеряла важный документ и для его восстановления обратилась в МФЦ. Стоя в очереди за дубликатом, она обнаружила, что ей не хватает какой-то одной справки, которую она забыла дома. Ехать домой за одной-единственной справкой и потом обратно было бы очень долго, далеко и муторно. Разумеется, Нина попросила принять ее заявление, и честно-честно пообещала, что завтра занесет эту справку, а знала она это наверняка, так как рядом с МФЦ училась Илона. Она знала, что дочке после школы надо будет пройти полшага, и она занесет эту справку, о чем и попросила ее.

На следующий день Нина спросила дочку, отдала ли она справку той женщине в пятом окошке, и Илона сказала, что нет. Забыла. Нина могла бы начать ругаться с дочкой. Могла бы устыдиться: какой ужас! Как неудобно! Женщина пошла ей навстречу, а она, получается, ее обманула, подставила… Но вместо этого она спросила:

– Готова ли ты подойти к той женщине в пятом окошке и объяснить, что произошло?

– Да.

Илона пришла в МФЦ, объяснила, как есть: что забыла справку, и принесла все, что нужно, на следующий день. Дубликат нужного документа выдали, все закончилось хорошо.

Нина часто думала об ответственности и о том, как она формируется. Она никогда не напоминала дочери ни о чем. Во-первых, потому что до сих пор помнила, как ее саму замучили в детстве вечными тычками – словесными подзатыльниками:

– А ты не забыла? А ты положила? А ты надела?

Это вызывало очень много агрессии у нее самой в детстве, и потому она не хотела поступать аналогичным образом со своей дочерью, и тем самым портить отношения с ней. Для нее важнее был хороший контакт с ребенком, чем собственное спокойствие.

Во-вторых, Нина считала, что навык нести ответственность должен формироваться у ребенка при его личном участии и посредством его собственного самосознания. Разумеется, все это происходит при помощи взрослых, но их роль заключается в том, чтобы вовремя задавать правильные наводящие вопросы и давать ребенку подсказки, а не в том, чтобы мотивировать к действию словесными подзатыльниками или тычками.

Поэтому иногда Илона в первом классе забывала ключи, сменку, дневник, что-то еще, но потом больше не забывала. Со стороны это могло бы выглядеть жестоко по отношению к ребенку, но Нина всегда считала, что нет. Рационально. Дочка сама собирала портфель, одежду, делала уроки. Когда она выросла и стала посещать парикмахера, косметолога – иногда пропускала записи в салонах красоты. А потом уже больше не пропускала, потому что ей никто об этом не напоминал, а последствия таких пропусков ей приходилось разрешать самостоятельно – звонить, извиняться, переносить, записываться заново.

Нина считала так: если вы воспринимаете своего ребенка как бессильного, безвольного, слабого, неспособного делать выводы, рассуждать, принимать решения, то он таким и вырастет. Для того чтобы сформировать ответственность, нужно показывать, какими могут быть последствия, и давать ребенку возможность самому сделать выбор. Кроме того, она знала наверняка: если ваш эмоциональный контакт с ребенком хороший и ребенок вам доверяет, то он будет выбирать то, что одобрите вы. Если вы уже уничтожили отношения своим контролем, критикой, грубостью, запретами высказывать свое мнение, унизительными замечаниями, то ребенок будет делать все, чтобы вам насолить. И ответственность в нем сформировать не получится.

Можно контролировать ребенка всю жизнь, запереть в клетке, удушить вниманием, сделать зависимым и слабым, но зачем? Многие родители именно так и воспитывают своих детей. Им страшно предположить, что отношения можно выстраивать иначе – а вдруг ничего не получится? А вдруг ребенок сорвется с крючка и пустится во все тяжкие? Если он подсознательно воспринимается вами как слабый, безвольный и ведомый, то, разумеется, да, так и будет. Чтобы признать отдельность своего ребенка, его внутреннюю силу и его индивидуальность, нужно иметь мужество.

Нина считала, что цель психически здорового родителя – научить ребенка обходиться без него. И тогда общаться с вами он будет не потому, что должен, обязан, его запугали или заставили, а потому что он вас любит, уважает и ему с вами нравится проводить время. Вот это – и правда сложная задача! Но выполнимая.