Темные теории. Философия после постмодерна

Очевидно, отдавая себе отчет в подобном происхождении своей философии, Мейясу в решающий момент обращается к языку образов и эмоций, чтобы с их помощью передать свою главную мысль о «необходимости контингентности»:

Опустошение, заброшенность, внесенные современной наукой в представления человека о себе и о космосе, имеют следующую фундаментальную причину: мышление было осмыслено как контингентное внутри мира, стало возможно мышление о мире, который может обойтись без мышления, мире, сущностно независимом от факта его осмысления или неосмысления. <…> Картезианский мир протяженного – это мир, который приобретает независимость от субстанции, который можно помыслить как независимый от всего, что в нем отсылает к конкретной жизненной связи, которую мы с ним поддерживаем. Перед людьми модерна предстает ледяной мир, в котором нет ни верха, ни низа, ни центра, ни периферии – ничего, что делало бы из него мир, предназначенный для человека. Впервые мир предстает как способность продолжать существовать без всего того, что составляет его конкретность для нас[89].

Подобные образы «ледяного мира» станут еще ощутимее и тревожнее, когда разговор дойдет до «ужаса философии» Юджина Такера, который непосредственно вырастает из описанных здесь опустошенных картин Мейясу и в целом из антиантропоцентрического спекулятивного реализма.

Стоит отметить, что сам по себе этот «ужас философии» оказывается не таким уж и современным изобретением: на самом-то деле философия когда-то уже была достаточно ужасной – достаточно для того, чтобы инициировать ту самую «птолемеевскую контрреволюцию», произведенную Кантом. Докритическая метафизика умела холодить кровь, и критическая, корреляционистская философия попыталась как-то с этим справиться. Это была именно философская контрреволюция – ответ на научную революцию Нового времени. Как стало понятно, саму по себе научную революцию эта философская контрреволюция остановить не смогла: на это и указывают те самые «данные современной науки», благодаря которым Мейясу удалось сформулировать стартовую для его размышлений проблему доисторического. Следовательно, философскую контрреволюцию, породившую корреляционизм, следует считать объяснимой, но в итоге провальной.

В определенном смысле ужасный и ледяной мир докритической метафизики был куда ближе к истине, отражающей реальное положение дел, и именно эта интуиция позволила Квентину Мейясу, его попутчикам по спекулятивному реализму и последователям из тёмных теорий сформировать мощный – и зачастую безжалостный – импульс нового философского реализма:

И оказывается, что метафизические проблемы, напротив, всегда были настоящими проблемами, поскольку они допускают решение. Но только при точном и весьма жестком условии: нужно понимать, что на метафизические вопросы, в которых спрашивается, почему нечто есть так, а не иначе, ответ «просто так» – подлинный ответ. Более не смеяться и не улыбаться вопросам «Откуда мы произошли? Почему мы существуем?», но размышлять над замечательным фактом, что ответы «Ниоткуда. Ни для чего» действительно являются ответами. И открыть, благодаря этому факту, что такие вопросы действительно были вопросами, и к тому же превосходными[90].

3. Грэм Харман. Объектно-Ориентированная Онтология

Кролики, капли дождя, облака и единороги

Главный летописец движения спекулятивного реализма и по совместительству один из самых активных его представителей, Грэм Харман охотно предоставляет читателям все ключи к собственной философии. Одним из важнейших таких ключей является уже обсуждавшийся концепт корреляционизма, созданный Квентином Мейясу и положивший начало спекулятивному реализму как таковому. В книге «Спекулятивный реализм: введение» Харман вспоминает:

Основная дискуссия развернулась вокруг того, как преодолевать корреляционизм. С точки зрения Мейясу, как и его учителя Алена Бадью, привилегированным методом получения доступа к первичным качествам вещей является математика. По мнению Рэя Брассье, главную роль в избавлении от корреляционизма играют естественные науки, когнитивистика и философия сознания. Остаемся мы с Иэном Гамильтоном Грантом как два, на первый взгляд, «иррационалистических» участника группы, поскольку для меня философия ближе к эстетике, чем к математике и естественным наукам, а Грант опирается на интуитивистские идеи Ф. В. Й. Шеллинга и Жиля Делёза. <…> В моей объектно-ориентированной философии человеческое мышление лишь один из типов вещей среди триллионов других. Да, мы можем быть гораздо более интересными, чем такие объекты как камни или амебы, но это не оправдывает онтологии, в которых мышление представляется как радикально отличное от всего остального, что существует или может возникнуть. Скажем иначе. Согласно обычному определению реализма – редкой среди современных континентальных философов позиции – в нем постулируется существование мира «за пределами сознания». Заметьте, однако, что такой реализм слишком уж многое уступает современному идеализму, поскольку неявно допускает, что внешнее есть, прежде всего, у сознания. С точки зрения объектно-ориентированной философии, напротив, реализм утверждает, что за пределами чего угодно есть мир: вне кроликов, капель дождя, облаков и единорогов. Всякая сущность есть то, что она есть, и ничто ни с чем не вступает в исчерпывающее отношение. Здесь описанная Иммануилом Кантом трагическая конечность человеческих существ, в которой люди по своей природе неспособны схватить вещь в себе, отнюдь не заменяется решением немецких идеалистов начисто устранить вещь в себе как артефакт мышления. Напротив, мы критикуем Канта за его предположение, что призрак вещи в себе преследует только человеческих существ. В конце концов, любой объект конечен в своей способности вступать в отношения с другими объектами, и потому любое отношение – включая простое неодушевленное причинное взаимодействие – не более чем перевод вещи в себе в собственный конечный план этого отношения[91].

Таким образом, Харман разворачивает свою философию в том же поле, которое начертил в своем проекте Квентин Мейясу: здесь встречаются те же корреляционизм, кантовская конечность и прочее. Но Харман спешит обозначить и свои теоретические отличия от Мейясу: если последний пытается прорвать, как мы видели, корреляционизм изнутри с преимущественной опорой на математику, то Харман выбирает совсем иной путь для преодоления корреляционизма. Его интересует не то, что корреляционизм узурпирует эпистемологическую истину, а скорее то, что он ограничивает эту истину одним только человеческим сознанием. Тогда как фактически, с позиции Хармана, онтологию можно выстраивать исходя из какого угодно иного центра, скажем, «кроликов, капель дождя, облаков и единорогов». Поняв этот сравнительно простой ход, можно сразу же и без погрешностей предугадать, какими путями двинется хармановский проект объектно-ориентированной онтологии (ООО).

Сделаем реализм снова странным

Оперативно выделивший свою ООО из движения спекулятивного реализма Грэм Харман (р. 1968) – американский философ из Айовы, в 1999-м защитивший в Чикаго диссертацию по Хайдеггеру и его «инструмент-анализу». Впоследствии преподавал в Италии, Австрии, Нидерландах, а с 2000 по 2016 год работал профессором в Американском университете в Каире. Среди его многочисленных книг – «Инструментальное бытие: Хайдеггер и метафизика объектов» / Tool-Being: Heidegger and the Metaphysics of Objects (2002), «Партизанская метафизика: Феноменология и производство вещей» / Guerrilla Metaphysics: Phenomenology and the Carpentry of Things (2005), «Государь сетей: Бруно Латур и метафизика» / Prince of Networks: Bruno Latour and Metaphysics (2009), «Четвероякий объект» / The Quadruple Object (2011), «Weird-реализм: Лавкрафт и философия» / Weird Realism: Lovecraft and Philosophy (2012), «Имматериализм: Объекты и социальная теория» / Immaterialism: Objects and Social Theory (2016), «Объектно-ориентированная онтология: Новая теория всего» / Object-Oriented Ontology: A New Theory of Everything (2018) и другие.

ООО Грэма Хармана в строгом смысле остается частью спекулятивного реализма, потому что она оппонирует корреляционизму. Впрочем, это оппонирование носит несколько иной характер, нежели у Мейясу: декларативно принимая его критику корреляционизма, сам Харман большого вклада в нее не делает, а чаще всего его спорадические атаки на корреляционизм оказываются весьма поверхностными и даже неловкими, вот к примеру:

Идеализм и корреляционизм по своей сути настолько неубедительны, что я уверен: их поддерживают в первую очередь потому, что реализм скучен и обрекает нас на измерение физических параметров серых комков материи, лишая философию воображения. Всё, что нам нужно, – это снова сделать реализм странным (weird), обеспечив ему таинственное и парадоксальное будущее, и корреляционистская перспектива тотчас потеряет значительную часть своей привлекательности[92].

В хармановской ООО важнее не родовое сходство со спекулятивным реализмом, но как раз значимые различия. Прежде всего очевидно, что Харман – довольно-таки странный (используя его любимый эпитет) антикантианец: вместо того чтобы оппонировать Канту напрямую, он критикует последнего за чрезмерное сужение его центрального концепта вещи-в-себе, так как, с точки зрения Хармана, вещь-в-себе должна быть выведена из области одного лишь человеческого сознания и распространена на абсолютно все объекты мира, которые тем самым превращаются в бесконечное множество таких вот вещей-в-себе. На этот счет Харман пишет:

В то время как Фихте и его наследники сосредоточились на ампутации вещей в себе как бесполезных рудиментарных конечностей, посткантианские мыслители в параллельной вселенной могли бы вместо этого покритиковать Канта за то, что он не ввел глобальной трансцендентности вещей и за пределами исключительно человеческой сферы. А именно они вполне могли бы привнести феноменально-ноуменальное деление в отношения в неодушевленном мире, что я и намереваюсь сделать[93].

Иными словами, вместо характерного для спекулятивного реализма антикантианства мы получаем у Хармана нечто вроде странного ультракантианства – только без корреляционизма.

Харман также оригинален и выбором главных философских союзников в своей собственной атаке на корреляционизм. Помимо того, что сам он является специалистом по Хайдеггеру и начинает свою философию с анализа хайдеггеровского инструментального бытия (Tool-Being), он также опирается на Альфреда Норта Уайтхеда и Бруно Латура – этих безусловных предтеч тёмных теорий, которых, однако, не очень-то жаловали непосредственно внутри движения спекулятивного реализма. И Уайтхед, и Латур важны для Хармана именно тем, что они изучали объект-объектные отношения вне зависимости от конкретного человеческого актора – иными словами, они делали до Хармана то, что далее будет делать сам Харман: рассматривали человека в качестве лишь одного из возможных акторов мира, но никак не центральным и тем более не единственным его актором. В одном интервью Харман, в частности, говорит:

Я придерживаюсь мысли, что модернизм искусственно разделяет сознание и окружающую действительность. Модернизм начинается с разделения природы и культуры, попытки очистить одно от другого. Это невозможно. Именно по этой причине Бруно Латур для меня – самый важный послевоенный философ. Просто он лучше всех диагностирует модерность. По его мнению, очистить сознание от мира невозможно, потому что они полностью сплетены. Он начинает с того, что помещает людей и объекты на один и тот же уровень, – вот почему его философию можно назвать плоской онтологией[94].

Так, эта основополагающая идея плоской онтологии определяет и хармановское прочтение философии процесса Уайтхеда, к примеру, Харман напоминает: «Для Уайтхеда мое отношение к дереву и отношение дождевой капли к этому дереву отличаются только по степени; знание – это просто другая форма связи или “схватывания”»[95]. Впрочем, Харман также критикует Уайтхеда и Латура за то, что они недостаточно развили выводы из своих прото-объектно-ориентированных теорий; из дальнейшего изложения станет ясно, как именно сам Харман пытается исправить за них эту ошибку и как подобное исправление повлияет на общую конфигурацию его плоской онтологии.

Таким образом, хармановская ООО – это довольно причудливое явление: она оппонирует корреляционизму, но никакого заметного концептуального вклада в его критику не делает; она критикует Канта, но в конечном итоге приходит к тому, что распространяет центральное положение Канта значительно дальше, чем это было у самого Канта; она отталкивается от Уайтхеда и Латура, но очень быстро приходит к выводу, что их проекты в конечном итоге не удовлетворительны; наконец, она номинально ставит себя в один философский ряд вместе с Мейясу, Грантом и Брассье, но сразу же утверждает, что, по сути, у них с ними всего-навсего парочка общих положений. Уже из всего этого можно заключить, что философский проект Грэма Хармана отличается как минимум своей оригинальностью – и, разумеется, фирменной странностью.

Отдельно стоит отметить и его влиятельность: ООО – это не просто частный теоретический проект, но полноценное философское движение. Впрочем, сам по себе Харман, будучи не единственным теоретиком ООО, максимально иллюстративен для всего направления в целом: пускай его ближайшие коллеги, как, например, Леви Р. Брайант («Демократия объектов»[96]) с его онтикологией или Иэн Богост («Чужая феноменология»[97]) с его крошечной онтологией, и расходятся с Харманом по некоторым частным пунктам, но в целом их всех объединяет всё тот же – пусть будет хармановский – теоретический фундамент.

Имматериализм

Ёмкая книга Хармана под названием «Имматериализм: Объекты и социальная теория» позволяет сполна прояснить эти стартовые моменты его философии – с нее и имеет смысл начинать свое знакомство с ООО. Эта работа важна прежде всего тем, что в ней Харман проводит отмежевания от прочих на первый взгляд схожих теорий: с одной стороны, от классического материализма, с другой – от уже рассмотренной выше АСТ. О последней Харман пишет так: «АСТ предлагает плоскую онтологию, в которой реально всё что угодно, если оно действует»[98]; «Однако в другом смысле АСТ совершенно упускает объекты, не признавая за вещами никакой скрытой глубины и сводя их исключительно к их действиям»[99], тогда как объекты – внимание! – могли бы действовать иначе, могли бы просто бездействовать, то есть их проблематично сводить к одним только действиям. Относиться к объектам исключительно как к акторам – значит забывать, что вещи действуют, потому что существуют, а не существуют, потому что действуют, добавит Харман. «Объекты – это спящие гиганты, берегущие свои силы и не проявляющие их все сразу»[100]. Поэтому «вместо замены объектов описаниями того, что они делают (вариант АСТ), или того, из чего они сделаны (вариант традиционного материализма), ООО использует термин “объект” для обозначения любой сущности, которую нельзя парафразировать в терминах ее компонентов и действий»[101].

Из этого следует, что задача собственно хармановского проекта – тематизировать объект во всей его возможной полноте и без редукции его к чему-либо другому (а именно к его действиям или к его составляющим): «ООО относится к объектам одинаково, независимо от их размеров, и рассматривает каждый в качестве избытка, превышающего свои отношения, качества и действия»[102].

Так, с точки зрения Хармана, может быть только два вида редукционизма, которых следует в равной степени избегать: можно по-редукционистски объяснять, из чего вещи сделаны, или же объяснять, что они делают. Первый вид редукционизма Харман называет подрывом (объяснение объекта в терминах составляющих его частей), второй вид – надрывом (объект сводится к его внешним эффектам и воздействиям). Несмотря на то что подрыв и надрыв с точки зрения ООО крайне проблематичны, они всё же сыграли важнейшую роль в развитии философии и научного знания. Как пишет Харман, «западная наука родилась благодаря подрыву, когда досократовские мыслители Древней Греции попытались найти первоначало, которое объяснило бы образование вещей»[103], и с тех самых пор именно подрыв остается преобладающим методом физики. Однако подрыв оказывается не в состоянии объяснить эмерджентность или же относительную независимость объектов от их составных частей, тогда как объект – это всегда нечто большее, чем просто сумма его компонентов.

Что касается надрыва, то на нем строится эмпиризм, привычно сводящий свои объекты к пучкам качеств, – и этот подход сохраняется вплоть до современной АСТ: самым впечатляющим мыслителем надрыва прямо сейчас является, говорит посвятивший ему целую книгу Харман, Бруно Латур. Действительно, Латур мало интересовался какой-либо скрытой глубиной объекта: для него объект важен тем, как он действует, потому что объект – это, собственно, актор.

В «Четверояком объекте» Харман резюмирует свои положения о подрыве и надрыве следующим образом:

Выступающие против объявления объектов основным предметом метафизики не имеют иного выбора – объект либо подрывается снизу, либо надрывается сверху. Он либо сводится к некоему простейшему началу, лежащему где-то в самых глубинах, либо изображается как ложное мистическое дополнение, которое вполне можно заменить непосредственно данным. Как я уже сказал, монизм, доиндивидуальное, а также изначальный поток или различие (всё это жесты подрыва) не способны заменить собой объект. Я также предположил, что в равной степени такие надрывающие течения, как идеализм, корреляционизм, реляционизм вместе с эмпиристским «пучком качеств» аналогично не способны заменить объект. Но стоит ненадолго уделить внимание и третьей альтернативе – материализму. Материализм стоит особняком, поскольку он не просто подрывает или надрывает объект, а совершает оба этих маневра одновременно. В этом смысле материализм оказывается исконным врагом всякой объектно-ориентированной философии[104].

Именно этим и объясняется само название книги Хармана – «Имматериализм». Выглядит это очень курьезно: новейшие философии принято полагать именно материалистическими. Однако, с хармановской, объектно-ориентированной, точки зрения, классическое различие между материализмом и идеализмом вообще утрачивает свой смысл, потому что по части редукции объектов эти мнимо враждующие направления удивительным образом сходятся. В «Четверояком объекте» Харман пишет, что

Типичный реалист и типичный идеалист сходятся в том, что оба они обычно стремятся вообще опустить промежуточный уровень объектов. Либо говорят, что существует фундаментальный уровень природных начал, который объясняет существование объектов, либо заявляют, что объекты – это не более чем пучки черт, манифестирующиеся напрямую наблюдателю[105].

Следовательно, антиредукционистский – то есть имматериалистический – проект Хармана пытается воздать должное редуцированным и обойденным другими теориями объектам – так, чтобы по уже знакомой нам процедуре вывести их из-под власти человеческого субъекта, а самого этого субъекта рассматривать впредь как всего лишь один из объектов среди бесконечного множества прочих равных.

Конечно, в имматериализме Хармана скрыта и некоторая критическая ирония по отношению к бывшим коллегам – ведь другим названием спекулятивного реализма был как раз спекулятивный материализм. В этом смысле предложить свой отдельный имматериалистический проект означает пусть не напрямую, но всё же отчетливо отмежеваться от наукообразного Мейясу и других деятелей спекулятивного поворота.

Объектно-Ориентированное Кантианство

Отмежевавшись от материализма, Харман тем самым сделал неочевидный и достаточно смелый ход. Сам он, конечно, осведомлен, что материализм нынче в моде и его постулаты определяют правила хорошего тона в текущих интеллектуальных играх. Среди них, например, Харман перечисляет такие: всё постоянно меняется; всё контингентно (привет, Мейясу); действия-глаголы лучше субстанций-существительных; вещи рождаются в практиках, и у них нет никакой предшествующей сущности; то, что вещь делает, гораздо важнее того, чем она является; вещи множественны, а не единичны; имманентность лучше трансцендентности – и так далее[106].

Из этих положений можно сложить примерный, даже если и карикатурный, образ современного материализма (хотя по выбору формулировок и терминов становится ясно, что под видом материализма «как такового» Харман здесь оппонирует преимущественно делёзианству). Напротив, объектно-ориентированный имматериализм противопоставляет всему вышеперечисленному свои собственные постулаты: нормой является не изменение, а стабильность; не всё контингентно (пока, Мейясу); субстанции-существительные имеют приоритет перед действиями-глаголами; у всего есть своя сущность вне и помимо практик; то, чем вещь является, гораздо важнее того, что вещь делает; вещи единичны, а не множественны; мир далеко не только имманентен – и так далее[107]. Словом, по всем перечисленным положениям становится ясно, почему известный философ-делёзианец Мануэль Деланда назвал теорию Хармана «деформацией реализма в сторону эссенциализма».

На самом деле несложно заметить, что вся хармановская полемика в данном случае ведется в защиту объектов от их редукции к актам, процессам, потокам и всему прочему – иными словами, в защиту объектов от процедур подрыва и надрыва. С другой стороны, и сам Харман уже успел это признать, процедуры подрыва и надрыва возникли не на пустом месте: они имели и имеют эпистемологическую квалификацию, с их помощью люди довольно успешно познавали мир, то есть те самые объекты, на защиту которых становится Харман. Если проект ООО предполагает отказ от этих классических познавательных процедур, то стоит спросить, а какую эпистемологию в таком случае он сам выдвигает в отношении своих объектов?

Ответ поначалу может сбить с толку: «…объектно-ориентированный реализм предполагает, что да, реальность существует вне разума, но мы не можем ее познать. Поэтому мы получаем к ней доступ только косвенными, иносказательными или замещающими средствами»[108]. Получается следующее: Харман избавляется от всех видов редукционизма и предлагает ориентироваться непосредственно на объект, однако ему в итоге оказывается сложно сказать, что же именно это за объект, потому что объект оказывается скрыт от субъекта, оказавшегося не в состоянии познать его напрямую. В этом месте имеет смысл вернуться к сложному отношению Хармана к Канту, ведь этот объектно-ориентированный запрет на прямое познание предмета очевидным образом отсылает читателя к кантовской вещи в себе, познать которую напрямую тоже было невозможно. И Харман прекрасно осознает это сходство:

Важной чертой объектно-ориентированной философии является то, что она настаивает на непопулярной вещи в себе как важной составляющей части интеллектуальной жизни. <… > Настоящая проблема учения Канта состоит не в том, что он ввел вещи в себе, а в его представлении о том, что они преследуют только человеческих существ, так что на трагическое бремя конечности обречен только один-единственный вид объекта. Кант не отметил, что поскольку никакое отношение не исчерпывает свои члены, то любой неживой объект точно так же является вещью в себе и для любого другого объекта[109].

Таким образом, Харман пытается проделать нечто прямо противоположное тенденции посткантианской философии (Мейясу называл эту тенденцию сильным корреляционизмом) вообще устранять вещь в себе из мира – напротив, он стремится распространить вещь в себе на весь мир со всеми его объектами. Выходит, внутри ООО все объекты суть вещи в себе, потому что все они частично скрыты от субъекта и могут становиться доступными ему только в качестве феноменов – то есть опосредованно.

Сопутствующий вопрос: а кто такой этот субъект? Конечно, это уже не строго человеческий субъект познания, как это было у нововременного Канта, отныне – в постантропоцентрической ситуации – подобным субъектом могут выступать любые другие объекты, которые вступают в те или иные отношения с исходным объектом. Всякие отношения, включая сюда и познание, становятся отныне объект-объектными. Объекты одновременно скрыты друг от друга – как скажет Харман, они друг для друга избыточны, – однако они всё равно вступают друг с другом в некие отношения и проявляют себя в таких отношениях. Проще говоря, все объекты внутри ООО вступают друг с другом в такие же отношения, в которых у Канта состояли только субъекты мышления, с одной стороны, и вещи в себе – с другой.