Темные теории. Философия после постмодерна

В «Четверояком объекте» Харман напишет: «Отвергая посткантианскую одержимость одним-единственным относительным разрывом между людьми и объектами, я утверждаю, что взаимодействие между хлопком и огнем происходит на тех же правах, что и взаимодействие человека с ними обоими»[110], и далее он разовьет эту мысль уже в «Имматериализме»:

Дело не в том, чтобы вычесть людей из любой ситуации, а в том, чтобы сосредоточиться на том, что люди сами являются составляющими того или иного симбиоза, а не просто привилегированными наблюдателями, занимающими внешнюю позицию. Следует помнить, что люди и сами являются объектами и что в качестве объектов они тем богаче и важнее, чем больше они борются против любых обстоятельств, с которыми сталкиваются, а не просто являются продуктами своего времени и места[111].

Отсюда можно сделать два важных вывода. Первый простой: внутри общего спекулятивного поворота Харман действительно отличается от своих коллег и попутчиков, в особенности от декларативного материалиста Мейясу, своим имматериалистическим подходом. Второй вывод сложнее: оказывается, для того чтобы проводить антиантропоцентрическую философскую стратегию, вовсе не обязательно полностью порывать с Кантом, этим вроде бы боссом антропоцентризма, – напротив, можно ловкостью рук превратить Канта в своего неожиданного союзника. Внутри теории Мейясу такой ход был бы невозможен: хотя Мейясу и находит слабое место внутри кантовской аргументации в качестве точки опоры для собственного проекта, его отношение к Канту остается всецело критическим (no pun intended), но уж никак не союзническим.

Четвероякий объект

Ключом к ООО будет попытка разобраться, что же такое объект и каковы его основные онтологические свойства. В книге «Четвероякий объект: Метафизика вещей после Хайдеггера», которую Харман характеризует не иначе как «наиболее сжатое описание своих философских идей»[112], такая попытка и предпринимается – причем с историко-философской позиции, в частности с масштабной отсылкой к феноменологии Гуссерля (по выражению Хармана, этого «объектно-ориентированного идеалиста») и Хайдеггера, которым Харман занимался изначально.

Хармановская классификация объектов в такой перспективе выглядит следующим образом. Прежде всего обнаруживаются чувственные объекты – их Харман вычитывает как раз у Гуссерля. Хотя последний был идеалистом и корреляционистом, то есть привязывал явленный мир к сознанию, которому этот мир явлен, в его описаниях явлений есть важные интуиции. Вот знаменитый гуссерлевский пример с наблюдением водонапорной башни: в нем наблюдатель обнаруживает разлом между различными одномоментными переживаниями всевозможных ракурсов, оттенков и аспектов наблюдаемой башни – и тем, что это всё та же башня, которая не становится новой от каждого нового ракурса, но сохраняется в качестве именно этого объекта. Как пишет Харман, «мы всегда сталкиваемся с башней в некоем ее конкретном аспекте – Abschattung или наброске, как его называет Гуссерль. Но такие наброски не тождественны интенциональному объекту, который манифестируется ими», и далее: «Объект всегда остается неизменным, несмотря на многочисленные постоянные изменения в его содержании»[113].

Объект в интенциональном акте Гуссерля не равен себе самому, он буквально раскалывается на части: с одной стороны, он дан не целостно и не сразу, а через осколки восприятий, но, с другой стороны, субъект всё-таки может собрать такие осколки в единый объект – именно в данный объект, – но для этого ему нужно выйти за рамки восприятия и совершить особый мыслительный акт. Таков один из видов напряжения между объектом и его качествами: вместо гуссерлевского термина «интенциональный объект» Харман предлагает говорить «чувственный объект» – такой, в котором схватывается напряжение между объектом как таковым и отдельными его чувственными качествами.

Однако феноменология может предложить ООО и кое-что еще. У того же Гуссерля обнаруживается следующее напряжение и/или раскол в онтологии, потому что феноменологически созерцать можно не только акцидентальные качества объекта, но и его эйдетические свойства. Такие свойства являются необходимыми для существования объекта, тогда как акцидентальные свойства могут меняться, исчезать и появляться без ущерба для самого существования данного объекта. Конечно, сам Гуссерль сказал бы, что эйдетические свойства доступны категориальному созерцанию рассудка, а не чувствам, однако для Хармана такой тезис выглядит слишком идеалистично: различие, чувственного и рассудочного созерцания, с его точки зрения, ошибочно – в любом случае это созерцание. Поэтому Харман в данном случае констатирует, что «перед нами странный случай чувственного объекта с реальными качествами»[114]. Такие качества реальны, потому что они необходимы:

С одной стороны, у нас имеются чувственный объект и его чувственные качества, полуслитные в опыте. А с другой стороны, чтобы четко сформулировать, что именно превращает данного конкретного попугая в то, что он есть, нам потребуется анализ реальных качеств, на которые рассудок может указать лишь косвенно или иносказательно и которые при этом никогда не обнажат своего присутствия. <…> Чувственный объект не может существовать, не имея качеств и того и другого рода. Ему нужно каким-либо образом являться, чтобы быть чувственным объектом, и в то же время ему необходимы определенные эйдетические свойства, чтобы быть именно тем, а не иным чувственным объектом[115].

Так, Харман разбирает феноменологический опыт Гуссерля на его составные части и получает чувственный объект, чувственные качества и реальные качества, что и позволяет ему назвать Гуссерля «первым объектно-ориентированным идеалистом», потому что за множеством черт и качеств ему удается нащупать сам объект.

Проблема Гуссерля с позиции ООО заключается в том, что он так и не покидает корреляционистской сферы сознания. Именно в этой точке общего рассуждения становится возможным историко-философское событие Мартина Хайдеггера, делающее его, как напоминает читателю Харман, одним из величайших философов ХХ века. Речь идет о том, что Хайдеггер, в отличие от своего учителя Гуссерля, мыслит такое бытие, которое не исчерпывается своей манифестацией человеку, которое превосходит человеческий опыт и данность сознанию, становясь тем самым куда более реалистичным, нежели это предполагалось в классической (то есть дохайдеггеровской) феноменологии. Внутри этого революционного историко-философского события и раскрывается сфера реальных объектов.

Реальные объекты, как было сказано, скрываются и даются субъекту не напрямую – и если в отношении объектов Гуссерль был философом присутствия, то Хайдеггер, по словам Хармана, оказывается философом отсутствия. Его «инструмент-анализ» показывает, что вещи не только наличны (vorhanden), то есть не только даны в сознании, но и подручны (zuhanden), и в этом качестве они как раз ускользают от данности: когда вещи используются, для сознания они отступают на потаенный задний план, а наличными они становятся только при их поломке. Получается, что чаще всего в повседневной практике объект как таковой человеку не дан, но при этом он всё равно существует. Инструмент в анализе Хайдеггера как бы невидим, вся суть его в том, чтобы отсылать к чему-то другому, служить чему-то другому, и сама структура инструмента обозначается хайдеггеровской конструкцией «для-того-чтобы». Инструмент, таким образом, всегда имеет скрытую, ускользающую от человека сторону – он не равен сам себе и как бы мерцает, проявляясь с различных онтологических сторон. Харман напишет: «Хайдеггер довольно однообразный философ, у которого почти нет другой темы, кроме постоянного колебания между отсутствием и наличием, или инструментом и сломанным инструментом»[116].

Таким образом, именно к Хайдеггеру восходит фундаментальное для ООО и для Хармана открытие реального объекта: «Мы сможем воздать должное объектам лишь в том случае, если посчитаем, что их реальность свободна ото всех отношений, что она глубже, чем какое-либо взаимодействие. Объект – это тёмный кристалл, спрятанный в свой собственный вакуум: несводимый к своим частям, так и к отношениям с остальными вещами»[117]. И теперь, после обнаружения реального объекта, остается лишь синтезировать Гуссерля с Хайдеггером в том, что у них обоих берет ООО, и получить в виде вывода тот самый четвероякий объект Грэма Хармана, который вынесен в заглавие его книги и занимает центральное положение во всей хармановской теории:

Сочетание чувственного объекта и чувственного качества – первое великое открытие Гуссерля: чувственные объекты наличны целиком, безо всякого остатка, но всегда окружены туманом акцидентальных свойств и контуров. Его второе великое открытие – это союз чувственных объектов с реальными качествами: феномены в сознании были бы лишь пустыми полюсами единства, если бы не имели какого-либо определенного характера, и этот характер образуется из реальных эйдетических качеств, которые могут служить целью только рассудочного и ни в коем случае не чувственного созерцания. Соединение реальных объектов с чувственными качествами – это тема инструмент-анализа Хайдеггера, в котором потаенный подземный молоток каким-то образом переводится в чувственное присутствие посредством поверхности, доступной мысли или действию. Наконец, пара реального объекта и реального качества – это то, что позволяет реальным объектам различаться между собой, а не быть пустыми цельными субстратами без определенного характера. Разрабатывая данную модель более подробно, мы окажемся на пороге нового вида философии[118].

Позже Харман решит слегка разнообразить свой словарь и подобрать для частей своей четверицы (также заимствованный у Хайдеггера термин) отдельные красочные концепты: время – это чувственный объект / чувственные качества, как в набросках Гуссерля; пространство – это реальный объект / чувственные качества, как в инструмент-анализе Хайдеггера; сущность – это реальный объект / реальные качества, как (неожиданно) у монад Лейбница; эйдос – это чувственный объект / реальные качества, как в эйдетическом созерцании всё того же Гуссерля. Именно таким в конечном итоге и оказывается хармановский четвероякий объект: неуловимым для корреляции синтезом времени, пространства, сущности и эйдоса.

Тёмные кристаллы

В 1997 году в роттердамском музее Бойманса – ван Бёнингена состоялась легендарная выставка-ретроспектива дизайнера Мартена Маржела, которую впоследствии окрестили «перформансом одежды». Главными героями этого события стали не люди, но объекты – предметы одежды, по максимуму освобожденные от человечески-субъективных связей. Как пишет об этом Франческа Граната,

Образно говоря, одежда ожила. Точнее, стали заметными проявления ее органической жизни и обнаружилась ее бренность. Вещи из коллекций прошлых сезонов обработали агар-агаром и заселили эту питательную среду микроорганизмами. В результате на одежде образовались розовые колонии дрожжей, красные и желтые посевы бактерий и разводы зеленой плесени. Жизнедеятельность этих организмов ускорила процессы старения и разложения. К тому же вещи поместили в «инкубационные устройства», размещенные в музейном саду, что дополнительно ускорило эти процессы[119].

Одежда, живущая собственной жизнью и в качестве актора этой жизни выставляемая в рамках, казалось бы, более чем антропоцентрической индустрии моды, – хорошая иллюстрация оплощения онтологии, которое дает в полной мере почувствовать именно сфера эстетики. Оказывается, стоит несколько перестроить общепринятый институциональный фрейм, как тайная жизнь вещей выйдет на поверхность – и продемонстрирует несколько озадаченному зрителю-потребителю, что в этой конфигурации он сам утрачивает свою центральную позицию. Соединяя модную индустрию, дизайн, современное искусство, перформативные практики и технологии, Маржела демонстрирует зрителю, как через поры привычного мира проглядывает совсем другой мир – объектно-ориентированный, полный событий и отношений, никак не привязанных к человеческой исключительности.

Практики современного искусства, к которому можно причислить и современную моду, давно и успешно отыгрывают объектно-ориентированную проблематику, и неслучайно, что босс ООО Грэм Харман именно эстетической сфере отводит решающую иллюстративную роль в своих теоретических выкладках. Обращаясь к сфере современного искусства, действительно трудно не согласиться с определенной убедительностью хармановских рассуждений – даже в силу простого субъективного опыта, который подобным искусством высвобождается и корректируется: да, объекты как-то субъекту даются, да, субъект воспринимает множество их свойств, да, среди этих свойств есть более существенные и менее существенные, и – да, объект никогда не дан полностью, то есть всякий объект – это своего рода айсберг, большая часть которого скрыта от субъективного восприятия. Стоит вспомнить виднейшие объекты современного искусства – к примеру, гигантские скульптуры Ричарда Серры вроде «Опрокинутой дуги» в Нью-Йорке (1981), трансформирующей обжитое городское пространство по объект-объектной логике, – чтобы в этом убедиться.

Мир в ООО представляет собой некий дрейф и соприкосновение мириад подобных объектов-айсбергов – этих таинственных тёмных кристаллов, – которые вполне могут полноценно существовать, не будучи полностью явленными – для кого угодно, для субъекта или же друг для друга. Пожалуй, главная стратегия во всех текстах Хармана – это всячески выводить реальные объекты из какого-либо субъективного доступа к ним, всячески скрывать и затемнять реальность и составляющие ее объекты, что указывает на его нескрываемое хайдеггерианство, – поэтому для Хармана так важно всячески разрушать прямую причинность между объектами: если объекты реальны, то они должны быть хотя бы частично изъяты из данностей и отношений, то есть они должны описываться как объекты-субстанции, а раз так, то они не могут воздействовать друг на друга напрямую. Для описания подобного непрямого взаимодействия объектов Харман вводит концепт замещающей причинности: с точки зрения ООО объекты могут воздействовать друг на друга лишь косвенным образом, через какой-то опосредующий элемент, собственно через замещающую причину: по Харману, две сущности могут влиять друг на друга лишь при их встрече внутри чего-нибудь третьего[120]. Иными словами, всегда существует некий буфер, через который и сообщаются элементы мира, то есть объекты. Существуют какие-то среды, опосредующее пространство для объектов – как, например, язык, через который взаимодействуют человеческие субъекты. Это объясняет, почему Харман в своих рассуждениях преимущественно опирается на эстетику, и эта тенденция в его творчестве со временем лишь усиливается, примером чему служит поздняя книга «Искусство и объекты»[121], представляющая собой ни много ни мало полную пересборку всей ООО в свете теорий искусства.

В «Новой теории всего»[122] он пишет, что лучшим способом понять, как объекты относятся друг к другу, является художественная метафора. У Хармана есть интервью под говорящим названием «За эстетикой – будущее философии», где он подчеркивает, что в эстетике и в искусстве не бывает прямого высказывания и прямого перевода – только опосредованный. Эстетика, художественная деятельность и есть та третья область, которая генерирует бесконечное множество опосредований между вещами, между людьми и вещами, людьми и людьми, языками и в целом любыми деталями мира. По словам Хармана, «в метафоре объект и его свойства распадаются. И раскол между объектами и их качествами – это и есть основание объектно-ориентированной философии. Вы никогда не можете свести объект к его свойствам или свести объект к его видимости. Метафора берет качества одного объекта и переносит их на другой, и никто не может высказать это обычным языком»[123].

Подобный примат эстетического в связке с понятием замещающей причинности как раз и служит главной хармановской цели: вывести объекты из-под любого прямого доступа, превратить все объекты в незримые айсберги и тёмные кристаллы. Можно использовать вслед за Харманом и другую метафору – спящих объектов:

Поскольку объект должен существовать, чтобы действовать, а не действовать, чтобы существовать, из этого следует, что у всех объектов есть какой-то период сна, предшествующий их первым регистрируемым воздействиям на среду. Объект, или фаза, рождается, и между этим моментом и моментом, когда он вступит в отношение с объектом вовне, есть некоторый временной лаг. Спящий объект реально присутствует, но не влияет на другие объекты или, по крайней мере, пока что не влияет[124].

Такое – подчеркнуто метафорическое, открыто антиантропоцентрическое (так как метафора в данном случае – не вотчина одного лишь художника, но характеристика любых объект-объектных отношений) – представление об объектах делает ООО одной из первых в собственном смысле тёмных теорий, появившихся на волне спекулятивного реализма: эта теория и ее объекты устремляются за пределы человеческого, которое здесь маркировано именем корреляционизма, они уводят в свою тёмнокристаллическую, незримую зону бо́льшую часть реальности, так как все объекты в своем реальном оказываются скрытыми друг от друга.

И хотя сам Харман, по всей видимости, достаточно жизнерадостный человек, но и он понимает, что в таком тёмном объектном мире, который разворачивает его ООО, обнаруживается много чего неуютного, странного – weird – и ужасного, как это демонстрируется в хармановской статье «Ужас феноменологии: Лавкрафт и Гуссерль», где монстры из книг Лавкрафта недвусмысленно транспонируются в посткантовскую реальность современной философии (но об этом позже).

Тут стоит вспомнить, как Квентин Мейясу описывал коперниканскую революцию в науке и реагирующую на нее контрреволюцию в философии. Наука Нового времени децентрировала мир по отношению к человеку и его мышлению, она показала, что мир может существовать и без человека, сделала мир неуютным, жестоким, холодным и безразличным. В ответ на это корреляционизм попытался вновь переподчинить мир человеку и формам его мышления, снова привязать мир к человеку и навязать реальности антропоцентрический код – но ценой самой истины. Об этом же на полях своей ООО говорит и Грэм Харман.

Именно с этой целью он использует самую известную цитату из «Зова Ктулху» Лавкрафта – про «величайшее милосердие мироздания», которое «заключается в том, что человеческий разум не способен охватить и связать воедино всё, что в нем содержится»; более того, Харман посвящает Лавкрафту целую книгу, и он же говорит очень показательные слова, звучащие судьбоносно для всей последовавшей за ООО философии: «Великий Ктулху должен сменить Минерву на посту духа-покровителя философов». Изначально звучавшее несколько странным, это пророчество – даже призыв – совсем скоро после размежевания в рядах спекулятивного реализма стало готовым девизом для современной тёмной философии.

4. Иэн Гамильтон Грант. Новая натурфилософия

Спекулятивный делёзианец

Пожалуй, будет справедливым сразу же обозначить Гранта как самого незаметного участника движения спекулятивного реализма – но с той важной оговоркой, что речь идет вовсе не о теоретической значимости (в чем он, без всякого сомнения, даст фору тому же Харману), но о публичности и пиаре (в чем с Харманом мало кто сможет соревноваться).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / пер. В. Визгина и Н. Автономовой. СПб.: A-cad, 1994. С. 404.

2

Рид Т. Рождение машин: неизвестная история кибернетики / пер. Е. Васильченко и Е. Кузьминой. М.: Эксмо, 2019. С. 37–38.

3

Лабатут Б. Когда мы перестали понимать мир / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 45.

4

Лабатут Б. Когда мы перестали понимать мир / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 47.

5

Лабатут Б. Когда мы перестали понимать мир / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 64.

6

Лабатут Б. Когда мы перестали понимать мир / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 105.

7

Лабатут Б. Когда мы перестали понимать мир / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 102.

8

Лабатут Б. Когда мы перестали понимать мир / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 119–120.

9

Лабатут Б. Камень безумия / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. С. 16.

10

Лабатут Б. Камень безумия / пер. П. Казанковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. С. 39.

11

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае / пер. Д. Шалагинова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. С. 139.

12

Линди С. Разум в тумане войны: Наука и технологии на полях сражений / пер. Н. Колпаковой. М.: Альпина нон-фикшн, 2022. С. 23.

13

Линди С. Разум в тумане войны: Наука и технологии на полях сражений / пер. Н. Колпаковой. М.: Альпина нон-фикшн, 2022. С. 166.

14

Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. С. 258.

15

Шамаю Г. Теория дрона. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2020.

16

Мейясу К. После конечности: Эссе о необходимости контингентности / пер. Л. Медведевой. Екатеринбург; М.: Кабинетный ученый, 2015. С. 173.

17

Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности / пер. С. Зенкина. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 11.

18

Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности / пер. С. Зенкина. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 13.

19

Барад К. Агентный реализм. Как материально-дискурсивные практики обретают значимость / пер. И. Штейнер // Опыты нечеловеческого гостеприимства: Антология. М.: V-A-С press., 2018. С. 47.

20

Перевод И. Заславской.

21

Бахманн-Медик Д. Культурные повороты. Новые ориентиры в науках о культуре / пер. С. Ташкенова. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 38.

22

Латур Б. Нового времени не было. Эссе по симметричной антропологии / пер. Д. Калугина. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С. – Петербурге, 2006. С. 114.

23

Харман Г. Спекулятивный реализм: введение / пер. А. Писарева. М.: РИПОЛ классик, 2020. С. 34.

24

Граната Ф. Экспериментальная мода. Искусство перформанса, карнавал и гротескное тело / пер. Е. Демидовой. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 62.

25

См.: The Philosophy of David Cronenberg. University Press of Kentucky, 2012. P. 2.

26

См.: Хаустов Д. Берроуз, который взорвался. Бит-поколение, постмодернизм, киберпанк и другие осколки. М.: Индивидуум, 2020.

27

Лабатут Б. Камень безумия. С. 24.

28

Завриев Н. Планетроника: популярная история электронной музыки. М.: Эксмо, 2024. С. 107.

29

Там же. С. 172.

30

Там же. С. 196.

31

Gratton P. Speculative Realism. Problems and Prospects. Bloomsbury, 2014.

32

Цитаты из иностранных источников, если не указано иного, здесь и далее приводятся в моем переводе. – Д. Х.

33