Темные теории. Философия после постмодерна

Производство – всякое производство, в том числе знания, – есть материальный и в этом смысле достаточно хаотичный процесс. Внимание социологов-антропологов Латура и Вулгара

…обращено прежде всего на материальность – на физический состав лаборатории и ее архитектурную организацию. Например, лаборатория имеет химическую и физиологическую секции, в ней расположены рабочие столы и печатающие устройства, занятые преимущественно работой с документами. Далее, Латур и Вулгар говорят о пути движения материалов. Энергия, деньги, люди, химические реактивы, животные, инструменты, оборудование и разнообразные документы входят в лабораторию. В то же время люди, различные тексты, возможно, инструменты вместе с мусором и отходами из нее выходят[36].

Тем самым становится ясно, что в производстве научного знания участвуют далеко не только одни ученые: на деле в нем задействовано множество сил, то есть акторов, не обязательно, и это самое главное, являющихся людьми и субъектами, и тем не менее они тоже важны с точки зрения общего производственного процесса – и нисколько не в меньшей мере, чем люди и субъекты. Ло пишет:

…конкретные реалии конструируются конкретными устройствами записи и практиками. Позвольте мне подчеркнуть это: реалии конструируются. Но не людьми, а в практиках, ставших возможными благодаря сетям элементов, образующим устройство записи, а также сетям, внутри которых данное устройство записи функционирует. «Реалии, – говорят Латур и Вулгар, – попросту не существуют без соответствующих устройств записи». Они также утверждают, по крайней мере имплицитно, что подобные устройства записи (и даже в большей мере их конкретные продукты) являются тщательно разработанными и объединенными в сеть сборками, которые более или менее неопределенны, более или менее способны удерживаться вместе и до некоторой степени ненадежны[37].

Таков поразительный вывод из полевых наблюдений за якобы «человеческой» лабораторной жизнью: знание – это не просто параграф в учебнике, это вовсе не прописная истина, законсервированная в своей сухости; знание – это прежде всего то, что производится определенными практиками, в которые вовлечены – наряду с собственно учеными – многие прочие материальные акторы.

Но как получается, что на выходе из лаборатории возникает иллюзия всё тех же самых солидных, авторитетных и прописных истин? Аргумент Латура и Вулгара состоит в том, что на последнем этапе материального производства научного знания сама «материальность процесса оказывается стертой»[38]. Иными словами, всё то, что Латур и Вулгар увидели в лаборатории, фактически не покидает стен этой лаборатории, а за пределы ее выходит лишь результат – готовая солидная наука. И это, в общем, нормально для человека со стороны, который едва ли стремится проникнуть за стены загадочной лаборатории. Однако для тех, кто всё же проник туда и собственными глазами увидел науку в действии, то есть для Латура, Вулгара и их читателей, здесь открывается грандиозная интеллектуальная проблема. Сам по себе возникает вопрос: почему из этого хаоса практик, сборок, акторов и сетей на выходе получается некая вычищенная реальность?

Ответ, если забегать вперед, обнаруживается вовсе не в стенах лаборатории, а в куда более широкой историко-культурной плоскости: всё потому, что современный человек живет в модерне, он живет в Новом времени. Якобы. Вроде как. Но на самом-то деле и нет. Вот это «нет» и пытается показать, доказать Бруно Латур в последующих своих книгах, сделавших его знаменитым – и не в последнюю очередь спорным, скандальным, но в любом случае очень оригинальным и авторитетным мыслителем.

Государь сетей

Бруно Латур (1947–2022), осмелившийся взглянуть на ученую лабораторную жизнь пытливым взглядом антрополога, наблюдающего жизнь дикого племени, родился в Бургундии в семье виноделов. Философ по образованию, он занимался семиотикой и экзегезой библейских текстов (его диссертация 1975 года в университете Тура называлась «Экзегеза и онтология: анализ текстов о воскрешении»), затем антропологией, в частности на полевых исследованиях в Кот-д’Ивуаре, – казалось бы, что может быть дальше от исследований науки и техники (Science and Technology Studies, STS) в рамках революционной для своего времени акторно-сетевой теории, начало которой, однако, как раз и положила их совместная с Вулгаром англоязычная книга «Лабораторная жизнь»[39]. Предложив в ней смелый проект этнографии научной деятельности, авторы обнаружили за фасадом лабораторной жизни причудливый хаос, сотканный из движений различных акторов, лишь часть из которых можно было отнести к привычным человеческим субъектам.

Поразительной новостью книги Латура и Вулгара было то, что в производстве знания на равных с человеческими субъектами участвуют многие прочие не-человеческие акторы, но также и то, что сама по себе наука – это не изолированный эпистемологический процесс, порождающий некие объективные данные, но скорее социологический факт и социотехническая практика, в производстве которых участвуют человеческие и не-человеческие агенты. Хитрость же заключается в том, что на выходе всё участие этих таинственных акторов тщательно вымарывается из готового научного результата – то есть результат очищается от нежелательного присутствия всякого рода не-человеческого, чтобы в итоге быть полностью редуцированным к человеческому субъекту. Тянет если не на теорию заговора, то на полноценную политическую идеологию – идеологию субъекта познания, посредством которой он всеми силами удерживает свою власть (равно знание) над всем эпистемологическим полем, превращенным тем самым в его безраздельную вотчину.

Этот основополагающий конструктивистский тезис послужил Латуру отправной точкой для дальнейших исследований, которые не просто развивали отдельно взятые АСТ и/или STS, но выстраивали гораздо более масштабный философский проект, ставящий под вопрос эпистемологические основания Нового времени как таковые. Данный проект получил разработку, в частности, в следующих хорошо известных латуровских книгах: «Пастеризация Франции» / The Pasteurization of France (фр. ориг. 1984), «Наука в действии» / Science in Action (1987), «Нового времени не было» / We Have Never Been Modern (1991) и «Политики природы» / Politics of Nature (1999).

Поздний Латур, уже будучи в статусе одного из наиболее влиятельных интеллектуалов своего времени с мировым именем, почетный профессор множества университетов и кавалер ордена Почетного легиона, а также ночной кошмар всех ортодоксальных борцов с релятивизмом, совмещал свои ранние интуиции времен АСТ с широкими областями политики, экологии и культуры. Его конструктивистский проект, начавшийся с эпистемологической критики модерна и приведший к масштабному теоретическому разрушению границ между природой и культурой, субъектами и объектами, наукой и политикой, эволюционировал в теорию инклюзивной демократии, в которой за не-человеческими акторами – в особенности перед лицом климатического кризиса в эпоху антропоцена – признавалась в том числе и политическая агентность.

Нового времени не было

Программный текст Латура, его полноценный манифест и одновременно историческая критика происхождения принципов научного знания модерна, носит по-латуровски провокативное наименование «Нового времени не было» (в оригинале иначе: We Have Never Been Modern – буквально «Мы никогда не были нововременными») с подзаголовком «Эссе по симметричной антропологии». Обе части заглавия важны: если провокация первой части ставит и заостряет проблему, то конкретизация второй части выдвигает проектное решение, имя которого – симметричная антропология. Из чего сразу же можно предположить, что критикуемый Латуром подход предполагает антропологию не-симметричную.

«А что если мы так никогда и не были нововременными, никогда не жили в Новом Времени?»[40] – напрямую спрашивает Латур. Его интересует неочевидный вопрос: что вообще значит быть нововременным, то есть принадлежать культуре и философии модерна, Нового времени? На самом деле эта проблема модернистского – или же нововременного – легко выводится из центрального парадокса «Лабораторной жизни». Новое время вводит два типа практик, которые предполагают друг друга, но при этом не могут быть совмещены: первая совокупность практик – это перевод, создание гибридов природы и культуры, то есть сетей, тогда как вторая совокупность практик – это очищение, обратное разделение онтологических зон людей и не-людей, то есть критика. Латур утверждает, что нет перевода без разделения, но нет и разделения без перевода. Таким образом, люди являются нововременными именно тогда, когда они рассматривают эти два типа практик раздельно. Модерн весь и держится на жесте подобного разделения: люди отдельно, не-люди отдельно. Идеология чистоты: только никаких смешений. Как раз эту идеологию уже выявила рассмотренная с антропологическим пристрастием лабораторная жизнь: в ней тоже сначала всё смешано, однако потом специальными усилиями по очищению все следы изначального смешения стираются и на свет выводится тщательно сформированная, четко поделенная на зоны и вычищенная реальность – наука и знание.

С целью подчеркнуть, что описанная проблема имеет принципиально двойственную – одновременно эпистемологическую и политическую – природу, Латур задействует один исторический пример, через который явным становится модернистское разделение на природу и общество (или культуру) – на две параллельные реальности, которые ни в коем случае не должны пересекаться: таков закон, как называет это Латур, Конституции Нового времени. Так вот, характерный пример, проливающий свет на создание Конституции, – это восходящий к XVII веку спор великого ученого Роберта Бойля и не менее великого философа Томаса Гоббса о разделении двух властей: научной и политической. Следуя в этом вопросе за книгой Стивена Шейпина и Саймона Шэффера, Латур описывает суть указанного конфликта: Бойль создал вакуумный насос, откачивающий воздух из прозрачного сосуда, с целью доказать существование пустоты; этим Бойль шел против существовавших в то время догматических убеждений и прибегал к антисхоластической аргументации от мнения – то есть от свидетельства людей, наблюдающих данный научный эксперимент, что впоследствии и легло в основание эпистемологического эмпиризма, царящего в науке по сию пору; однако Гоббс, разумеется, был против подобного доказательства от мнения, потому что оно релятивизировало познание и несло опасность для догматической истины. Таким образом, возражения Гоббса носили скорее политический, а уже после этого эпистемологический характер:

Гоббс и его последователи разработали основные имеющиеся в нашем распоряжении ресурсы, которые позволяют нам говорить о власти, – это репрезентация, суверен, договор, собственность, граждане, – в то время как Бойль и его последователи разрабатывают терминологию, принадлежащую к числу наиболее значимых понятий, позволяющих говорить о природе, – опыт, факт, свидетельство, коллеги. <…> Бойль создает научный дискурс, из которого политика должна быть исключена, в то время как Гоббс воображает себе политику науки, из которой должна быть исключена экспериментальная наука. Иными словами, они изобретают наш нововременной мир – мир, в котором репрезентация вещей посредством лаборатории навсегда отъединена от репрезентации граждан посредством общественного договора. <…> Две ветви власти, которые Бойль и Гоббс разрабатывают каждый со своей стороны, обладают мощью только в том случае, если они четко отделены друг от друга: Государство Гоббса бессильно без науки и технологии, но Гоббс говорит только о репрезентации граждан; Наука Бойля бессильна без четкого разграничения религиозных, политических и научных сфер, и поэтому он прилагает столько усилий, чтобы противодействовать монизму Гоббса. <…> репрезентация граждан относится к политике, но политике запрещено иметь какие бы то ни было отношения с нечеловеками, созданными и мобилизованными наукой и технологией[41].

Если отсюда вернуться в лабораторию, то легко убедиться, что внутренний принцип нововременной Конституции продолжает как ни в чем не бывало работать даже сегодня, как будто на дворе всё еще XVII век. Лабораторные гибриды из людей, вещей, устройств, материальных явлений, текстов, утверждений, споров, финансирований, капиталов и многого прочего в складчину производят нечто, что на выходе становится научным фактом, однако же все следы непосредственного производства этого факта будут задним числом (и обманным образом) стерты.

Как пишет Латур, «главный пункт этой нововременной Конституции состоит в том, чтобы сделать невидимой, немыслимой, нерепрезентируемой посредническую работу, которая собирает вместе гибриды»[42]. Его тезис прост в своей прямолинейной остроте: вот эта посредническая работа, стираемая на выходе из результата познания, – это и есть самое главное, это и есть само познание как таковое – познание в действии. То есть сначала ведется работа гибридов и технологий, динамических сборок из людей и не-людей, а только потом эта работа выдается за нечто такое, в чем обе части исходного модернового дуализма четко разнесены по своим местам, как в Конституции. Мы, таким образом, сталкиваемся с фальсификацией – чтобы хранить и оберегать Тезис. Фальсификация и обман, по сути, и есть основания Конституции Нового времени.

Если теперь обратиться к названию книги Латура, то можно сполна оценить размах мысли, стоящей за его демонстративной провокативностью: как утверждает Латур, Нового времени не было – потому что на деле мир Нового времени никогда не работал по правилам собственной Конституции. Иными словами, модерн всегда в практике и фактически смешивал то, что он же декларативно (и совершенно фиктивно) разделял: «Природа и общество являются не двумя различными полюсами, а единым производством обществ-природ, коллективов»[43]. В этом и состоит сжатый до формулы тезис Латура, который и сделал его одним из родоначальников постгуманистического направления в современной мысли: если гуманизм удерживался фиктивным разделением людей и не-людей, то постгуманизм в качестве его критики должен продемонстрировать, что на самом-то деле между людьми и не-людьми не существует четкого водораздела и первична в их отношениях не граница, а как раз ее отсутствие – то есть смешения, сети, гибриды.

Подобно всячески препарирующим картезианство киноэкспериментам Дэвида Кроненберга, разные виды постгуманизма будут атаковать эту идеологическую границу, лежащую в основании Тезиса и Конституции, с разных сторон: политики и экологии, антропологии и технологии, истории философии и популярной культуры. Сам же Латур и другие близкие ему представители АСТ делали это преимущественно с позиции эпистемологии и социологии науки.

Акторно-Сетевая Теория

Спор Гоббса и Бойля – частный, но достаточно показательный исторический пример того процесса, посредством которого организуются центральные дуализмы в рамках антропоцентризма Нового времени, иначе говоря, как исторически возникает, вызревает и организуется Тезис о человеческой исключительности. Происходит это, собственно, через механизм исключения: из уравнения постфактум в силу определенной культурно-идеологической работы исключаются некоторые элементы, не согласующиеся с Тезисом, – как, например, соучастие не-человеческих акторов в лабораторном производстве. В этом смысле наука, которую наблюдали в лаборатории Латур и Вулгар, есть частный случай модернистского антропоцентризма с его дуализмами и исключениями, подменами и обманами. Итогом этих замысловатых дискурсивных процедур оказываются пассивные объекты, независимые от субъектов, которые якобы просто наличествуют и ждут, когда горделивый, активный субъект познания заметит их, определит, опишет, создаст о них знание, чтобы они и далее присутствовали для него одного в своей истине – объективированные, зафиксированные, обессиленные. Безопасные.

Критическая задача Латура с коллегами в данном случае состоит в том, чтобы выявить эту глобальную идеологическую подмену, высветить и описать сам механизм работы Тезиса или Конституции. Как выясняется в результате этой критической работы, настоящий процесс производства знания нельзя скрыть от въедливого наблюдателя, а «четкое» разделение на субъект и объект возникает лишь задним числом, тогда как на деле в процессе наличествует коллектив, то есть сотрудничество и соучастие людей и вещей, слов, технологий, которые что-то делают и что-то производят совместно. Признать это и описать положение дел именно таким образом – это и значит перестать считать себя людьми модерна, потому что, по мысли Латура, на самом деле никаких людей модерна никогда не было, так как всегда и везде изначально наличествовал рабочий коллектив, состоящий из разных акторов: людей и не-людей.

В этой критике и закладывается само основание АСТ. Дальнейшее развитие этой теории, в свою очередь, отталкивается от следующих вопросов: учитывая латуровскую критику Тезиса – как исследователям ориентироваться в этом новом, но теперь уже не нововременном мире? как им выйти из мифологии модерна? как разорвать порочную связь всех этих антропоцентрических дуализмов? Объединенный и самый общий ответ на эти вопросы будет звучать примерно так: посредством введения нового языка описания, который по факту и будет акторно-сетевым (отсюда название всей теории). Как раз таки эти опорные понятия акторов и сетей призваны порвать с устаревшими модернистскими дуализмами. Этот принципиальный языковой и концептуальный сдвиг – опора АСТ, которая в различных версиях, стоит отметить, может именоваться по-разному, как то: социология перевода, материальная семиотика, симметричная антропология или даже, с реверансом в сторону Делёза, актантно-ризоматическая онтология. У этих названий есть свои плюсы и есть свои минусы, но именно название АСТ осталось превалирующим в рамках современной интеллектуальной истории. Джон Ло, работающий внутри этого направления и одновременно, подобно Грэму Харману в случае спекулятивного реализма, ведущий его общую хронику, описывает эту теорию так:

Акторно-сетевая теория [actor-network theory]: подход в социотехническом анализе, который рассматривает сущности и материальности как учреждаемые и реляционные эффекты и исследует конфигурации и реконфигурации этих отношений. Их реляционность означает, что большинство онтологических категорий (например, «технология» и «общество», «человек» и «не-человек») рассматривается в качестве эффектов или результатов, а не средств объяснения. Акторно-сетевая теория широко используется как инструмент социотехнического анализа, хотя, возможно, лучше ее рассматривать как восприимчивость к материальности, реляционности и процессу[44].

Актор выступает здесь главным концептом, акторы входят в состав сетей. Важно отметить, что изначально это семиотический термин (ведь и сам Латур прежде всего занимался семиотикой с опорой на Альгирдаса Греймаса, который использовал в своем текстовом анализе понятие актанта), обозначающий как людей, так и не-людей, и в этом его подрывная для разделяющей модернистской идеологии сила. Так концепт из лингвистики кочует в поле социологии науки и STS, а следом полностью переопределяет и само это поле, порождая АСТ.

Актором является тот, кто изменяет другого в ходе некоторого опыта; об акторах можно сказать только то, что они действуют; их компетенции можно вывести из самого образа их действий; а действие, в свою очередь, регистрируется в ходе опыта в отчете об эксперименте, вне зависимости от того, является он элементарным или же нет. Всё это подчеркивает изначальное семиотическое происхождение концепта, ведь для Греймаса всё что угодно может быть актором, лишь бы оно как-то действовало; в этом смысле и для Латура всё что угодно может быть актором, лишь бы оно как-то действовало, с той только разницей, что для первого речь идет именно о тексте, тогда как второй выходит за пределы текста – имеет смысл подчеркнуть этот антипостмодернистский жест – и строит на основе концепта актора целую онтологию, претендующую на охват всего познаваемого мира: отныне этот мир расчерчен сетями агентности – и этого с точки зрения АСТ должно быть достаточно для его описания. Учитывая такую онтологизацию семиотики, исследователи впоследствии скажут, что Латур стирает границу между текстом и миром (а значит, в решающем месте совпадает с тем самым постмодернизмом, который он критикует в книге «Нового времени не было»: вновь имеет смысл подчеркнуть, как в глазах критиков антипостмодернизм оказывается просто еще одним постмодернизмом – мы еще увидим это у Рэя Брассье).

Что же касается второго его опорного концепта – сетей, – то его происхождение у Латура несколько более абстрактно, но в целом уловимо: термин «сеть» заимствуется у Дидро, который с его помощью описывал тела, дабы избежать картезианского дуализма материи и духа, как говорит сам Латур, и отсюда выводится важное следствие, что концепт сетей является антидуалистическим и, таким образом, в связке акторов-и-сетей исследователь имеет дело не с еще одним дуализмом, напротив, такая связка работает, по мысли Латура, именно на подрыв дуализмов модерна – которого, как известно, «никогда не было».

Конечно же, АСТ не сводится к одному лишь Латуру. Вот несколько примеров. Французский философ и социолог, представитель АСТ Мишель Каллон (1945–2025) был непосредственным коллегой Бруно Латура и Джона Ло по STS – все трое публиковались под одной обложкой в The Sociological Review, текст Каллона назывался «Некоторые элементы социологии перевода» / Some Elements of a Sociology of Translation (1984). Его главный фокус был направлен на материальные взаимодействия человеческого и не-человеческого в процессе производства науки и техники, что очевидно сближается с программой Латура уже со времен «Лабораторной жизни». Используя общие для направления концепты акторов и сетей, а также опираясь на тезис о производстве знания внутри этих сетей, Каллон применяет методологию АСТ, в частности, к экономике и промышленности – так, в сборнике под его редакцией «Законы рынков» / The Laws of the Markets[45] (1998) исследуется производство экономического поля посредством переплетенных социально-технических сетей.

Другой пример – Аннмари Мол (1958) из Нидерландов, профессор антропологии в Амстердамском университете, применяющая АСТ-методологию прежде всего к медицинской области. Так, в силу уже знакомого по предыдущим примерам хода мысли, медицинские практики, рассматриваемые Мол с опорой на Делёза и Латура, предстают динамичным переплетением перформативных актов, в которых впервые и возникает та реальность, которую «официальный» врачебный дискурс в согласии с общим эссенциализмом модерна презентует как предзаданную. Перформативность и активное производство этого дискурса – главная тема знакового исследования Мол «Множественное тело»[46] / The Body Multiple: Ontology in Medical Practice (2002), в котором множественность медикализированных тел описывается с точки зрения их производства посредством акторно-сетевых медицинских практик, как то: диагностика, лечение, вскрытие и так далее. Удостоенная престижных наград, книга Мол «Множественное тело» является одним из ярчайших примеров прикладного использования методологии АСТ.

В качестве резюме этого экскурса в проблематику АСТ вообще и Латура в частности можно привести слова историка и социолога науки Ива Жэнгра, который в силу хорошего тона – и силами бесконечных кавычек – своей позитивистской профессии всё раскладывает для нас по полочкам:

С целью создания единого языка описания для разнообразных микросоциологических исследований научной деятельности и в особенности ради преодоления конструктивистской склонности «растворять» всякое знание в «социальном» социологи Мишель Каллон, Джон Ло и Бруно Латур предложили в середине 1980-х годов «акторно-сетевую» теорию, оставляющую за вещами способность оказывать «сопротивление». Согласно этой теории, не «социальное» объясняет конструирование знаний, а создание «гетерогенных сетей», которые связывают воедино различные элементы, в том числе людей и «не-человеков». Общий термин «не-человеки» включает всякий объект, с которым взаимодействует человек. Этот подход представляет собой возвращение к некой форме реализма, наделяющего вещи способностью каузального действия, даже если точный статус этих «вещей» часто остается непроясненным. Может показаться, что последние существуют скорее в дискурсах и текстах, чем в реальности. Впрочем, следуя семиотической терминологии, на которую опирается этот подход, следует говорить не столько об акторах, сколько об «актантах». Понятие «актор-сеть» подразумевает, что не «существует» отдельно взятых «вещей» и «научных фактов», но что своим «существованием» они обязаны объединению (agencement[47]) в сеть «гетерогенных» элементов разной природы. Так, следует говорить не об «электрошокере», но об ассоциации «силовики – электрошокер – индивид, оглушенный электрошокером», а также о «человеке-в-кресле», чтобы подчеркнуть, что человек, связанный с креслом, – не тот же самый человек без кресла. <…> Впрочем, своей популярностью этот подход во многом обязан тому, что он предоставляет язык, применимый к любому исследованию случая и позволяющий описать что угодно. Иными словами, «актор-сеть» представляет собой не столько социологическую теорию научной деятельности, сколько универсальный язык описания[48].