Обитель выживших. Том 1

— Может, днём они спят.

— С чего ты взяла?

— Они идут на звук, — она устало наморщила лоб. — На определённый шум, наверное. Сейчас улица тихая, вот их и меньше.

— Вот-вот, — подтвердила Кира. — Нам тоже надо потише. А этот — она кинула взгляд на отчима и недовольно добавила. — Слишком громко орёт.

Борис нарочито медленно повернулся к падчерице. Крупное лицо налилось краснотой, ноздри раздулись.

— Кто орёт? — прошипел он. — Ты как со взрослыми разговариваешь?

— Нормально разговариваю. Как есть, так и говорю.

Он резко подшагнул к ней и залепил подзатыльник. Несильно, но звонко и обидно. Кира дёрнулась, схватилась за затылок и отступила к матери.

— Ай! Мам, ты видела? Он меня ударил!

— Тише, — испуганно зашипела Лиля. — Прошу вас, тише. Боря, оставь её — затем обернулась к дочери. — А ты? Сама виновата.

— Что? Я виновата? — Кира резко повернулась к матери. Голос сорвался, в глазах блеснула горячая обида. — Да ты боишься его! Да я...

Но закончить она не успела, потому что Борис, крепко зажал ей рот широкой ладонью. Она взвизгнула, замычала сквозь его пальцы, все равно пытаясь докричать свое, но Борис злобно шикнул:

— Тихо, дура.

Только Кира вместо покорности вцепилась зубами ему в палец так, что он аж ойкнул, отдернул руку и с матом шарахнулся. Она тут же отскочила за машину, и уже оттуда, дрожа от ярости, выкрикнула:

— Урод! Еще раз меня тронешь, я тебе руку перегрызу!

— Уйми ее, мать, уйми, — забурчал Борис, слизывая с пальца кровь и морщась. — Видит бог, я по-хорошему хотел.

— Тише, тише, прошу вас, — залепетала Лиля, уже едва не плача. — Не ссорьтесь. Нам, может, жить осталось последние часы А вы разбиваете мне сердце!

— Гляди-ка, сердце ей разбили, — хмыкнул Борис. — Никто подыхать не собирается, мать. Ничего, мы еще повоюем. Держитесь меня. Я даже эту неблагодарную готов защищать.

Он демонстративно расправил плечи.

— А меня не надо защищать, — огрызнулась Кира из-за машины. — Много ты кого защитил. Что ты прицепился к нам?

Борис уже набрал воздух для новой тирады, только вдруг замер, вскинул голову и резко поднял ладонь, призывая к тишине.

— Тише. Там кто-то идет.

Из подъезда вышел старик. Он был в одежде, клетчатая рубаха, поверх туристическая жилетка с множеством карманов, не похож на безумного. Дед спокойно дошёл до белой «Нивы», стоявшей под самым окном пятиэтажки.

— За мной, — скомандовал Борис.

Они нырнули во двор дома, где стояла «Нива».

Старик услышал шаги, вздрогнул, резко обернулся и уставился на них испуганными, выцветшими глазами. Рука у него метнулась к жилетке, и через секунду в пальцах уже был неказистый кухонный нож. Тонкий, с гнутым кончиком и давно не точеный.

— Привет, отец, — проговорил Борис самым мирным тоном, на какой был способен.

Старик дернулся еще сильнее и выставил нож вперед.

— Не подходите. Пожалуйста

— Да ты успокойся, — заговорил Борис, миролюбиво разводя руки в стороны. — Мы нормальные. Мы люди, а не эти повернутые.

— Слава богу, вы разговариваете, — выдохнул старик.

— Ну, если ты не заметил, мы так-то еще и в портках, если что, — хмыкнул Борис. — Не голые.

— Мир сбрендил, — глухо проговорил старик, качая головой. Его выцветшие глаза были полны смертельной тоски. — Вы первые люди, которых я встретил, — сказал он, тяжело переводя дыхание, — которые нормальные.

— Отец, а машинка-то у тебя на ходу? — Борис кивнул на «Ниву», подошел тихонько ближе.

Старик сразу насторожился. Поджал губы, отчего они будто бы совсем исчезли в седой бороде.

— А что? — спросил он, не сводя глаз со всей троицы.

— Слушай, подбросишь нас? Нам бы из города выехать.

— Извиняйте, люди добрые, не могу. Никак не могу, — проговорил старик. — У меня жена неходячая. Мне её надо сейчас отсюда вывозить. Я её на заднее сиденье положу, бабулю свою, и поедем потихоньку.

— Куда ты ее хочешь увезти? — спросил Борис.

— На дачу. Там тихо, спокойно, ручей есть, запасы в погребе. Там спрячемся. Может, образуется всё, тогда и вернёмся.

— Да не образуется уже ничего, отец, — Борис начинал терять терпение. — Ты слышишь? Вообще ничего. Тут и ходячим жизни не будет, скоро всех на клочки порвут, а если уж она у тебя обездвиженная, то тем более.

Старик посмотрел на него укоризненно.

— Мы с моей пожили уже, — сказал он тихо. — Только хотелось бы помереть не как скотина. Мы поедем на дачку. Помоги только, мил человек, вынести супружницу мою. Аккуратно положим её на заднее сиденье, и всё будет нормально. Ну как, поможешь?

— Помоги ему, — проговорила Кира и посмотрела на Бориса. — Ты же говорил, защищать.

— Так, цыц, — Борис развернулся к своему семейству. — Вы не понимаете, что ли? Тут каждый сам за себя. Сейчас по-другому не выжить. Если он уедет со своей бабкой, они один хрен загнутся через неделю максимум. И мы без тачки сдохнем. Не понимаете, какая тут арифметика выходит?

Он повернулся к старику, и в голосе у него медяшкой звякнул приказ.

— Короче, отец. Извиняй, конечно, но машинку я у тебя прихватизирую.

— Что? — старик отступил, нижняя губа у него задрожала. — Что ты, ирод? Последнее? Не трожь.

Он замахнулся на Бориса трясущимся старческим кулаком, в котором был зажат нож. Борис легко ушёл от удара, перехватил пенсионера за ворот жилетки и тряхнул так, что у того голова мотнулась. Выдернул из ослабевших пальцев нож, достал из кармана ключи.

— Отец, давай не будем. Ты пожил, дай другим пожить.

— Ты что делаешь? — зашипела Кира. — Ты что творишь? Ты хуже фашиста! Отдай ему ключи!

— Да я для нас стараюсь, дура! Мы молодые, нас трое, нам жить да жить. А эти одной ногой уже в могиле.

— Ладно, — пролепетал старик. По щекам у него текли слёзы, и он их даже не вытирал. — Ладно. Езжайте. Он прав. Мы с женой пожили уже.

— Простите, — Лиля взяла старика за руку и затрясла, будто пыталась до него достучаться. — Простите нас. Нам правда надо выехать из города. Но когда мы найдём помощь, мы вернёмся за вами. Я запомню адрес. Нет, я запишу. Ах, господи, записать некуда. Кира, доченька, у тебя память лучше. Запомни адрес. Какой у вас адрес?

— Не надо ничего, — старик высвободил руку и отступил к подъезду. — Пойду я к жене. Слышу, она меня зовёт. Она, конечно, ничего не говорит, не жалуется. Но я слышу. Слышу её душу, зовёт меня. Скажу ей: Светочка, остаёмся. Ну и ладно. Ей всё равно эта дача не нравилась. Она там последние годы и не бывала, я один всё делал. А она здесь лежала. И будет лежать. И я рядом с ней лягу.

— Простите, — бормотала Лиля, и по её щекам текли слёзы. — Простите нас ещё раз.

Борис нахмурился. Даже его эта сцена задела, хотя он тут же загнал свои эмоции обратно внутрь.

— Ладно. Садитесь быстрее. Поехали.

— Я никуда с тобой не поеду, — сказала Кира. — На ворованной машине ехать, зашквар какой.

Борис же не стал ничего слушать, схватил её за шкирку и затолкал в «Ниву». Кира брыкалась, но он был гораздо сильнее. Лиля села сама, молча, закрыв лицо руками.

И тут вдалеке, в конце улицы, показалась стая. Полтора десятка голых молчунов качающейся походкой двигались по тротуару и вдруг разом повернули головы в сторону двора. Учуяли шум.

— Скорее уходите! — крикнула Лиля старику. — Идите в дом! Они идут!

Старик посмотрел на приближающуюся стаю, потом на «Ниву», потом на подъезд. Лицо у него стало совсем серым.

— Прости меня, господи, — прошептал он севшим голосом и ушёл в подъезд. Дверь хлопнула за ним.

«Нива» завелась, дёрнулась и поехала. Борис крутил руль, объезжая заторы, перескакивая через бордюры. Полный привод и высокий клиренс позволяли прыгать по тротуарам и дворам, протискиваться между фургонами и срезать через газоны и детские площадки.

— Ненавижу, — шипела Кира с заднего сиденья. — Ненавижу.

— Что ты там бурчишь? — Борис чуть повернул голову, но не до конца, чтобы не терять из виду дорогу.

Кира молчала и смотрела в заднее стекло, как двор с серой пятиэтажкой уплывает всё дальше. А по ее щекам всё текли и текли слезы.

***

Старик вернулся в квартиру, запер дверь на оба замка и на цепочку. Постоял в прихожей, привалившись спиной к косяку, и прислушался. Из спальни не доносилось ни звука.

На стене в прихожей висели фотографии. Он скользнул по ним взглядом, хотя мог бы и с закрытыми глазами сказать, что на каждой. Свадьба, семьдесят пятый год, Света в белом платье с кружевным воротником, он рядом, худой, стриженый под машинку, в костюме, одолженном у соседа. Дальше отпуск в Гаграх, семьдесят восьмой, она смеётся, ветер треплет косынку.

Он наклонился, достал из-под дивана старую двустволку с потёртым ложем. Ружьё это он купил ещё при Брежневе, ходил с ним на уток каждую осень, пока ноги хорошо носили.

Переломил двустволку, проверил патроны: латунные гильзы тускло блеснули. Оба на месте. Щёлкнул, закрывая.

Сел в кресло, то самое, в котором провёл последние три года рядом с её кроватью. Подлокотники на нём уже вытерлись до белёсых проплешин. Медленно поднял ружьё и приставил оба ствола к подбородку. Холодный металл вмялся в кожу. Он положил большой палец на спусковой крючок и потянул. Механизм чуть подался, ещё доля миллиметра, и ударник сорвётся.

Из спальни донёсся звук. Глухой стук, будто что-то тяжёлое ударилось о спинку кровати. И ещё раз.

Света зовёт.

Старик глубоко выдохнул и опустил ружьё. Посидел, глядя в стену, на обои в мелкий цветочек, которые они клеили вместе много лет назад. Света тогда ещё ходила и сама выбирала рисунок, долго выбирала, перебрала полмагазина и взяла самые простые, с васильками. Он ещё ворчал, что можно было и за пять минут решить, а она смеялась и говорила, что мужчины ничего не понимают в обоях и васильках.

Он провёл ладонью по глазам, вытер слезы и встал. Перехватил двустволку обеими руками и пошёл в спальню. У двери остановился на секунду, прислушался к стуку и скрипу изнутри, потом распахнул дверь так, что та ударилась о стену, и с потолка посыпалась известка.

На кровати лежала его Света, связанная по рукам и ногам бельевыми верёвками, теми самыми, на которых она когда-то сушила его рубашки во дворе. Его Света билась в путах и беззвучно разевала рот, скалилась и выгибалась, пытаясь дотянуться зубами до узлов. В мутных закатившихся глазах не осталось ничего от той женщины, которая выбирала обои с васильками.

— Прости, Света, — пробормотал старик. Голос у него будто бы треснул на её имени. — Не поедем мы на дачу. Ты и правда её никогда не любила.

Он поднял ружьё, ствол ходил ходуном. Напряг руки, как только мог, и навёл на голову жены. Она уставилась на него мутными белками и разинула рот шире, беззвучно, будто хотела что-то сказать на прощание.

Старик зажмурился и нажал оба спусковых крючка разом.

Ба-бах!

Грохот ударил по стенам. Ружьё дёрнулось, приклад саданул в плечо, и старик попятился, упёрся спиной в дверной косяк и сполз на пол. Двустволка выпала из рук и грохнулась рядом, а из спальни теперь тянуло порохом и кровью.

Старик сидел на полу и смотрел на свои руки, на морщинистые пальцы, которые пятьдесят лет гладили её по волосам, а сейчас сделали то, чего никак не должны были. Но все же сделали...

— Спи, Светочка, — прошептал он. — Спи.

Глава 10

Глава 10

Мы прошли коридорами второго этажа, мимо тёмных витрин закрытых бутиков и рекламных стоек, на которых замерли манекены. В торговом центре без покупателей они выглядели жутковато, будто расставленные в дозор мертвецы.

Остановились у двери с табличкой «Директор». Толстенная дверь из тёмного полимера, такого же, как на входе, только здесь она смотрелась ещё крепче. Вмурованная в стальную раму, с массивной ручкой и замком, больше похожим на сейфовый – казалось, она и атомную войну переживёт. В районе замка я заметил глубокие борозды и сколы.

— Вот, видишь, — Филин показал на повреждения. — Это я стрелял. Толку ноль. Пуля рикошетит на раз-два, а замку хоть бы хны…

— Вижу. И зачем в кабинете делать такую дверь? — спросил я, проведя пальцем по борозде. Глубина миллиметра три. — Серьёзная защита.

— А спроси его, нашего Ильича, — Филин кивнул на табличку. — Директор, Фёдор Ильич. Всегда с причудами был, будто ждал чего-то. Боялся. Будто, знаешь, предвидел весь этот мировой бардак и готовился. Дверь вот поставил, в кабинете целое убежище у него, я же говорю. На цокольном этаже этот клуб «Вездеход» создал, машины внедорожные собирал. И дома, говорят, целый бункер отстроен. Прикинь.

— Бункер? — я приподнял бровь. Если у этого Ильича дома бункер с полным жизнеобеспечением, то это было бы лучшее убежище на весь город. Нам бы туда… – Сколько вместимость бункера? Питание от генераторов или от солнечных батарей?

— Ну, я там сам не был, только слышал, — хохотнул усатый. — Не приглашал директор нас, простых охранников, к себе домой. Да он нас вообще за людей не считал. Обслуга при барине, чтоб ему голым бегать.

— А ты, я смотрю, в обиде на своего шефа, — взглянул я на Филина.

— Да ну, какие обиды, — он отмахнулся и пригладил ус. — За других обидно ребят. Мне-то что? Я пенсию военную получал, мне хватало. Тот, кто столько сапоги топтал, обижаться уже не будет на дураков. Сам знаешь.

Знаю. Ещё как знаю. В девяностые я насмотрелся на таких Ильичей, которые вливали набарыженные бабки в крепости и думали, что стены спасут. Стены никогда не спасали. Спасали голова и ствол под рукой. А у меня сейчас из этого набора только голова, да и то в чужом времени.

Я постучал в дверь. Звук получился необычно глухой, будто стукнул по резине. Вон оно что. Дверь не просто прочная, она явно со звукоизоляцией, причём хорошей.

— Вдарь-ка прикладом, — сказал я Филину. — Чтоб погромче.

— Да бесполезно, — тот пожал плечами. — Уже и стреляли, и молотком били. Короче, стучать-то без толку. Думаешь, он услышит и лично тебе откроет?

— Ну… может, на разговор выведу. Контакт ведь как-то надо налаживать.

— Через дверь ни хрена не слышно. Я пробовал. Орал так, что на третьем этаже люди проснулись, а из кабинета ни звука.

— А может, он вообще того, — предположил я и беззвучно расставил руки, изображая молчуна. — Обратился. Сам представь, если он там столько сидит и в тишине засыпал, вполне мог.

— Не знаю, — Филин снова пригладил усы, они ему явно помогали думать. — Но нам-то с того не легче. Нам один хрен надо дверь вскрывать, обратился он или сидит живой.

— Он что, вообще не выходит?

Посмотрев на то, как этот незнакомый мне Ильич заморочился, я подумал, что легче было бы подкараулить его на прогулке или на вылазке по нужде.

— Да нет, конечно. Там у него и вода, и холодильник, и толчок, и душевая, и отдельная комната отдыха. Вот, правда, как будто знал, гад, что пригодится. Отгородился от всего мира и никому помогать не хочет.

Филин сплюнул на пол и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ну, люди всякие бывают, — сказал я. — Это его дело. Но транспорт нам нужен, это факт.

— А я про что? Всё-таки электричество здесь, в ТЦ, не вечно. Не сегодня, так завтра отрубят, и продукты начнут портиться, а это что значит – надо будет делать вылазки. А если делать вылазки, то торговый центр для постоянной жизни не годится. Спалимся, да и огромный он. Слушай, — Филин вдруг понизил голос. — Слушай, Беркут. А ты вот прям так и хочешь всех этих людей с собой тащить? Ну… когда тачка подходящая будет.

— А почему ты спрашиваешь? — вопросом на вопрос ответил я.

— Ну, — он подёргал ус, сначала с одной стороны, потом с другой, видимо, для симметричности. — Тебе же, мне кажется, уйти одному было бы проще. Когда нет обузы.

— А тебе?

— Ну, мне всё-таки нужен транспорт. Но ты же понимаешь, что раз уж мы тут все вместе, то и выезжать должны будем вместе. А не так, что…

— Это ты к чему клонишь? — я пристально уставился на Филина.

Он выдержал взгляд, но ус всё-таки дёрнул. Привычка, видать, вместо того, чтобы глазами бегать, он теребил растительность на лице. Удобно, руки заняты, а лицо вроде бы спокойное.

— Короче. Я не знаю, сколько там пригодных машин. Но если вдруг, при самом плохом раскладе, окажется одна, давай обговорим всё сразу, на берегу. Её заберу я. Ты тут в гостях, сам понимаешь.

— А, ты про это, — я кивнул. — Да без проблем. Спасибо, что накормили, напоили.

— Но ты же не обидишься, если мы, например, не сможем тачку поделить и уедем?

— А вы же тоже не сможете все в одну тачку влезть, — я прищурился. — Или ты один собрался линять?

— Да ну, нет, конечно, — он пожал плечами, но как-то вяло, и глаза у него на секунду ушли в сторону. — Просто тут ещё, видишь, вариант есть. Если аккуратно дверь вскрыть, тут и убежище неплохое. Для одного, двух, трёх человек хватило бы, затариться консервами и пересидеть.

Он кивнул на дверь кабинета директора. Я понял, о чём он думал на самом деле. Машина — это план «А». А план «Б» — занять кабинет директора, запереться в нём и пересидеть конец света в комфорте. Но убежище – на одного. Ну, если ужаться, на двух-трёх максимум. Тридцать человек в эту нору ни при каком раскладе не влезут, и Филин это прекрасно понимал.

— Ну, а вообще, если по чесноку, Беркут, — продолжал усатый, и голос у него стал дружеским. — Я бы вообще с тобой ушёл. Вот вдвоём мы бы точно смогли прорваться далеко и выжить.

— Я этот вариант не рассматриваю, — сказал я. — У меня своя группа, и я за них отвечаю.

— Похвально, похвально, – степенно кивнул он, будто мы обговаривали что-нибудь вроде соревнований по отделам или выезд на шашлыки. – У тебя группа, у меня группа. Но это так, мысли вслух. Мало ли, вдруг наши группы погибнут или что-то случится.

— Сплюнь.

— Тьфу-тьфу… — он постучал три раза по двери, хотя она и была не деревянная. В современном здании дерево днём с огнём не найдёшь.

И тут я услышал звук. За дверью кто-то скрёбся. Тихо, еле слышно, будто ногтями по внутренней стороне полимера. Или когтями.

— Ты слышал? — спросил я.

— Что? — Филин уставился на меня, прислушался.

— Там был звук. Он там. Директор. Как ты его называл, Ильич?

— Ясен пень, там. Дверь-то заперта.

— Нет, он скрёбся.

— Да ты не мог слышать через такую дверь, — Филин постучал по полотну костяшками пальцев. — Дверь же со звукоизоляцией. Чтобы через неё расслышать, как кто-то скребётся, это надо когти иметь как у сраного муравьеда.

— Я точно тебе говорю, что был звук ногтей, — проговорил я тихо и приложил ухо к двери.

Секунда тишины, две, три. Потом снова, на самой грани слышимости. Медленный, протяжный скрежет – сверху вниз, как ногтями по школьной доске, только глуше.

У меня по спине прошёл холод. Если Ильич обратился и сидит там взаперти, это полбеды. Он заперт, мы снаружи, дверь крепкая. А вот если мы эту дверь вскроем и оттуда полезет молчун в замкнутом пространстве коридора, это будет совсем другой расклад.

А если их там целая стая?

— Да не, Беркут. Показалось тебе, — отмахнулся Филин.

— Если он там, — сказал я, — нужно отключить ему систему жизнеобеспечения. Она же у него не автономная. Нет у него своего генератора, ветряной мельницы, отдельного водопровода. Вырубим воду и свет, и через сутки он сам откроет, хочет того или нет.

— Слушай, это дело говоришь, — Филин аж цокнул языком. — Как я сам не догадался.

— А где тут сантехнический узел?

Он пошарил глазами по стенам, будто надеялся найти схему всех коммуникаций, но наткнулся только на запылённый план эвакуации при пожаре в пластиковой рамке с выцветшими стрелками. Мы подошли к нему, изучили. Подвальный уровень, коридор «С», помещения техобслуживания.

— Вот здесь, наверное, — я ткнул пальцем. — Сантехнический узел, и рядом где-то электрощитовая.

— Ну да, скорее всего, — кивнул Филин. — Сколько лет тут проработал, а в эти подсобки ни разу не заглядывал. Не моя зона была.

— Только я в щиток не полезу, — сказал я. — Я с током не дружу. Он меня не любит, а я его, так и живём всю жизнь.

Я ухмыльнулся, вспомнив, как однажды в одной банановой республике, во время ночной разведки, полез через полосу, затянутую колючей проволокой. А она оказалась под напряжением. Думал тогда, что не выживу. Шнурки на берцах приплавились к земле. Но выжил. И с тех пор электричество не жалую, а оно отвечает мне взаимностью.

— Да у меня есть специалист, — заверил Филин. — Один из моих говорил, что электрик.

— Вот так прямо и сказал, «я электрик»? Такое обычно не первым делом про себя рассказывают.

— Я сам спрашивал, — хмыкнул Филин. — Когда берёшь в группу нового человечка, нужно знать, какие у него навыки имеются. Насколько он полезен будет.

— Логично, — кивнул я. — Ну, пошли за твоим электриком.

Мы развернулись и пошли обратно к лестнице. За спиной осталась дверь с табличкой «Директор», и я мог бы поклясться, что из-за неё снова донёсся тот самый звук.

Кто-то медленно и терпеливо скрёб по внутренней стороне полимера.

***

— Михалыч, не спать. Зима приснится, жопу отморозишь, — Филин тряхнул за плечо мужика в трениках, который развалился на выставочном диване в мебельном отделе и зарылся под клетчатый плед.

— Что? —тот кого звали Михалыч, подскочил, озираясь на нас мутными глазами. — Уф-ф! Прикимарил малость. Чего надо, мужики?

Он дохнул на нас перегаром. Ну, точно электрик. Нос с красными прожилками и лопнувшими капиллярами, которые расползлись звёздочками по щекам, и, по классике, застиранная майка-алкоголичка, натянутая на круглое брюшко. Рядом с диваном стояла початая бутылка текилы с красивым кактусом на этикетке. Дорвался Михалыч до красивой жизни на старости лет.

А лет ему было прилично, побольше, чем нам с Филиным. Седина расползлась по бокам у макушки, оставив посередине голую поляну, кожа на брылях и шее обвисла. Но крепкие мозолистые руки с потрескавшимися ногтями и въевшейся в пальцы чернотой внушали доверие. Истинно руки рабочего человека.

— Короче, пошли, дело есть, — тихо проговорил Филин.

— На троих, что ли? — Михалыч щёлкнул пальцем по горлу и подмигнул.

— Всё бы тебе водку жрать, — скривился Филин.

— Я как раз таки водку-то берегу! — Михалыч приподнялся на локте и перешёл на заговорщический шёпот: — Она ж потом в цене-то, знаешь, сколько будет? Я припрятал несколько ящиков, но, тс-с… — он прижал палец к губам, — я вам ничего не говорил, мужики. А вот это вот иностранное пойло пускай пока есть, а про водку никто не вспомнит. Потом, помяните моё слово, пузырь будет стоить как две рабыни.

— Какие ещё рабыни? — нахмурился я.

— Известно какие, — Михалыч сел на диване и поскрёб лысину. — Я ж книжки читал. Когда мир крякнет, потом появляются и работорговцы, и людоеды, и прочие антихристы. Это, если, конечно, мы доживём. Если из метро эти твари не полезут.

Я улыбнулся, а Филин только вздохнул.

— Чего ж ты такого начитался, Михалыч?

— Ой, да много всякого, — тот стал загибать пальцы и перечислять названия книжек.

Но Филин долго слушать не стал.

— Всё, короче, тапки обул и пошли, — рявкнул на него усатый.

— А что делать-то надо?

Михалыч послушно вскочил с дивана, и тот скрипнул под ним на прощание.

— Вот зараза, — он сплюнул беззвучно. — Новый, а уже скрипит. Вот клепают ведь одно говно. Вот то ли дело в наше время делали. На века!

Набрав в хозяйственном отделе инструментов, мы пошли в подвал искать электрораспределительный шкаф. Михалыч шёл за нами и всю дорогу ворчал, крутя в руках резиновые перчатки, которые мы сняли с витрины.

— Перчатки — говно, — он оттянул палец и звонко щёлкнул резиной. — С такими и к щитку подходить боязно. Наделают китайских гондонов, прости господи. Тоньше, чем на презервативе, резина.

Потом своим ворчанием он переключился на студентов, которые оказались программистами, выплескивая недовольство на их музыку, на колонку, которую они включали на ночь.

— А колонку – это правильно, — вставил я. — Пусть включают. В тишине засыпать сейчас вообще нельзя. Всегда нужен фоновый шум. Запомни. И да, Филин, — я повернулся к усатому. — Собери всех своих, проинструктируй, чтобы никто на ночь не отбивался от группы и не засыпал в тишине.

— Иначе что? — испуганно спросил Михалыч.

— Станешь одним из этих. Голозадым.

— Оспади! Это ж как жить-то потом? Без портков ходить, колоколами трясти, не выпить, не закусить. Тьфу ты, нечистая!

— А у тебя одна забота, — хмыкнул Филин. — Ищи давай шкаф электрический.

— Да вот же он! — Михалыч смахнул рукой паутину с серой металлической двери коробки, чуть утопленной в стену подвального коридора. — О! И перчаточки на нём нормальные лежат. Видимо, прошлый электрик забыл.

Он взял со шкафа толстые перчатки из трикотажа. Но они были именно трикотажные, а не резиновые, и даже я, не будучи электриком, понимал, что это не совсем подходящий материал для изоляции. К тому же они были жирные насквозь, будто их искупали в машинном масле.