Обитель выживших. Том 1

Михалыч сорвал замок гвоздодёром, расковырял дверцу шкафа, открыл, почесал «поляну» на макушке, разглядывая ряды рубильников и тумблеров.

— Так, как же тут… — он щёлкнул одним тумблером, потом другим.

Раз — и свет везде погас.

— Э, ты что там? Включай! — возмутился Филин.

Михалыч пощёлкал рубильниками обратно. Свет загорелся. Он потёр нос, вздохнул и повернулся к нам.

— Тут, мужики, оказия такая. Отдельно его кабинет не отрубить. Сразу полкрыла вырубается.

— Да не может такого быть, — покачал головой Филин. — Должна же быть отдельная ветка на административные помещения.

— Много чего у нас должно быть, — хмыкнул Михалыч. — Однако на деле всё делают криворукие строители и кривожопые электрики. Я тебе говорю, не отключается отдельно. Могу сейчас всё потушить, и половина здания будет без света.

— А если потом обратно не включится? — спросил я.

— Ну, тут уж сами решайте.

— А ты можешь как-то, — Филин пошевелил пальцами в воздухе, — поковыряться? Ну, там проводочки перекрутить, не рубильником, а вручную отключить, так сказать?

— Хм. Ну, это можно. Токма подзаправиться надо.

Михалыч тут же извлек из кармана треников маленькую коньячную чекушку. Отхлебнул из горла, шумно занюхал промасленной перчаткой, которую уже натянул на руку, и взял огромную отвёртку. Примерился к щитку, прищурился.

— Эх, без очков хреново вижу, — пробурчал он. — Разбились, когда от этих голозадых убегал. Так, ну-ка, посвети мне сюда. Ага, левее свети. Да куда ты светишь, пень стоеросовый?

Он рявкнул на Филина, и в этот момент отвёртка соскользнула. Стальной стержень чиркнул по контактам, проехался по оголённым проводам, и из щитка сыпануло искрами так, будто внутри взорвался маленький фейерверк. Раздался треск, запахло паленым.

Михалыча откинуло назад – то ли его шарахнуло током, то ли он сам отпрыгнул от страха, я так и не понял. Но он грохнулся на спину и тут же заорал, потому что промасленные перчатки у него на руках вспыхнули.

— Дырявый пень! — он лихорадочным движением содрал горящие перчатки и швырнул их от себя.

Они взлетели к потолку, ударились в датчик пожарной сигнализации и упали вниз, оставив на белом пластике чёрный жирный след. Но это был не просто датчик оповещения, который бы передавал сигнал на пульт. Это было бы полбеды. Это был датчик пожаротушения.

Из распылителей на потолке хлынула вода, прямо на нас, на пол, на стены и на открытый электрический шкаф. Щиток под струями воды заискрил, заиграл тысячами огоньков, будто новогодняя ёлка с гирляндами. И бахнуло. Бахнуло так, что дверцу шкафа вырвало с петель, и она пролетела над самой макушкой Михалыча, обдав его волной горячего воздуха, впечаталась в стену и загремела по полу.

Всё вокруг погасло. В кромешной темноте я услышал только тяжёлый вздох Михалыча.

— Ох, пронесло, однако. Живой, дырявый пень.

— Я тебя прибью, сука, — прорычал Филин где-то рядом. — Ты что натворил?

— А я что? Сами видели, несчастный случай чистой воды, — судя по голосу, Михалыч пятился вглубь коридора. — Буквально чистой воды.

— Ремонтируй давай!

— Ну, тут запчасти нужны, рубильники новые, провода, изолента, и вообще, я бы сначала посмотрел при нормальном свете, что там от шкафа осталось.

Вода с потолка перестала течь – вряд ли вода кончилась так быстро, но, видимо, насосы тоже отключились вместе со всем остальным. Михалыч включил фонарик на телефоне и уставился на шкаф. Тот, вроде, больше не полыхал, но внутри что-то ещё тлело, и маленький огонёк начал подбираться к стене, к кабель-каналу с пучком проводов.

— Твою же мать, — выдохнул Филин. — Пожара нам ещё не хватало. Туши!

Только тушить было нечем. Филин сорвал с себя камуфляжную куртку и стал хлестать по огню. Я же направил фонарик в другую сторону – пробежал по коридору, нашёл на стене красный огнетушитель, сдёрнул его с крепления и вернулся. Сорвал чеку, направил раструб и залил щиток пеной. Зашипело, повалил едкий белый дым, и огонь, наконец, потух.

— Ну, теперь точно ничего не восстановить, — констатировал Михалыч, разглядывая чёрное месиво из оплавленных проводов и пены. — Всё, мужики. Не будет у нас электричества.

— А то мы без тебя не поняли, — вздохнул Филин и натянул обратно куртку, от которой теперь несло палёной синтетикой.

***

Мы вернулись в зал. Народ уже суетился и поднимал шум. Кто-то включил фонарики на телефонах, кто-то нашёл в хозяйственном отделе светодиодные светильники на батарейках, но в огромном зале фуд-корта всё это выглядело жалко, маленькие тусклые пятнышки в сплошном полумраке.

— Это что? Это теперь холодильники отключились? — возмутился студент с рюкзаком.

— Не открывайте холодильники, — сказал я. — Они накопили холод и будут ещё сутки держать температуру. Если не распахивать дверцы каждые пять минут.

— А как же йогурты? — проговорила одна из программисток, худенькая девчушка в кособокой толстовке с надписью «Я такая, какая есть, и мне нравится». — Если я йогурт захочу?

— Ничего, перебьёшься, — хмыкнул на неё другой программист.

— Вот ты, Петька, — возмутилась девчушка, — чипсы постоянно точишь! Давай ты без чипсов перебьёшься! Я без йогуртов не могу.

— А чипсы не надо в холодильнике хранить, — выкрутился тот. — Я их с витрины беру. И ты бери с витрины что-нибудь взамен своих йогуртов. Откроешь холодильник, запустишь тепло, всё быстрее испортится, сказали же. Надо максимально сохранить холод.

Та только вздохнула.

— Ну, сколько мы тут максимально просидим? — встрял ещё один студент. — Ну, на сутки хватит холодосов, плюс-минус, и что? Какая разница, сутками больше, сутками меньше? А вообще-то оно как-то не продумано – нам тут что, всю жизнь жить?

— А ты место лучше знаешь? — огрызнулся тот, что с рюкзаком. — Вот, хочешь, иди ищи.

— Слушайте! — вдруг подал голос ещё один из программистов, худой парень в очках, и все замолчали. — Если электричества нет, а у нас тут все электрозамки на дверях, это значит, что все двери разблокировались.

Я повернулся к нему.

— Как все? И наружные тоже?

— Ну, главный вход мы забаррикадировали, там цепи и всё такое, там нормально. А вот чёрный вход, через который вы зашли, тот на электрозамке. Он сейчас, скорее всего, уже открытый стоит.

— Твою мать, — сказал я. — А что ж ты раньше молчал?

— Я думал, это все понимают, — он погладил свою куцую бородёнку, больше похожую на обгорелый пенек после весенних палов.

Я переглянулся с Филиным. Если чёрный вход разблокировался, это значит, что любой молчун, забредший к торговому центру, может запросто войти внутрь. А мы тут сидим в темноте, с фонариками, и кричим, и из оружия только карабин и топор. Его я прихватил в хозяйственном отделе, с длинной рукоятью, правда туповатый, его бы наточить, но и так сойдёт. Не порубит, так переломает.

— Пошли, — кивнул я Филину. — Надо выход проверить.

Мы спустились вниз по лестнице. На площадке между этажами я остановился и поднял руку.

— Слышишь? — спросил я.

По коридору кто-то шёл. Мягкие пружинистые шаги, босые ступни по полу.

— Теперь слышу, — отозвался Филин и чиркнул лучом фонарика по коридору, но к тому моменту звук затих, и луч выхватил из темноты только пустой проход и ряд закрытых дверей.

— Там кто-то есть, — сказал я.

— Темнота, блин, как в жопе шахтёра, — пробурчал Филин.

— Иди вниз, проверь дверь, а я посмотрю, кто тут шарится.

— Нет, — он покачал головой. — Вместе пойдём. Я знаю, как бывает: разделились, и всё, хана обоим. С чего начнём? Дверь проверяем или звук?

— Я за то, чтобы сначала проверить звук. Потому что он может ушлёпать куда-нибудь вглубь здания, ищи его потом.

— А дверь важнее. Вдруг кто-то уже зашёл снизу? И этот звук, это и есть тот, кто зашёл.

Мы стояли на лестничной площадке и спорили в темноте, освещая друг другу лица фонариками. Два взрослых мужика с оружием, которые не могут решить, куда идти первым делом. Я усмехнулся.

— Давай по-нашему. Камень, ножницы, бумага.

— Ты серьезно?

— Раз, два, три, — сказал я и выкинул кулак.

Филин выкинул ладонь. Бумага бьёт камень.

— Дверь, — сказал он.

— Дверь так дверь, — кивнул я, перехватил топор поудобнее, и мы пошли вниз, не оглядываясь больше в темноту, откуда минуту назад доносились тихие шлепанья босых ступней.

***

Солнце нещадно палило. От асфальта поднималось горячее марево, размывая контуры брошенных машин впереди.

Кнут шагал первым, перекладывая кувалду с одного плеча на другое, и щурился от полуденного солнцепёка. Футболка у него давно промокла от пота, и пятна расползлись тёмными материками между лопаток.

— Слышь, батюшка, — хмыкнул он, оглянувшись. — Тебе в этом чёрном платье не жарко? Солнце шпарит, будь здоров.

Отец Дионисий не ответил. Он брёл позади, понуря голову, одной рукой держась за серебряный крест на цепочке, и беззвучно шевелил губами, шепча молитву.

Чёрная ряса на солнцепёке превратилась в печку. Пропитавшая её кровь высохла и покрылась бурой коркой, и при каждом шаге ткань шуршала так, что протоиерею казалось, будто весь город слышит этот звук. Отчего он ещё больше втягивал голову в плечи и старался ступать тише.

Он не хотел идти за Кнутом. Хотел остаться в церкви, пусть она и полна мертвецов. Должен был помолиться за души усопших, провести хоть какую-то службу, ведь почти всех там он знал – они много лет были его прихожанами, внимали каждому его слову, приходили к нему за утешением, советом, помощью.

А теперь этот уголовник, а он точно уголовник, судя по наколкам и манере говорить, тащит его невесть куда. И батюшка корил себя за малодушие, за то, что не смог противостоять человеку с кувалдой, и теперь плёлся за ним, как пёс на привязи.

Монтировку, которую Кнут всучил ему ещё в церкви, Дионисий украдкой выбросил по дороге, пристроив её за мусорный бак на углу. Потому что он по-прежнему считал, что молчуны — это тоже люди, больные, обезумевшие, но люди. И их можно излечить. Добрым словом, добрым делом, нужно только найти время, подход, силы, создать какие-то условия.

Они же люди. Люди.

— Ты что, оглох? — продолжал Кнут с издевкой, обернувшись к священнику.

— На всё воля Божия, — смиренно ответил отец Дионисий и облизнул пересохшие губы.

И тут они услышали крик.

— Помогите!

Голос был мальчишеский, срывающийся на ломающиеся подростковые нотки, но ещё слишком звонкий для взрослого.

— Помогите! Сюда! Помогите!

Дионисий поднял глаза. Там, за затором из машин, которыми была забита улица, в стену здания воткнулся городской автобус, промяв капотом кирпичную кладку. А на крыше этого автобуса стоял мальчишка и махал тонкими руками. Далеко, метров сто, но по пропорциям фигурки было видно, что пацану лет двенадцать, от силы тринадцать.

А вокруг автобуса кишели молчуны. Штук десять, может, больше. Они облепили жёлтый корпус со всех сторон и тянули руки вверх, к крыше, разевая беззвучные рты. Один даже ухватился за кромку окна, подтянулся, повис, соскользнул, порезав ладони об осколки стекла, и тут же полез снова. Кровь текла по его голым рукам, но он не чувствовал. Ещё немного, и они научатся забираться наверх. И тогда мальчишке конец.

— Мы сейчас! — крикнул батюшка, и голос выдал хрип.

— Тихо ты, дебила кусок! — Кнут рявкнул на священника и дёрнул за рукав так, что ткань затрещала. — Привлечёшь этих уродов, и нам хана! Быстро валим, валим, пока они нас не заметили.

— Нет, — Дионисий выдохнул и высвободил рукав. — Я должен его спасти. Души в тебе нет, чёрный ты человек.

— Освободить? Как? — Кнут ощерился. — Скажи мне, как ты его спасёшь? Крестом их задолбишь насмерть? Молитвами приструнишь? Ты посмотри, сколько их! Пошли, я сказал, пока они нас не заметили!

— Я не могу, — тихо проговорил Дионисий, и голос у него стал отрешённым, будто он уже попрощался с собой. Потому что он понимал: он не боец, оружия у него нет, и следующий шаг, скорее всего, будет последним.

Но шаг он сделал.

Взялся за крест обеими руками, зашептал молитву и пошёл к автобусу. Прямо по открытой улице, по раскалённому асфальту, в чёрной рясе, покрытой бурой коркой чужой крови. Шёл и шептал, и голос его крепчал с каждым шагом.

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, защити раба Твоего и защити отрока, что зовёт на помощь…

— А ну и хрен с тобой! — рявкнул Кнут ему в спину. — Сдохни, тряпка!

Кнут перехватил кувалду, сплюнул и отвернулся. Он не собирался идти за этим сумасшедшим попом. Расстояние было уже слишком опасным, Дионисий подошёл к автобусу метров на тридцать, и возвращать его силой означало бежать прямо в гущу стаи.

И тут молчуны заметили протоиерея.

Они отлепились от автобуса, будто вода отхлынула от берега. Отпрянули от жёлтого корпуса, оставив мальчишку на крыше, и развернулись к Дионисию. Синхронно, как поворачивается стая рыб в аквариуме. Мутные глаза уставились на фигуру в чёрной рясе. Полуденное солнце отражалось в их зрачках, и от этого глаза будто светились хищным блеском.

Они замерли на секунду, склонив головы набок, будто не верили своему счастью: человек идёт к ним сам. А потом раскрыли рты в беззвучных оскалах и ринулись на Дионисия всей стаей.

Протоиерей закрыл глаза. Зажмурил что есть силы. Зашептал ещё сильнее, ещё истовее, слова молитвы полились из него неудержимо.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго, покрый мя от лукаваго, аще на смерть иду, да иду с именем Твоим, да не устрашится сердце моё, ибо Ты еси Пастырь мой, и ничесоже мне лишится…

Он уже чувствовал их хриплое дыхание, смрад немытых тел и вонь, которая тянулась за ними, как шлейф. Топот босых ног по асфальту нарастал, и вот уже горячий ветерок, который гнала перед собой бегущая толпа, коснулся его лица. Ещё секунда, и они его сомнут.

Дионисий сжал крест так, что острая кромка впилась в ладони и в пальцы. Кровь закапала, казалось, что эти капли должны шипеть, падая на горячий асфальт, а на черном полотне они словно исчезали, будто земля принимала жертву.

И Бог будто услышал.

Тот, кто бежал первым, вдруг хрустнул, обмяк и рухнул на асфальт. Дионисий услышал этот тяжёлый удар и хруст, но не решался открыть глаза. За ним повалился второй, третий, горячая кровь брызнула Дионисию на лицо, и он ещё крепче зажмурился, чтобы не разорвать молитву, не разрушить этот миг, потому что он свято верил, что Господь в эту секунду стоит рядом и ограждает его дланью от обезумевших.

Удары и хруст костей продолжались долго. А потом всё стихло.

Даже мальчик на крыше автобуса больше никого не звал, замолчал. Дионисий понимал, что тот жив, просто увидел нечто такое, от чего слова застряли в горле.

— Спасибо, Господи, что Ты снизошёл до такого ничтожного служителя, как я, — прошептал Дионисий. — Я могу теперь открыть глаза?

— Сука, — выдохнул Кнут.

Он стоял в трёх шагах от протоиерея, весь в крови, тяжело дыша, опираясь на кувалду, как на костыль. Грудь у него ходила ходуном, будто он пробежал пять километров спринтерской скоростью. Вокруг них, на раскалённом асфальте, лежали переломанные молчуны, штук двенадцать, может, больше.

— И долго ты жмуриться будешь, ссыкло? — прохрипел Кнут. — Я чуть не сдох тут из-за тебя.

Дионисий открыл глаза. Посмотрел на тела вокруг, потом на Кнута, потом снова на тела. Потом перекрестился, и рука его дрожала, оставляя на лбу кровавый след от пораненной ладони.

— Не думал, что впрягусь за тебя, батюшка, — Кнут сплюнул кровь с разбитой губы и вытер лицо рукавом. — Ну, ты мне должен. По гроб жизни.

Дионисий хотел что-то сказать, но горло перехватило. Он только кивнул. Кивнул уголовнику и убийце, который только что спас ему жизнь. Спас, хотя мог развернуться и уйти. Должен был развернуться и уйти, потому что так подсказывал здравый смысл, потому что каждый выживает как может, потому что батюшка сам полез в пекло и сам, выходит, дурак. Но Кнут пошёл за ним.

И Дионисий не понимал почему, и это мучило его сейчас сильнее, чем страх, через который он только что прошёл.

— Ого! — раздался голос сверху.

На крыше автобуса все ещё стоял тот худой загорелый пацан, теперь можно было разглядеть, что он одет в драные шорты и замызганную майку с какой-то надписью. Он смотрел на Кнута, как на экранного супергероя.

— Дядька! Здорово ты их! Научишь меня так же?

Кнут поднял на него усталые глаза и пробурчал:

— Слышь, пацан. То, что я тебя спас, ничего не значит. С нами ты не идёшь. Иди куда шёл. Понял?

Мальчишка не обиделся. Вместо этого он хитро прищурился и спросил:

— А вам тачка нормальная нужна? На ходу. Джипарь, вот с такими колёсами, — он развёл руки как мог широко, покачнулся на крыше и чуть не свалился, но удержался. — Я знаю, где стоит. Ключи в замке. Проверял.

Кнут уставился на него. Потом на Дионисия. Потом снова на пацана.

— Ну? — хитро спросил мальчишка и сложил руки на груди. — Так что, идём вместе или мне одному на джипаре кататься?

Глава 11

Мы спустились по лестнице, подсвечивая себе фонариками. Филин шёл чуть позади, карабин наизготовку, а ствол направлен вниз по лестнице. Я впереди и чуть сбоку, с топором. Скоро луч фонарика уперся в площадку первого этажа.

Здесь тихо и темно, только слышались наши шаги и дыхание.

На площадке первого этажа я остановился и посветил на дверь чёрного хода. Та самая, через которую мы вошли. Пока всё было в порядке, створка закрыта, но я заметил, что зелёный огонёк электрозамка на панели не горел. Замок обесточен. Дверь, выходит, держалась только на доводчике.

— Фух… Всё нормально, — выдохнул Филин с облегчением. — Закрыта пока.

Лишь только он это сказал, как дверь распахнулась, будто рванул снаружи великан. Доводчик хрустнул и отлетел, и в проёме, на фоне ночного неба, вырос силуэт голого человека. Здоровенный мужик, широкий в плечах, с обвисшим животом и длинными руками. А за ним в темноте маячили ещё несколько фигур, они уже затекали внутрь здания, как болотная жижа затекает в продавленный след от сапога.

— Тьфу ты! — Филин сплюнул. — Сглазил.

— Стреляй! — крикнул я.

— Да на звук ещё больше сбегутся ж…

— Стреляй, твою мать!

Первый молчун уже поднимался к нам, босые ступни шлёпали по бетону. Я перехватил топор обеими руками и рубанул сверху. Лезвие вошло в череп с коротким хрустом, молчуна повело, и он завалился набок, загремев по ступенькам. За ним лез второй, я ударил снова, попал в плечо, тварь даже дрогнула, но перла, пришлось поскорее добить вторым ударом в висок. Третьего я просто ткнул обухом в грудь, потому что не успевал замахнуться, они пёрли снизу слишком быстро, один за другим. Молча и упрямо тянули к нам руки со скрюченными пальцами.

Бах!

Карабин бухнул у меня над ухом, и я на секунду оглох на левое. Бах! Ещё раз. Филин всё-таки начал стрелять. Первая пуля снесла молчуну полчерепа, тот рухнул на ступеньки и сбил бегущего следом. Вторая попала в грудь другой твари, и молчун качнулся, но продолжал переть.

— В голову стреляй! — крикнул я. — Пуля в грудь их не остановит!

— Я уже понял! — отозвался Филин и перевёл прицел выше.

У нас было преимущество: мы стояли выше на лестнице, и молчуны были как на ладони. Каждый, кто добирался до ступеней, получал либо пулю, либо удар топора. Кровь летела на стены, на потолок, на Филина, на меня, на всё вокруг. Пол стал скользким, и я дважды чуть не грохнулся, наступив на что-то мягкое.

И тут одна молчунья, молодая, быстрая, проскочила снизу раньше, чем Филин успел перевести ствол. Она пригнулась, метнулась по стенке и вдруг вцепилась в ствол карабина обеими руками. Дёрнула на себя с нечеловеческой силой, так что карабин вылетел у Филина из рук и загремел куда-то вниз, по ступенькам.

— Сучка! — рявкнул он, выхватил с пояса нож и ударил тварь в шею.

Кровь хлестнула фонтаном. Молчунья шипела, разевала рот, тянула к нему скрюченные пальцы. Я приложил её обухом топора по затылку, и она обмякла. Филин нырнул вниз, подхватил карабин и тут же вскинул его, потому что на площадку вывалились ещё трое. Одного я зарубил, раскроив череп от макушки до переносицы, и лезвие застряло в кости, пришлось рвать, что есть силы. Двоих Филин снял в упор, одному попал в глаз, второму в переносицу. Ещё один полз по ступенькам, пуля вошла ему в челюсть, но не достала до мозга, и он продолжал ползти, перебирая руками. Я добил его ударом обуха, вмяв голову в пол.

— Нужно пробиваться к двери! — крикнул я, смахивая кровь с лица рукавом. — Они так и будут переть, пока проход открыт!

— Вперёд!

Щёлк. Затвор карабина встал.

— Я пустой, — выдохнул Филин. — Нужно перезарядиться.

— Нет времени! Бей прикладом!

Надо отдать ему должное, Филин орудовал карабином как ударным оружием умело, сразу видно, хорошую боевую школу прошёл. Перехватил за ствол и лупил прикладом по головам. Мы спустились по лестнице, перешагивая через тела, поскальзываясь на крови и ошмётках. Я рубил тех, кто лез в дверной проём, Филин же бил тех, кто пролезал мимо меня.

Не сразу, но мы добрались до двери. В неё уже кто-то вцепился – Филин ударил одного прикладом через щель, тот отшатнулся, и мы захлопнули дверь. Но электрозамок не работал, а ручка была обычная, без фиксатора.

— Держу! — я вцепился в ручку двумя руками, бросив топор, и упёрся ногами в пол.

Снаружи дёрнули. Дверь приоткрылась на ладонь, и в щель просунулась голая грязная рука с обломанными ногтями. Пальцы потянулись к моему лицу.

— Топор! — крикнул я. — Возьми топор!

Филин поднял топор с пола, размахнулся. На секунду мне показалось, что лезвие летит мне в голову, и я чуть не отпустил ручку, чтобы увернуться, но удержал себя. Топор свистнул возле моего уха и воткнулся всё-таки не в меня, а в руку молчуна, наполовину перерубив предплечье. Тварь не издала ни звука. Филин ударил ещё раз, и кисть отлетела, шлёпнувшись на пол. Пальцы на ней ещё шевелились. Живучий, гад.

Я снова захлопнул дверь, удерживая всем весом. Долго так, конечно, не простоишь…

— Пожарный рукав! — крикнул я, кивнув на красный щит на стене. — Примотаем ручку!

Филин размотал рукав, и мы обвязали ручку двери, закрепив её к трубе на стене. Намотали плотно в несколько слоёв и затянули. Только после этого я разжал пальцы и отступил.

Мы стояли, тяжело дыша, в тёмном коридоре, залитом кровью. Филин привалился к стене, перезарядил карабин и мрачно посмотрел на запасную обойму.

— Патронов не густо осталось, — проговорил он. — Нужно валить отсюда. Электричества нет, двери не держат. Не знаю, насколько этого рукава хватит.

Тот натянулся как струна, потому что с обратной стороны молчуны всё тянули и тянули дверь на себя.

— Умные твари, — пробурчал Филин. — Знают, что мы здесь. Ломятся, суки…

— Тише, — сказал я. — Они идут на звук. Если замолчим, пройдут мимо.

Мы притихли и стояли в темноте, слушая, как за дверью шаркают босые ноги и скребут ногти по металлу. Через минуту звуки стали слабеть, потом стихли совсем. Рукав чуть ослаб. Ушли.

***

Мы, наконец, снова поднялись наверх. Люди там сбились в кучу посреди фуд-корта, подсвечивая себе фонариками, и глаза у всех были испуганные.

— Макс! — Искра рванулась к нам. — Вы стреляли? Там кто-то ходит! Мы слышали шаги! А с вами что случилось? Откуда столько крови?

— Двери внизу разблокированы, — сказал я. — Нужно выставить охрану. Добровольцы есть?

Все опустили головы. Тридцать человек, и ни одной поднятой руки.

— Пойдёшь ты и ты, — я ткнул пальцем в двух ближайших парней из программистов.

— А почему это ты командуешь? — возмутился тот, что с рюкзаком. — Никуда мы не пойдём.

— Жить хотите, твою мать? — я шагнул к нему, и он попятился. — Или будете тут сидеть и ждать, пока кто-нибудь вломится? Возьмите подручные средства, чем можно отбиваться, и вниз. Там дверь держится на пожарном рукаве. Конструкция хлипкая, нужно присматривать.

— А что если они прорвутся? — спросил кто-то из «студентов». — Как мы остановим?

— Ваша задача следить и позвать остальных. По возможности задержать первого, кто полезет.

— Не, я не пойду, — сказал один.

— И я тоже. Какой из меня боец? — поддержал второй. — Я только по клавиатуре стучать умею. Я ж не могу живого человека убить.

— Это давно уже не люди, — процедил Филин.

Но аргумент действия не возымел.

— Да какая разница? Я в жизни ни разу не дрался.

— Эх, войско, — вздохнул Филин и покачал головой.

— Я могу пойти, — подал голос один из программистов, тот самый, смышлёный, который настраивал электрозамки.

— Я с ним пойду, — вызвался Михалыч и поднялся с матраса, покачнувшись. — Раз молодёжь у нас квёлая, придётся старикам отдуваться.

— Хорошо, — кивнул я. — А мы пока пойдём проверим, кто тут ходит.