Последний потомок

– Кира, – я поднялся из-за стола, отчего он слегка скрипнул. Она написала несколько текстов из этих огромных стопок и прочитала остальные по сто раз каждый. – Твои ведьмовские коллеги, мои последователи, они нервничают. Я это чувствую.

– Знаю, – ответил я. – Но есть ли у тебя хоть какие-то мысли? Что это значит? Что произошло?

Кира – единственная ведьма, которой позволено находиться в моём присутствии, видеть мои истинные желания и страхи. Ей сейчас около тридцати, но она была совсем ребёнком, ещё совсем девочкой, когда её приговорили к смерти за занятия чёрной магией. Лишь случайная встреча со мной, судьба, спасла ей жизнь в тот день. В отличие от своего жестокого рода, я не боюсь тьмы и магии. Кира живёт здесь с тех самых пор. Она дала нам заклинание солнцехода и совершенно бесценные знания о безжалостных методах своего кровожадного народа. Она делает это, чтобы отплатить мне за спасение, я же притворяюсь, что верю ей искренне. Мы оба знаем: это лишь потому, что она ненавидит своих сородичей так же сильно, как и я. Её сердце такое же чёрное, как наше с Аркадием.

– Это может быть что угодно на свете, – сказала она спокойно. Она подошла к столу и села напротив, скрестив свои худые, тонкие ноги с артистичностью. На ней было простое чёрное платье, застегнутое до самого горла, и плотные чёрные колготки. Как и вся её одежда, этот наряд был мешковатым и плохо сидел на её худом теле.

Я прижался к прохладному камню позади себя, стараясь не вдыхать её специфический, отвратительный запах.

Несмотря на малый рост, она излучала уверенность, словно в её теле жила душа гиганта. Я мог бы убить её прежде, чем она успеет моргнуть, мой взмах был бы быстрее, чем её мысль. Но она не выказывала ни тени страха, ни малейшего признака беспокойства. Вероятно, потому что знала: я слишком дорожу своей шкурой и своей безопасностью, чтобы убить нашу лучшую – и единственную – ведьму.

– Ведьмы, которых ты оставил в живых двадцать пять лет назад… – заговорила она после долгой паузы, во время которой она просто изучала меня. – Наложить такое проклятие – дело трудное, бесконечно сложное. Сложно сотворить, сложно поддерживать, сложно удерживать. Как могут подтвердить некоторые из твоих людей, это заклятие остаётся в силе, день за днём.

Кира притянула к себе стопку старых пергаментов, листая их медленно, пока не нашла нужный документ. В своё время она составила его для меня: подробный, скрупулёзный разбор самого проклятия, насколько позволял её тогда ещё детский разум. Оно было… тяжелым, адски тяжелым. Требовало силы нескольких могущественных фамильяров, человеческих и звериных органов, а также самой жизни их возлюбленного вождя. Василий Прутов отдал свою жизнь – добровольно или нет, зависит от того, кто рассказывает эту древнюю легенду – ради спасения своего народа. Он был последним из великого рода Прутовых, и, по словам Киры, только его кровь, только его магия могла наложить печать.

– Дело в печати, – говорю я, и сам не замечаю, как инстинктивно прижимаю ладонь к груди, словно её прикрывая. – В прошлый раз мы чувствовали этот огонь, когда приносили в жертву вожака ведьм, их главу. Он умер, печать замкнулась, и это почувствовали буквально все, каждый последний вампир. А теперь это снова повторилось… Это значит…

– Я вот думаю… – начала Кира, и её голос затих, она начала нервно читать, перечитывая строки. Её пальцы нервно почёсывали кончик её носа. Она перечитала последнюю строчку дважды. Трижды. Семь раз подряд, словно ища ответ в самих словах.

Сколько раз солнце садилось за горизонт, наступала спасительная тьма, и поместье оживало, как живой организм. Мои последователи окликали друг друга, смеясь и предвкушая ночную охоту. Скоро Яр будет наводнен вампирами, жаждущими крови, тепла и (обычно неудачного) секса. К сожалению, жители самого города Яра давно, после первого нападения, научились вовсе не высовываться после заката, прячась в своих жилищах.

– Кира, – наконец произнес я, не вытерпев. Прошло уже несколько минут молчания, и я больше не мог видеть эти древние тексты, не мог ждать. – Я человек терпеливый, но ты должна мне что-то дать. Хоть какой-то ответ.

– Василий Прутов, – сказала она, не поднимая глаз от текста.

– И что с ним? Что ты имеешь в виду?

– Они наложили Печать его кровью, и тогда он умер, жертвуя собой. Верно? Без его крови, без его магии проклятие не может быть полностью разрушено, – она говорила мне это много раз раньше, бесчисленное количество раз, но я до сих пор не мог до конца в это поверить в глубине своего сердца. – Должен быть другой путь. Это не может быть единственным выходом.

Кира почесала бровь, глядя на меня с какой-то деловитостью, а затем снова в записи, как будто они могли ей что-то подсказать.

– Что, если он не был последним в своем роду? – спросила она, наклоняясь вперёд. – Что, если… что, если есть кто-то ещё? Кто-то, кого мы не знаем?

– Невозможно, – я приложил все усилия, чтобы не усмехнуться над её наивностью. На этот грандиозный, хорошо спланированный заговор ведьм ушло целых шесть месяцев подготовки, ночей без сна. Они выбрали его именно потому, что у него не было семьи, никакого наследия. У Василия не было детей, не было возлюбленной, никого. Он мёртв уже целых двадцать пять лет, так что вряд ли это что-то изменило.

– А что, если они ошибались? – спросила Кира, её голос понизился, и она придвинулась ближе, словно готовясь поделиться секретом. – Что, если у него был ребёнок все эти годы, скрытый от мира, и они просто не знали об этом? Что, если его магия была таинственна даже для них?

– Невозможно, – повторил я с уверенностью. – Ведьмы бы узнали, они всегда узнают. И они бы прикончили этого ребёнка тоже, без колебаний.

– А если нет? – Она посмотрела на какую-то карту, старую, пожелтевшую. – Что, если ребёнок родился не здесь, не на нашей земле, а снаружи, за границей нашего мира? Что, если наследник рода Прутовых живёт в человеческом мире, совсем не зная о своём происхождении?

Холодок пробежал по моей спине, словно кто-то провел ледяной рукой, и дело было совершенно не в ночной погоде за окном. С приходом ночи я вернулся в свою естественную форму – холодную, неживую и безжизненную. И всё же сейчас я чувствовал больше, чем когда-либо за все минувшие годы.

– Мы бы узнали к настоящему моменту, – сказал я, но в моём голосе уже не было полной уверенности. – Даже на той стороне, в человеческом мире, магия бы дала о себе знать, проявилась бы так или иначе.

– Может быть, – согласилась Кира, склоняя голову. – А может, ребёнок был так далеко, что Яр не мог его почувствовать, не мог уловить его магический отпечаток. Василий Прутов много путешествовал в мире людей, это известно. Вполне возможно, он обрюхатил какую-то женщину, сам того не зная… или, по крайней мере, никому не сказав об этом. Ребёнок мог вырасти где угодно, в Европе, в Азии, буквально где угодно. Возможно, сейчас какой-то парень или девушка живут обычной жизнью, ничего не подозревая.

– Маловероятно, – перебил я, потому что не смел верить – не смел надеяться на чудо и спасение. Разве я ещё верил в чудеса?

Кира сглотнула, в её горле что-то щелкнуло, словно её горло высохло.

– Маловероятно, – согласилась она с печальной улыбкой. – Но не невозможно. Никогда не невозможно совсем.

Глава 2

Злата

Если бы я не была в полном отчаянии, я бы никогда не сняла эту квартиру. Не то чтобы она была совсем уж плохой, но в ней всё казалось… «не тем». Всю жизнь я стремилась к солнцу, теплу, ярким краскам и легкому смеху. А здесь всё было каким-то… приземленным. Девушка – Таисия Мельникова – одета в узкие черные джинсы и такую же майку. Волосы в беспорядке собраны в пучок, а на лице ни грамма косметики.

Квартира идеально подходила под её образ.

Одного взгляда на мою розовую мини-юбку, наращенные ресницы и сверкающий чехол для телефона было достаточно, чтобы понять: я здесь чужая.

И всё же я здесь. Изучаю темную деревянную мебель и огромный книжный шкаф, забитый антикварными романами. Интересно, она их правда читает или это просто для вида? Верный признак претенциозности. Одна из тех особ, что признают только классику, а всё остальное считают мусором.

Забудьте, что я сказала раньше: это место – полный отстой.

Здесь слишком много растений, пахнет шалфеем, а в углу стоит этот чертов аквариум. У кого вообще в наше время есть аквариум? И это даже не милая круглая чаша с золотой рыбкой. Это полноценный прямоугольный резервуар с невзрачными коричневыми гуппи и миниатюрным затонувшим кораблем.

Мама бы тоже возненавидела это место; она бы пришла в ужас, узнав, что я вообще рассматриваю такой вариант. Она бы велела мне жить в отеле, пока не найдется что-нибудь получше. Будь она жива, я бы так и сделала.

Но раз её нет, мне приходится соглашаться на одну из немногих квартир с помесячной оплатой. Пусть здесь мрачные цвета, а винтажный коврик выглядит так, будто его притащили со свалки, зато это дешево. А Таисия – хоть и странная – выглядит безобидной.

– Я её сниму, – говорю я.

– Серьезно? – Таисия вскидывает бровь. Она прислоняется к стене между аквариумом и книжным шкафом.

– Ага, – подтверждаю я, покрепче прижимая сумочку к боку. – Если ты не состоишь в секте и не устраиваешь оргии в гостиной, я согласна.

– В сектах не состою, – подтверждает она. – А все оргии обещаю проводить исключительно в своей спальне.

Я не понимаю, шутит она или нет, и решаю, что лучше не спрашивать. Вместо этого я достаю из сумки деньги за первый месяц. Таисия пересекает комнату, пересчитывает наличные и кивает в сторону пустой спальни.

– Можешь заезжать когда угодно, – говорит она. Она снимает ключ с потертой столешницы и протягивает его мне. – Оплата первого числа. Задержишь больше чем на неделю – вылетишь отсюда пинком под зад.

– Проблем не будет, – отвечаю я. И если меня возьмут в тот гипермаркет, где я проходила собеседование утром, их действительно не будет.

***

На то, чтобы окончательно обосноваться у Таисии, уходит почти неделя. Из Краснодара я привезла не так много вещей. Я вожу подержанный «Солярис», и места для личного скарба там было в обрез. Уж точно не для ковра, кровати или стола. К счастью, мне удалось найти пару приличных вещей в ближайшей комиссионке. Десять минут кокетства – и я уговорила двух грузчиков доставить мне кровать с балдахином и антикварный комод. Оба предмета ужасны, но я не планирую пользоваться ими долго.

Правда, матрас я купила абсолютно новый. Я научилась экономить на подержанных вещах, раз уж теперь я бедная, но грязные матрасы – это мой предел.

Сейчас я сижу на этом самом матрасе, осматривая свою комнату. Если честно, у меня получился почти шедевр. Я повесила несколько репродукций, чтобы закрыть бежевые стены, бросила пушистый коврик, чтобы спрятать поцарапанный паркет, и расставила пару комнатных растений на широком подоконнике. Прямо напротив меня напольное зеркало отражает меня саму и моё ярко-розовое одеяло.

Я откидываюсь на гору подушек и кладу на колени свой нынешний «проект». Это стопка старых маминых писем, большинство из которых – от моего отца. Он бросил нас, когда мне было всего четыре года, и хотя мама настаивала, что он никогда бы нас не оставил, я всегда считала, что она просто живет в иллюзиях.

Многие женщины думают, что их мужья никогда не изменят, не уйдут и не окажутся последними подонками. Так что, вопреки маминой вере, я всегда считала своего папашу никчемным неудачником. Я никогда о нем не спрашивала, и мама со временем перестала пытаться меня просветить.

Я не знала, кто он, откуда и что с ним стало. Пока мама была жива, мне было плевать. Баба с возу, как говорится.

А потом я нашла эти дурацкие письма. Десятки писем, охватывающих десять лет, и все отправлены из одного адреса в Верхолесье. Все они пропитаны нежностью и любовью – возможно, именно поэтому я начала копаться в тайне своего отца.

Василий Прутов.

Человек, который, согласно результатам маминого запроса в полицию, никогда не существовал. Очевидно, он использовал поддельное имя.

Моя нынешняя теория такова: у Василия Прутова здесь, в Верхолесье, есть другая семья. Либо он выбрал их, а не нас с мамой, либо он погиб в автокатастрофе, и именно поэтому не вернулся.

Я всё еще перебираю письма, когда телефон оживает – видеозвонок. Я смотрю на определитель номера и сдерживаю стон. Если не отвечу, она будет звонить, пока я не возьму трубку.

– Привет, Люб, – говорю я, сбрасывая письма с колен и поглубже зарываясь в подушки.

У моей лучшей подруги Любы волнистые черные волосы, безупречная светлая кожа и несправедливо пухлые губы. Сейчас она при полном параде: макияж, блестящие тени. Она готова покорять ночной город, и мой желудок сводит от зависти. Я должна быть там, с ней, в декольтированном топе, а не в этой затасканной толстовке.

– Фу, – такова её первая реакция. Не пойму, относится это ко мне или к обстановке. Она морщит нос и придвигается ближе к камере. – Господи, Злата. Ты где вообще?

Похоже, это ответ на мой вопрос.

– В моей новой берлоге, – отвечаю я. Я сдвигаюсь так, чтобы обшарпанные стены не попадали в кадр, и моё лицо окружали только розовые подушки с рюшами. – Здесь правда не так плохо, но это неважно. Это временно.

Люба долго молчит. Она смотрит на меня со смесью замешательства, отвращения и жалости.

– Ты должна быть здесь, – говорит она, вторя моим собственным мыслям. – Серьезно, Злата. Просто посмотри, где я.

Она разворачивает камеру: стильная современная квартира, белоснежные стены, безупречный декор. Через панорамные окна сияет огнями Москва, словно издеваясь надо мной.

– Я буду там через месяц. Максимум, через два, – говорю я. Я не могу скрыть отчаяние в голосе, и уже не в первый раз с момента приезда в Верхолесье задаюсь вопросом: а не совершила ли я ошибку?

– Не понимаю, зачем ты гоняешься за каким-то неудачником, которого даже не знаешь, – говорит она. С тяжелым вздохом она снова поворачивает камеру к себе. – Ты ставишь свою жизнь – а это, на минуточку, жизнь в Москве, полная приключений! – на паузу ради какого-то сбежавшего донора спермы.

– Да, я знаю, – отвечаю я. И это правда. Вопреки тому, что многие думают (то ли из-за моего платинового блонда, то ли из-за фанатичной любви к розовому), я не идиотка. – Я не могу это объяснить. Я просто… я хочу знать.

Люба не отвечает, и я её не виню. Если бы она была той, кто сорвал наш план по покорению столицы, я бы тоже сочла её сумасшедшей. Мы обе должны были поехать в Москву, поселиться в шикарной квартире её двоюродного брата в высотке и устроиться в любой модный журнал, который согласится нас взять.

– Всего месяц или два, – повторяю я. – А потом я приеду, и ты замолвишь за меня словечко перед своим крутым боссом из мира моды.

Люба фыркает.

– Для этого мне для начала нужно обзавестись этим самым боссом. Меня еще ни на одно собеседование не позвали.

Напряжение в груди спадает, когда мы переключаемся на более легкие темы. Я неисправимый оптимист, но в то же время я слишком легко поддаюсь чужому влиянию. Если кто-то долго критикует мои идеи, я неизбежно сдаюсь. Но это один из тех редких случаев, когда я твердо намерена стоять на своем.

– Прошла всего неделя, – говорю я. – И вообще, ты в Москве, у тебя есть бесплатное жилье. Наслаждайся! Дай мне хоть через тебя почувствовать вкус нормальной жизни. Ходи по клубам и заставляй красавчиков угощать тебя коктейлями.

– Уж поверь, я так и сделаю, – ухмыляется Люба. Но почти сразу её лицо снова становится серьезным. – Мне было бы спокойнее, если бы моя лучшая подруга не скатывалась в депрессию. Я не помню, когда в последний раз видела тебя в трениках в пятницу вечером.

– Здесь нет крутых клубов, – напоминаю я.

– Но бары-то и танцплощадки точно есть, – парирует она. – Ты в чертовом студенческом городке! В который ты сама себя сослала, если забыла. Так что снимай этот жуткий свитер, хватай свою странную соседку и иди трясти задом в любой бар, который подвернется.

– Мне нравится этот свитер, – бурчу я. Когда Люба лишь скептически выгибает бровь, я тяжело вздыхаю. – Ладно, я что-нибудь придумаю.

– Вот и умница, – говорит она. – И помни: безопасный секс – лучший секс!

– Я не собираюсь…

Люба отключается прежде, чем я успеваю закончить протест.

***

Верхолесье. Первая неделя

Злата

– За мою первую неделю в Верхолесье! – торжественно провозглашаю я, чувствуя, как кураж вскипает в крови.

Я вскидываю стопку ледяной водки высоко над головой, словно олимпийский факел, и тут же досадливо морщусь. Добрая половина обжигающей жидкости выплескивается прямо мне на локоть. Ну вот, всё как всегда – грация картошки. Сидящая напротив Таисия лишь коротко фыркает, выражая этим звуком всё своё отношение к моему триумфу. Но мне плевать. Я просто счастлива (и, честно говоря, до сих пор в глубоком шоке), что она вообще согласилась составить мне компанию.

Я лихо опрокидываю стопку, обжигая горло, а Таисия тем временем меланхолично прихлебывает своё пиво. Шот она заказывать не стала, предпочтя позицию трезвого надзирателя. Нет, «крутая девчонка» Таисия пьёт исключительно самое тёмное и суровое пиво, которое нашлось в меню, и с лицом готического сфинкса разглядывает пьяную толпу вокруг нас.

Чёрт. Я опять её осуждаю. Это же буквально предательство идеалов женской солидарности! Если ей хочется пить это гадкое горькое сусло и приходить в бар в своём вечном образе «я только что с похорон своей надежды» – это её священное право.

– Ты в университет-то поступать собираешься? – внезапно спрашивает Таисия, опираясь локтями о стол.

Мы сидим в самом хвосте зала, за единственным свободным столиком, который удалось отвоевать тридцать минут назад. «Баркос», по авторитетному мнению Таисии – единственное приличное заведение в Верхолесье. Остальные бары забиты студентами под завязку, а она говорит об учёбе так, будто это какая-то заразная болезнь, превращающая людей в тараканов. И сейчас она явно пытается выяснить, не пополнила ли я ряды насекомых.

– Нет, – отвечаю я, стараясь звучать максимально независимо.

Я подаю знак официантке принести ещё стопку. Это будет уже третья, и голос разума шепчет, что не стоит частить. Но очевидно, что Таисия сегодня не намерена поддерживать мой «алко-марафон». Наверняка она захочет сбежать отсюда уже через двадцать минут, так что я планирую успеть хотя бы войти в состояние приятной невесомости.

– Приехала за карьерными перспективами? – в её голосе сквозит такой откровенный скепсис, будто мысль о моём трудоустройстве – это сюжет для фантастического романа.

Справедливости ради, она почти права. У меня неоконченный диплом по менеджменту и опыт работы, стремящийся к нулю. Я была на середине третьего курса, когда здоровье мамы резко пошатнулось, и мой короткий академический отпуск незаметно стал бессрочным.

– Я кое-кого ищу, – тихо признаюсь я.

Я клялась себе не трепаться о цели визита. Знала же, что в ответ увижу только сочувствие, которое горчит сильнее водки. Ну какая нормальная девушка в здравом уме отправится на поиски отца, который вычеркнул её из жизни ещё в детстве?

– Мой отец, – добавляю я, решив идти до конца. Спишу эту болтливость на градус, хотя, кого я обманываю – я никогда не умела держать язык за зубами. – Или «биологический донор», как выражается моя подруга Люба.

Таисия затихает. По её лицу видно: она уже прокляла тот момент, когда решила проявить любопытство. Она уставилась в свой бокал и начала старательно выводить узоры пальцем по конденсату на стекле.

«Молодец, Злата. Ты просто мастер создавать неловкие паузы», – проносится в голове. Даже если у меня и были призрачные шансы сделать наши посиделки традицией, я их только что собственноручно прикончила.

– Ну, надеюсь, ты его найдёшь, – наконец выдавливает она, не отрываясь от изучения пивной пены. – Хотя, судя по вводным данным, он тот ещё козёл.

Я невольно прыскаю, и этот звук переходит в какое-то совсем уж неэстетичное хрюканье. Впервые за вечер Таисия дарит мне настоящую, живую улыбку. Она подхватывает мой смех и делает внушительный глоток своего горького напитка.

Мы сидим в уютной тишине. Я зарываюсь в телефон, разгребая завалы из шестнадцати сообщений от Любы, а Таисия откидывается на спинку стула, сканируя зал. Когда с перепиской покончено, я решительно кладу гаджет на стол.

– Ладно, а что насчёт тебя? Расскажи о своём…

– Ты до сих пор не заметила? – перебивает она. В её глазах вспыхивает азартный огонёк.

– Не заметила, чего?

– Тот парень в углу буравит тебя взглядом с того самого мига, как зашёл, – Таисия едва заметно кивает в сторону. – Спорим, стоит тебе на него посмотреть, он тут же материализуется здесь с предложением выпить?

– Ой, да брось…

Я нехотя прослеживаю за её взглядом. В полумраке дальней ниши, окутанный дымом и пафосом, сидел мужчина. Если бы у безупречности было имя, его бы звали именно так. До неприличия, до какой-то пугающей дрожи в коленях хорош собой. Тёмные волосы, острые, как бритва, скулы и едва заметный шрам на лбу, который только добавлял ему ауры опасного героя из фильмов. Он выглядел как человек, способный либо спасти мир, либо сжечь его дотла.

И он действительно не отрывал своего взгляда от меня. Его глаза – густого, изумрудного оттенка – приковали меня к месту. Я судорожно сжимаю колени под столом и резко отворачиваюсь к подруге.

– Мамочки, он же просто нереальный, – шепчу я, чувствуя, как щёки начинают гореть.

– Нереальный? – Таисия выгибает бровь. Она переводит взгляд на него, потом на меня, и в её лице что-то меняется. – Ну, внешне – да, стандарт «красавчик обыкновенный». Но что-то в нём не так. Странный он.

– В смысле? То, что он выбрал меня, а не тебя? – ляпаю я, не подумав. Ох, ну и стерва же я под хмельком. – Ой, Тая, прости. Я не хотела, честное слово.

– Да расслабься, – она флегматично закатывает глаза. – Твой «прекрасный принц» вообще не в моём вкусе. Я о другом. Злата, посмотри сама: он сидит один, перед ним даже стакана воды нет. Просто сидит и смотрит. И он слишком… идеальный. Подозрительно идеальный. Почему к нему за весь вечер ни одна девчонка не подкатила? Потому что от него веет такой энергетикой, будто он прямо сейчас планирует принести тебя в жертву.

Я согласно киваю, хотя в глубине души уже вовсю фантазирую о том, как этот «опасный тип» совершает со мной что-нибудь запредельно незаконное. Мужчина улавливает моё мимолётное внимание, и уголок его губ медленно, почти лениво изгибается в хищной усмешке.

– Короче, если надумаешь с ним уединиться – делай это в нашей квартире, – напутствует Таисия. – У меня плохое предчувствие. Если ты уйдёшь с ним сейчас, завтра мне придётся подавать заявление о твоём исчезновении.

– Признайся, ты просто за меня переживаешь, – сияю я, пытаясь скрыть дрожь в руках.

– Я переживаю, кто будет платить вторую половину аренды, – отрезает она. – О, началось. Как я и говорила.

Загадочного незнакомца больше нет в его тени. Он движется через толпу, словно ледокол, и его взгляд намертво приклеен к моему лицу. В животе начинается форменная чехарда. На меня ещё никогда так не смотрели. Словно он не просто хочет со мной познакомиться… а планирует проглотить меня, не разжёвывая.

– Веди себя естественно! – шиплю я Таисии, судорожно хватая пустую стопку и начиная крутить её в пальцах с таким видом, будто изучаю структуру древнего артефакта.

– Естественно здесь веду себя только я, – Таисия бесцеремонно забирает у меня посуду. – Дыши глубже, Злата. Ты ему нужна, это факт.

Я делаю судорожный вдох. Она права. Он идёт прямиком к нам, как хищник на запах крови. И эта цель – я.

Вообще-то, я не какая-нибудь пугливая лань. У меня были парни, были свидания, я знаю, что чертовски привлекательна в этой юбке. Обычно я легко нахожу общий язык с мужчинами, но сейчас… Сейчас я чувствую себя первоклассницей перед строгим директором.

К тому моменту, как он оказывается возле стола, я превращаюсь в комок нервов. Он запредельно красив, и по его расслабленной, почти царственной позе понятно: он прекрасно об этом осведомлён. В зелёных глазах вспыхивают искры насмешливого интереса.

Я кошусь на Таисию, но та лишь выгибает бровь с видом «ну давай, удиви меня».

– Здравствуй, прекрасная, – произносит он.

У него какой-то нездешний, бархатистый акцент. Этот голос в сочетании с магнетическим взглядом заставляет меня забыть даже алфавит. Я просто сижу и хлопаю ресницами, как дурочка.

– Я Таисия, – подаёт голос соседка, спасая ситуацию.

Мужчина игнорирует её присутствие, продолжая сверлить меня взглядом. Таисия ощутимо пинает меня под столом.

– Злата, – наконец выдавливаю я, обретая дар речи. – Меня зовут Злата.