Генеалогия удержания – от апофатики к метафизике промежутка. Монография

В традиционных культурах эта личная непередаваемость компенсировалась общей верой, общей традицией, общей практикой.

Все верили в Бога. Все читали те же тексты. Все совершали те же обряды. Внутри этого общего поля каждый совершал свой личный апофатический путь.

Но XX век разрушает эту общую платформу. Вера распадается. Традиция теряет силу. Теперь апофатический опыт одного человека (например, Флоренского или Лосева) остаётся абсолютно одиночным.

Никто не может следовать его пути, потому что пути больше нет. Никто не может разделять его веру, потому что вера исчезла. Апофатический опыт становится личным достоянием, которое невозможно передать.

Критическое наблюдение: в XX веке апофатика становится отдельным голосом против времени, но голосом, который не может собрать сообщество, который не может масштабироваться.

Флоренский пишет о символе, но его письма так и остаются письмами, они не становятся коллективной практикой.

Лосев создаёт философию символа, но в условиях советского материализма его философия остаётся подчас скрытой, её невозможно жить открыто, её невозможно делить с другими.

IV. Аскеза в миру: утопизм апофатики перед лицом современности

Апофатическая традиция предусматривала уход из мира. Монах уходит в пустыню, уходит в монастырь, уходит из социальной жизни.

Это нормально, пока мир оставляет место для такого ухода. Но XX век – это век, в который уход из мира становится невозможным.

Советская система требует участия всех. Монаха всё равно мобилизуют, включают в систему, заставляют действовать.

Глобальная капиталистическая система требует участия всех. Даже если ты не хочешь работать, ты работаешь – через потребление, через данные, через твоё присутствие в сети.

В этом контексте апофатическая идея ухода из мира становится утопией. Её нельзя реализовать.

Апофатик XX века вынужден оставаться в миру, но апофатика не учит, как остаться в миру, как быть апофатиком в системе.

Апофатика учит отрицанию мира, отказу от мира. Но отказ от мира невозможен, если мир тебя удерживает.

V. Молчание в толпе: парадокс современного апофатицизма

Представим себе апофатика XX века, который хочет молчать перед Божественным, хочет совершать аскезу.

Но апофатик живёт в городе. Вокруг него – шум машин, крики политических лозунгов, реклама, информационный поток.

Апофатик может закрыть уши, но он не может закрыть миру. Апофатик может молчать во рту, но информация входит в его мозг.

Молчание в толпе – это не молчание перед Бог. Молчание в толпе – это попытка не слышать крик толпы.

Это молчание имеет совсем другой смысл. Это молчание – это сопротивление, это защита от захвата, это граница, которую апофатик проводит между собой и системой.

Но апофатика не разработала этику такого молчания. Апофатика не знает, как молчать в толпе, как удерживать промежуток в условиях постоянного шума и требования речи.

VI. Поколенческий разрыв: почему апофатика не может быть передана следующему поколению

В Средние века апофатическая традиция передавалась от учителя к ученику, от монаха к послушнику, от жизни монастыря к жизни монастыря.

Но это было возможно потому, что форма жизни оставалась той же. Каждый новый ученик входил в ту же систему отречения, видел того же Бога, молился теми же молитвами.

В XX веке этот поколенческий разрыв окончателен. Флоренский пишет, но его сын не верует в то, во что верует Флоренский. Лосев создаёт философию символа, но его книги запрещаются, изгоняются.

Традиция разрывается не потому, что она плохая, а потому, что мир изменился.

Новое поколение живёт в совершенно другом мире. Для них Бог – это спорный вопрос, апофатическое молчание – это непонятная архаика, монастырь – это музей.

Апофатика не может быть адаптирована для нового мира, потому что апофатика по определению враждебна адаптации. Апофатика требует отрицания мира, а новый мир требует переговоров, диалога, встречи.

VII. Солидарность против молчания: политическое ограничение апофатики

XX век показывает, что молчание может быть предательством. Молчание перед лицом зла может означать согласие со злом.

В концентрационном лагере апофатическое молчание невозможно. В лагере человек должен кричать, должен свидетельствовать, должен говорить о жестокости.

Апофатика требует молчания перед Божественным. Но XX век требует говорения против зла.

Это – противоречие между апофатикой и требованиями современности.

Более того: то коллективное молчание, которое апофатика не может различить от индивидуального молчания, часто работает во благо системе, во благо угнетения.

Система требует молчания. Система запрещает говорение, крики, протест. И апофатика с её культивированием молчания становится инструментом подчинения, даже если это не осознаётся апофатиком.

Критическое наблюдение: апофатика оказывается политически уязвимой в условиях массового общества.

Молчание апофатика может быть использовано системой как согласие, как сотрудничество, как позиция, выгодная репрессивному режиму.

VIII. Мудрость апофатики и её изоляция в XX веке

Это не означает, что апофатика неправа. Апофатика глубока и верна в том, что касается встречи с трансцендентным, в защите не высказываемого, в утверждении того, что язык имеет границы.

Но апофатика остаётся изолированной мудростью, мудростью для немногих, мудростью, которая не может быть социализирована, которая не может стать коллективной практикой.

В XX веке апофатическая мудрость остаётся голосом в пустыне, голосом, который слышат только те, кто способен слушать, голосом, который не может изменить курс истории.

IX. Необходимость коллективной логики удержания: выход из апофатики

Крах апофатики в XX веке связан именно с этим: апофатика была техникой индивидуального удержания промежутка, но современность требует коллективного удержания.

Это означает, что нам нужна логика удержания, которая может быть практикована многими, которая может быть передана, которая может масштабироваться.

Эта логика не может быть апофатической, потому что апофатика по определению индивидуальна, по определению основана на молчании, по определению невыразима.

Новая логика должна быть способна к речи, к передаче, к коллективизации. Эта логика – это то, что мы называем метафизикой промежутка.

X. Вывод: апофатика как предпосылка метафизики промежутка

Индивидуализм апофатической аскезы и невозможность коллективного молчания – это второе ясное свидетельство краха апофатики как способа ориентации в современном мире.

Апофатика была величественной архитектурой удержания, но эта архитектура была построена для одного, для аскета, для монаха, для мистика, ищущего встречи с Божественным.

Апофатика не была построена для масс, для истории, для политики, для коллективного человечества.

Это не критика апофатики. Это – признание её границ, признание того, что апофатика нуждается в дополнении, в развитии, в трансформации.

Метафизика промежутка – это попытка создать логику удержания, которая может быть коллективной, которая может быть политической, которая может работать в условиях потери трансцендентного.

Но эта метафизика рождается из апофатики, из воспоминания об апофатике, из попытки сохранить мудрость апофатики внутри новой логики.

2.4.3. Травма и навязанное молчание: пределы духовной практики апофатики

Теперь мы должны обратиться к самому болезненному свидетельству краха апофатики – к её встрече с травмой и навязанным молчанием.

Апофатика предполагает, что молчание – это результат выбора, результат духовного пути, результат восхождения к Божественному. Молчание в апофатике – это добровольное молчание, молчание, которое я выбираю, потому что я выбираю путь удержания промежутка.

Но XX век, XX век концентрационных лагерей, пыток, массовых убийств, показывает, что существует совершенно другое молчание – молчание, которое навязано, молчание боли, молчание, которое является результатом травмы.

Апофатика оказывается беспомощной перед этим молчанием, потому что апофатика создана для встречи с трансцендентным, а травма – это встреча с абсолютным имманентным, встреча с болью, которая не имеет смысла, встреча с темнотой, которая не является мраком Божественного.

I. Два молчания: добровольное и навязанное

Мы должны различить два типа молчания, которые апофатика систематически путала.

Добровольное молчание (апофатическое молчание): это молчание монаха, который молчит перед Божественным. Монах молчит, потому что слова не могут выразить встречу с трансцендентным. Молчание здесь – это форма слушания, форма открытости, форма смирения.

В добровольном молчании есть свобода. Монах может говорить, если захочет. Монах выбирает молчание. И именно потому, что молчание – это выбор, оно имеет смысл, оно открывает встречу с трансцендентным.

Навязанное молчание (травматическое молчание): это молчание жертвы, которая не может говорить. Жертва пытки молчит потому, что язык отнял у неё боль. Жертва нацистского режима молчит потому, что слова её убили, потому что свидетельствовать значит пережить ещё раз травму.

В навязанном молчании нет свободы. Жертва не может говорить, даже если хочет. И даже если жертва найдёт слова, эти слова всегда будут неадекватны, всегда будут недостаточны для выражения опыта.

Критическое наблюдение: апофатика, изучая молчание монаха, создала философию молчания, которая может быть приложена к молчанию жертвы.

Апофатика говорит: молчание охраняет встречу с трансцендентным. Жертва может подумать: значит, моё молчание охраняет встречу с.… чем? С Богом, который позволил мне пытать? Со смыслом моей боли?

Апофатика, которая выявляет молчание как добродетель, может стать оправданием молчания жертвы, оправданием её неспособности или её страха говорить.

II. Травма как разрыв апофатической логики

Травма имеет специфическую структуру, которая разрушает апофатическую логику.

В апофатике есть градация молчания. Молчание монаха начинает быть молчанием перед Божественным, но это молчание содержит в себе ожидание встречи, содержит надежду на встречу, содержит смысл.

Молчание монаха – это молчание, полное смысла, полное потенциала встречи.

Но молчание жертвы травмы – это молчание без смысла, молчание, которое не открывает встречу, которое закрывает встречу.

Жертва молчит потому, что она не может говорить. Её молчание – это не выбор, это навязанность. Её молчание – это отсутствие слова, отсутствие голоса, отсутствие субъектности.

Онтологический смысл: травма показывает, что молчание может быть не только охраной встречи, но и уничтожением возможности встречи.

Апофатика видит молчание как защиту промежутка. Но травма показывает, что молчание может быть уничтожением промежутка, уничтожением способности Другого ответить мне, уничтожением способности субъекта говорить.

III. XX век и парадокс невысказываемости травмы

В XX веке произошли события, которые создали парадокс: события, которые необходимо высказать, но которые невозможно полностью выразить.

Холокост – это парадигматический пример этого парадокса.

Холокост требует свидетельствования. Те, кто пережили Холокост, чувствуют ответственность говорить, передавать, свидетельствовать для потомков.

Но Холокост – это событие, которое превосходит язык. Невозможно полностью выразить, что значит видеть смерть, видеть уничтожение миллионов, видеть абсолютное зло.

Выжившие в Холокосте говорят об этом парадоксе: необходимость говорить сталкивается с невозможностью говорить.

Здесь апофатика может показаться спасением. Апофатика говорит: есть не высказываемое, есть то, что не может быть полностью выражено. Может быть, молчание перед Холокостом – это апофатическое молчание?

Но это было бы ошибкой. Молчание перед Холокостом – это не молчание перед Божественным. Это молчание – это поражение языка перед абсолютным злом.

И апофатика, если она позволяет молчать перед Холокостом, становится сообщницей забывчивости, становится способом избежать необходимого свидетельствования.

IV. Эли Визель и парадокс выжившего: нужно говорить, невозможно говорить

Эли Визель, выживший в Холокосте, создаёт литературу, которая сталкивается с этим парадоксом напрямую.

Визель пишет: молчание необходимо. Молчание выжившего охраняет святость событий, охраняет достоинство мёртвых. Невозможно говорить о Холокосте, как если бы это был обычный исторический событие.

Но Визель также пишет. Визель создаёт «Ночь» – произведение, в котором молчание становится видимо, становится структурой текста. Визель пишет молчание.

Это не апофатическое молчание. Это молчание, которое содержит боль, молчание, которое не охраняет встречу с трансцендентным, а свидетельствует об отсутствии встречи, об отсутствии Бога, об отсутствии смысла.

Визель показывает, что выживший должен преломить молчание, должен найти слова, но слова, которые содержат молчание, слова, которые не притворяются, что они адекватны, слова, которые открыты невысказанному.

Это – совсем другое молчание, чем апофатическое молчание. Это молчание внутри речи, молчание, которое я вынужден разбивать, чтобы свидетельствовать.

V. Апофатика как порог травмы: когда молчание становится невыносимым

Здесь мы видим критический пункт, в котором апофатика достигает своего предела.

Апофатика может быть практикуемой, пока молчание остаётся волюнтарным, пока я выбираю молчание, потому что я верую в смысл молчания.

Но в момент, когда молчание становится травматическим, в момент, когда молчание – это результат боли, разрушения, уничтожения смысла, апофатика больше не может держать эту ситуацию.

Апофатика предполагает, что молчание имеет смысл, что молчание охраняет встречу. Но травматическое молчание показывает, что молчание может быть бессмыслицей, может быть результатом уничтожения смысла.

В XX веке апофатика сталкивается с травмой и понимает, что её логика недостаточна.

VI. Психоанализ травмы и апофатика: несовместимые логики

Психоанализ XX века (Фрейд, Лакан и позже психология травмы) развивает совершенно другую логику молчания.

Психоанализ говорит: молчание может быть защитным механизмом, молчание может быть вытеснением травмы, молчание может быть блокировкой доступа к невыносимому опыту.

Психоанализ не видит молчание как добродетель. Психоанализ видит молчание как симптом, как проблему, которую нужно решить.

Психоанализ требует говорения, требует артикуляции травмы, требует введения травмы в речь, чтобы она могла быть переработана, интегрирована, пережита.

Здесь психоанализ и апофатика находятся в прямом конфликте. Апофатика требует молчания, психоанализ требует речи.

Критическое наблюдение: XX век видит, как психоанализ постепенно побеждает апофатику в культуре.

В XX веке культура всё больше требует не молчания, а высказывания, не аскезы, а анализа, не духовного пути, а психологической работы.

Это потому, что XX век – это век травмы. XX век требует не уходов из мира, а встречи с миром, встречи с его болью, встречи с его невысказанным.

VII. Навязанное молчание как политический инструмент: апофатика и репрессия

Мы уже говорили о том, что коллективное молчание может быть инструментом репрессии. Но здесь мы должны быть более конкретны.

Тоталитарные режимы (сталинский, нацистский) требуют молчания. Режим запрещает речь, запрещает критику, запрещает рассказывать о репрессиях.

Режим создаёт климат страха, в котором любое слово может быть доносом, в котором молчание становится единственным способом выжить.

В этом контексте апофатическое восхваление молчания может быть опасно. Апофатика, которая говорит, что молчание – это путь к Божественному, может быть интерпретирована как оправдание политического молчания.

И действительно, мы видели, как некоторые апофатики XX века (например, часть русской интеллигенции) использовали апофатическую философию как способ оправдать отход из политики, как способ отказаться от требования высказываться против репрессий.

VIII. Виктимность апофатики: когда жертва вынуждена быть апофатиком

Здесь мы видим самый болезненный парадокс: в системе репрессии жертва вынуждена быть апофатиком, вынуждена молчать, вынуждена отказаться от речи, вынуждена уходить во внутренний мир.

Жертва советской системы молчит не потому, что она выбрала апофатический путь. Жертва молчит потому, что система её заставляет. Но апофатика может придать её молчанию смысл, может сказать: ты молчишь перед Божественным, ты совершаешь аскезу.

Апофатика, которая должна была быть освобождением, становится оправданием несвободы.

Жертва ограбленного голоса может использовать апофатику, чтобы придать смысл своему бессмыслию, чтобы превратить травму в духовный путь.

Но это – ложное спасение. Это травма, которая маскируется духовностью.

IX. Необходимость отличить добровольное молчание от навязанного: новая логика удержания

Всё это показывает, что нам нужна новая логика удержания промежутка, которая будет в состоянии различить между двумя молчаниями.

Новая логика должна уметь сказать:

– Да, есть не высказываемое, есть то, что превосходит язык

– Но не высказываемое не всегда является добром

– Молчание может быть защитой, но молчание может быть и уничтожением

– Нужно уметь сказать, когда молчание необходимо, а когда молчание – это предательство

Эта логика не может быть апофатической, потому что апофатика не может различить между двумя молчаниями.

Эта логика должна быть логикой говорения о молчании, логикой, которая в состоянии артикулировать не высказываемое, которая в состоянии говорить о молчании, не позволяя молчанию быть оправданием отказа от свидетельствования.

X. Вывод: апофатика как вопрос, требующий ответа

Встреча апофатики с травмой – это встреча апофатики с её пределом.

Апофатика показала, что есть измерения реальности, которые не могут быть полностью выражены, что есть встречи, которые требуют молчания.

Но апофатика оказалась неспособной отличить апофатическое молчание (добровольное, смысло несущее) от травматического молчания (навязанного, смыслоразрушающего).

В XX веке травма показала, что апофатика нуждается в критике, в развитии, в трансформации.

Метафизика промежутка должна удержать мудрость апофатики (её понимание не высказываемого, её охранение границ речи), но одновременно она должна преодолеть апофатику, она должна создать логику, в которой молчание не становится предательством, в которой не высказываемое не становится оправданием умолчания.

Это – сложная задача, задача, которая требует не отрицания апофатики, а её переделки, её перестройки, её воскрешения в новом контексте.

3. Линия II: негативная диалектика как секуляризованная апофатика

3.1. Адорно против диалектики тождества

3.1.1. Негативная диалектика как отказ от синтеза

Если апофатическая теология создала архитектуру удержания промежутка через отрицание говорения о Божественном, то в XX веке появляется другая линия удержания – линия, которая работает не в религиозной сфере, а в сфере разума, истории, общества.

Эта линия – это негативная диалектика Теодора Адорно (1903—1969), немецкого философа, музыковеда, социолога, члена Франкфуртской школы.

Адорно создаёт философию, которая является секуляризованной апофатикой, философию, которая отказывается от синтеза, от примирения противоположностей, от замыкания противоречий в единство.

Если гегелева диалектика требует синтеза (тезис, антитезис, синтез), то Адорно говорит: нет. Противоречия не могут быть синтезированы. Разум не может примирить то, что по своей природе противоречиво.

Это – поворот в истории философии, поворот, который перемещает апофатическую логику из религиозного поля в поле разума и истории.

I. Гегелева диалектика как логика захвата и редукции

Чтобы понять Адорно, мы должны сначала понять, что он критикует в Гегеле.

Гегелева диалектика – это попытка показать, что история является развитием разума, что противоречия в истории разрешаются через диалектический процесс, что история ведёт к окончательному примирению (абсолютному знанию).

Гегель говорит: возьмём два противоположных определения (например, бытие и небытие). Они находятся в противоречии. Но это противоречие не является окончательным. Противоречие разрешается в третьем определении (становление), которое снимает (aufheben) обе стороны противоречия и примиряет их в себе.

Эта логика применяется ко всей истории. История – это развитие противоречий, каждое из которых разрешается в новом синтезе, и эти синтезы ведут к окончательному самопознанию разума.

Но Адорно видит в этой логике логику захвата.

Гегелева диалектика требует, чтобы всё было сведено к разуму, чтобы всё было понято в терминах рационального развития.

Гегелева диалектика требует, чтобы противоречие было разрешено. Гегелева диалектика не допускает, чтобы противоречие оставалось противоречием, чтобы конфликт оставался конфликтом, чтобы боль оставалась болью.

Критическое наблюдение: гегелева диалектика работает как редукция многоликости опыта к логической схеме.

Гегель требует от истории, чтобы она была разумна, чтобы она была телеологична, чтобы она вела к цели.

Но XX век показал, что история может быть неразумна, может быть абсурдна, может вести в пропасть.

Холокост – это не момент в гегелевской диалектике, не противоречие, которое должно быть синтезировано. Холокост – это абсолютный отказ от логики, это тьма, которая не может быть просвещена разумом.

II. Адорно и Холокост: почему диалектика должна быть остановлена

Адорно пишет после Второй мировой войны, после Холокоста, в контексте разрушения европейской цивилизации.

Адорно видит, что XX век показал, что разум может быть использован для зла, что технология и рациональность могут служить машине смерти.

Нацистская Германия была передовой в технике, в науке, в искусстве. И эта же Германия создала систему уничтожения миллионов людей.

Адорно понимает, что гегелева диалектика, если её применить к XX веку, приведёт к ужасающему выводу: Холокост – это момент в развитии разума, это этап в истории человечества.

Это было бы кощунством. Адорно говорит: нет, мы должны отказаться от любой философии истории, которая пытается примирить то, что не может быть примирено.

Мы должны отказаться от гегелевой диалектики, потому что гегелева диалектика делает невозможным моральное возмущение перед лицом абсолютного зла.

Гегелева диалектика требует видеть смысл, видеть развитие, видеть необходимость. Но перед лицом Холокоста нет смысла, нет развития, есть только абсолютное случайное зло.

III. Негативная диалектика: диалектика без синтеза

Адорно предлагает альтернативу: негативную диалектику.

Негативная диалектика – это диалектика, которая отказывается от синтеза.

Негативная диалектика говорит: противоречия реальны, противоречия неразрешимы, противоречия должны быть удержаны в их противоречивости.

Вместо того чтобы искать третье определение, которое синтезирует противоположности, негативная диалектика остаётся в напряжении противоречия, остаётся в боли противоречия, не позволяя себе лживого примирения.

Негативная диалектика не ищет истину как положительное определение, как синтез противоположностей. Негативная диалектика ищет истину через отрицание, через показывание того, что любое положительное определение является неадекватным, редукционным, насильственным.

Онтологический смысл: негативная диалектика – это логика удержания противоречия без его разрешения.

Это логика, которая напоминает апофатику. Апофатика отрицает, что Божественное может быть определено. Адорнова диалектика отрицает, что разум может примирить противоречия.

Апофатика удерживает промежуток через молчание. Адорнова диалектика удерживает промежуток через мышление в отрицании, через бесконечное отрицание любого положительного утверждения.

IV. Диалектика тождества: разум как машина редукции

Адорно вводит критическое понятие: диалектика тождества (identity thinking, Identitätsdenken).

Диалектика тождества – это способ мышления, в котором разум требует, чтобы всё было сведено к одному, чтобы различие было устранено, чтобы многообразие было редуцировано на единство.

Диалектика тождества начиналась в древней Греции с Парменида, который требовал, чтобы быть значило быть тождественным самому себе, чтобы противоречие было исключено.

Диалектика тождества развивается через средневековую философию, через Декарта, через Просвещение, и достигает своего логического завершения в гегелевой системе, в которой разум полностью овладевает реальностью.