Пепел на мраморе

Ливия замерла.

– Для чего?

– Для обряда. – Жрица говорила спокойно, будто о погоде. – В ночь полнолуния, когда Церера открывает врата между мирами, девственница должна провести ночь в храме. Спать на голой земле, накрытая только своими волосами. Чтобы боги видели – она отдаёт им самое ценное. Свою чистоту, свою красоту, свою силу.

– А потом?

– А потом, утром, жрец возьмёт её. – Жрица посмотрела на Ливию в упор. – Не по-простому, не для утехи – для обряда. Чтобы её сила перешла к той, о ком просят. Твоя дочь станет счастливой в браке. Муж полюбит её, перестанет бить, будет носить на руках. Дети пойдут, здоровые, крепкие. А та, другая… – она махнула рукой, – та останется в храме. Или вернётся к тебе. Смотря как пойдёт.

Ливия слушала, и внутри у неё всё холодело.

– Это… это не грех? – прошептала она. – Боги не накажут?

– Боги наказывают только тех, кто отказывается им служить, – усмехнулась жрица. – А те, кто служит, получают награду. Ты хочешь награду для дочери?

– Хочу.

– Тогда слушай. – Жрица подалась вперёд, и свет жаровни осветил её лицо. – Полнолуние через две луны. У тебя есть время найти подходящую девушку. Она должна добровольно отдать себя. Или… – она сделала паузу, – или быть отданной. Главное, чтобы она не сопротивлялась в момент обряда. Иначе сила уйдёт впустую. Понимаешь?

– Понимаю.

Молодая, чистая, с длинными светлыми волосами. И учти: Церера берёт за такой обряд шесть тысяч сестерциев.

Ливия похолодела. Шесть тысяч – только богине. Она прикинула в уме: такую рабыню, как надо, искать специально. Светловолосую, девственницу, здоровую. Торговцы заломят цену – тысячи четыре, не меньше. А то и все пять. Итого десять.

У неё было не больше 3-х тысяч. Если продать украшения – серьги, браслеты, фибулы, старый пояс, – наскрести можно было тысячи четыре, от силы пять. Можно спросить у Гая, но у него тоже денег не много и уж подавно не даст, если узнает про обряд.

Жрица смотрела на неё, не мигая.

– Я… у меня нет столько, – выдохнула Ливия.

– Значит, найди, – спокойно ответила та. – Продай, займи, укради. У тебя две луны. Если не найдёшь – дочь твоя так и будет мучиться. А может, и умрёт. Такие мужья быстро убивают.

Ливия молчала. В голове крутились цифры, имена, возможности. Золото, которое можно продать. Серьги, подаренные матерью. Браслеты, оставшиеся от бабки. Если собрать всё…

– Я найду, – сказала она твёрдо.

– Верю. – Жрица снова закрыла глаза. – А теперь иди. И помни: никому ни слова. Обряд тайный. Если о нём узнают, сила пропадёт. И ты, и твоя дочь будете прокляты. Не мной – богами.

Ливия поднялась. Поклонилась, как учили в детстве, и вышла из-за занавеса.

В основном зале храма было так же сумрачно, так же тихо. Только капли падали где-то в темноте – мерно, монотонно, как отсчёт времени, которого у неё оставалось всё меньше.

Она вышла на ступени. Солнце уже село, и на Авентине зажигались первые огни. Внизу шумел Рим, равнодушный к её страхам и надеждам. Где-то там, в этом огромном городе, была девушка с длинными светлыми волосами, которая могла спасти её дочь. Надо было только найти её. И заплатить.

Ливия смотрела на город и думала о том, что у неё есть две луны. Две луны, чтобы собрать деньги, найти девушку и спасти Корнелию.

Она спасёт. Боги видят – она спасёт..

Дом Гая Корнелия Сцевы. Ночь.

Ливия сидела в своей спальне, перебирая украшения. Старые, потёртые, но настоящие. Серьги с жемчугом – подарок матери. Браслет с гранатами – от бабки. Кольцо с сердоликом – первое, что подарил Гай, когда они обручились. Она смотрела на него долго, провела пальцем по камню, будто пыталась вспомнить тепло его рук потом отложила в сторону.

Это не продаст. Остальное – можно.

Она прикидывала в уме: серьги, браслеты, пара фибул, старый пояс с золотыми нашивками. Если продать всё, наберётся половина. Остальное… остальное придётся просить у Гая. А Гай спросит зачем.

Она скажет правду? Нет. Не поймёт. Он же солдат, он в такие вещи не верит. Скажет – суеверия, глупости, бредни старух. А если и поверит, то запретит. Не захочет, чтобы рабыню, на которую потрачены деньги, отдавали какому-то жрецу.

Значит, надо придумать что-то другое.

Она убрала украшения в шкатулку и задула светильник.

В темноте, глядя в потолок, она думала о дочери. О Корнелии, которую выдала замуж пятнадцати лет, думая, что так будет лучше. О Корнелии, которая теперь плачет по ночам и молит богов о смерти. О Корнелии, которую надо спасти.

– Я спасу тебя, – прошептала она в пустоту. – Чего бы это ни стоило.

За стеной спал Гай, ничего не подозревая. За стеной спал Рим, равнодушный к чужой боли. А где-то на границе, за тысячи миль, спали легионы, готовые умереть за этот город.

Но Ливии не было дела до легионов. У неё была только дочь. И две луны. Потом будет поздно

Глава 6

Рим. Дом Гая Корнелия Сцевы. Ночь.

Он не спал.

Это случалось часто – слишком часто в последние годы. Гай лежал на спине, глядя в потолок, где плясали тени от масляного светильника, оставленного в коридоре за дверью. Свет пробивался сквозь щель, рисовал на потолочных балках дрожащие полосы, и они двигались медленно, как вода в реке.

Ливия спала рядом, отвернувшись к стене, дышала ровно, глубоко. Он слышал её дыхание – привычное, почти чужое. Когда-то она прижималась к нему во сне, клала голову на плечо, шептала что-то. Когда-то, очень давно. Теперь – только спина. Только тишина.

За окном шумел дождь. Осенний, холодный, бесконечный – такие дожди в Риме бывают только в ноябре, когда небо опускается низко и кажется, что оно никогда не разойдётся. Вода стучала по черепице, стекала в имплювий, и этот звук убаюкивал, но Гаю не спалось.

Он закрыл глаза, и память вынесла его на север. Туда, где всё началось.

Тридцать лет назад. Север Италии. Поместье Корнелиев.

Солнце там было другим – ярче, теплее, оно заливало холмы золотом, и виноградники на склонах блестели, как зелёное море. Гай помнил этот дом только в обрывках, в запахах, в ощущениях – как пахнет тёплый хлеб из пекарни, смешиваясь с ароматом роз, растущих у стен. Как мать смеётся, расчёсывает ему волосы перед сном, и пальцы у неё лёгкие, тёплые, пахнут оливковым маслом и мёдом.

– Сиди смирно, – говорила она, распутывая колтуны. – Весь день по двору носился, теперь расчёсывай.

– Больно, мама, – хныкал он.

– Не больно, а полезно. Красивые волосы должны быть ухоженными. Вот вырастешь, женишься, жена спасибо скажет, что мать научила.

Он не понимал тогда, при чём тут жена. Просто сидел и терпел, потому что после расчёсывания мать всегда целовала его в макушку и пела колыбельную. Ту самую, которую он помнил всю жизнь, хотя слов уже не мог вспомнить.

Отец сажал его на коня впервые в жизни – большого, гнедого, с добрыми глазами. Гай сидел, вцепившись в гриву, боялся дышать, а отец шёл рядом и придерживал его за пояс.

– Не бойся, – говорил отец. – Конь умный, он чувствует, кто хозяин. Ты хозяин. Запомни это.

Ему было пять лет, когда всё рухнуло.

В тот день отец уехал в Рим по делам – какая-то тяжба с соседями, спор о границах полей. Гай помнил, как он садился на коня, как махала ему мать с порога, как солнце блестело на пряжке его пояса. Отец обернулся, улыбнулся и крикнул:

– Я скоро вернусь!

Он не вернулся. Никогда.

Мать осталась с детьми в поместье, ждала его к концу недели. Гай играл во дворе с собакой – старой овчаркой по имени Ласка, лохматой, доброй, вечно слюнявой. Кидал ей палку, она приносила, виляла хвостом, и это было счастье.

А потом он услышал крики.

Не понял сначала – думал, может, птицы кричат, может, ветер. Но Ласка зарычала, шерсть на загривке встала дыбом, и Гай увидел, как через ворота врываются чужие люди.

Их было много. Волосы светлые, длинные, заплетённые в косы, глаза злые, пустые. Они кричали на своём языке, размахивали мечами, и кровь уже была на этих мечах – кровь привратника, который пытался их остановить.

– Германцы! – закричала кормилица, выбегая из дома. Она схватила его на руки, прижала к груди так сильно, что стало трудно дышать. – Бежим, бежим!

Она спрятала его в погребе, за огромными амфорами с вином – там было темно, пахло сыростью и плесенью, и мыши шуршали где-то в углах.

– Сиди тихо, – шепнула она, – ни звука, слышишь? Что бы ни случилось, не выходи, пока я не приду.

Она ушла. И больше не вернулась.

Он сидел там, зажав рот руками, и слушал, как кричат наверху. Как кричит мать – он узнал её голос, тонкий, пронзительный, полный ужаса. Как потом всё стихает. Как трещит огонь – они подожгли дом.

Дым проникал в погреб, ел глаза, но он не выходил. Сидел, сжавшись в комок, и плакал беззвучно, чтобы никто не услышал.

Его нашли через день. Дядя, брат отца, приехал из Рима с воинами. Он разгребал обгоревшие брёвна, искал выживших, и нашёл – маленького, грязного, перепуганного насмерть, с красными от дыма глазами.

– Жив, – сказал дядя кому-то. Голос у него был хриплый, усталый. – Забираем.

Гай помнил, как его выносили из погреба, как увидел небо – серое, равнодушное, как дым всё ещё поднимался над тем, что было его домом. Как пахло гарью и смертью.

– Мама? – спросил он.

Дядя покачал головой.

– Мамы больше нет, мальчик. Прости.

– А отец? – спросил Гай. – Он в Риме. Он не знает.

Дядя посмотрел на него долгим взглядом. Потом присел на корточки, положил руки ему на плечи.

– Отец уже знает, – сказал он тихо. – Я послал гонца. Он… он бросился назад, как только узнал. Конь его понёс на горной дороге. Они упали в ущелье. Прости, мальчик. Ты теперь один.

Гай не понял тогда, что это значит – «один». Он был маленький, глупый. Ему казалось, что дядя теперь заменит отца. Но дядя был старый, усталый, и у него была своя жизнь в Риме.

Через месяц они уехали. Навсегда.

Рим. Дом дяди. десять лет спустя.

Рим оказался огромным, шумным, вонючим и чужим. Дом дяди стоял на Палатине, но не в лучшей его части – старый, обветшавший, с облупившейся краской на колоннах и вечно текущей крышей. Дядя был суров, но справедлив. Не баловал, но и не обижал. Дал образование, воспитание, а главное – чувство рода.

– Корнелии – древнее имя, – говорил дядя, расхаживая по таблину. – Твой прадед служил ещё при Траяне. Дед при Адриане отличился в Британии. Отец… отец был хороший человек, честный. Небогатый, но честный. И ты должен быть достоин. Не посрами их.

Гай слушал, кивал, старался.

Учился читать и писать, учился считать, учился говорить так, чтобы люди слушали. Тренировался в палестре, учился владеть мечом – дядя настоял: «Корнелий должен уметь защитить себя и свой дом». Читал книги – историю, законы, стихи. Стихи ему не нравились, но он читал, потому что надо.

В пятнадцать лет он заявил дяде:

– Я хочу в легионы.

Дядя посмотрел на него долго, потом покачал головой:

– Рано. В легионы берут с семнадцати, если сам идёшь. А тебе ещё учиться и учиться.

– Я не хочу учиться. Я хочу воевать.

– Хотеть не вредно, – усмехнулся дядя. – Подожди два года. А пока тренируйся. И не забывай, что у тебя есть род, который надо продолжать.

– Как продолжать? – не понял Гай.

– Жениться надо, – вздохнул дядя. – Я нашёл тебе невесту. Хорошая семья, древний род. Денег мало, но это не главное.

И он показал ему Ливию.

Рим. Дом дяди. шестнадцать лет Гаю.

Ливия была дочерью обедневшего патриция, дальнего родственника дяди по какой-то сложной линии. Высокая, тонкая, с длинными тёмными волосами, убранными в сложную причёску, и глазами, в которых горел огонь. Она смотрела на всех без страха, без раболепия – оценивающе, как смотрят на лошадь, которую собираются купить.

– Ты пойдёшь в легионы? – спросила она вместо приветствия.

Гай удивился:

– Пойду. Через два года.

– Хорошо, – кивнула она. – Я подожду.

Через месяц их поженили. Свадьба была скромная – родственники с обеих сторон, пара знакомых, жрец, который быстро отбубнил положенные слова. Ливия была в белой столе, с венком из флёрдоранжа на голове, и Гаю показалось, что красивее женщины он не видел никогда в жизни.

Ночью, когда они остались одни, она сама подошла к нему и сказала:

– Ну что, муж? Будем жить.

Он не знал, что ответить. Просто обнял её и понял, что это – навсегда.

Через год родился Марк. Еще через два – Корнелия. А он всё ещё не ушёл в легионы – ждал, пока подрастут дети, пока Ливия окрепнет после родов, пока дядя не скажет: «Пора».

Дядя сказал «пора», когда Гаю был двадцать один год. Марку уже исполнилось 4, Корнелия только начинала ходить.

– Иди, – сказала Ливия, провожая его. – Я справлюсь. Ты нужен там.

И он пошёл.

Граница по Рейну. Восемь лет службы.

Там пахло иначе, чем в Риме.

Дымом походных костров – горьковатым, въедливым, пропитывающим одежду насквозь. Сырой шерстью от солдатских плащей, которые никогда не просыхали до конца. Конским потом, кожей, железом и ещё чем-то неуловимым – свободой, что ли. Воздух был холодный, даже летом, чистый, прозрачный, и небо над головой – огромное, серое, готовое пролиться дождём в любую минуту.

Гай любил это. Любил запах лагеря, любил утреннюю перекличку, когда центурионы пересчитывают людей и докладывают командирам. Любил, когда солдаты смотрели на него с уважением – не с рабским страхом, а с настоящим, солдатским, какое бывает только у тех, кто вместе ходил в бой и вместе терял товарищей.

Он прошёл путь от простого легионера до центуриона. Выслужился, заслужил уважение, получил под начало когорту. Воевал, терял друзей, хоронил, снова воевал.

Письма от Ливии приходили редко – почта на Рейн работала плохо, гонцы терялись, письма пропадали. Но каждое он перечитывал по многу раз, при свете костра, пока другие спали.

Она писала о доме – о том, как чинит крышу, как договаривается с торговцами, как растут дети. О Марке – что похож на отца, уже мечом махать пробует. О Корнелии – что растёт красавицей, вся в неё.

Иногда приписывала в конце: «Береги себя. Ты мне нужен живой».

Иногда: «Я скучаю».

Иногда: «Когда ты вернёшься?».

Он берег. Пока мог. А теперь не мог вспомнить, когда в последний раз держал в руках письмо, от которого на душе становилось теплее.

Тот самый бой. Шесть лет назад. Гаю двадцать девять.

Он помнил его в деталях. Каждую минуту, каждый звук, каждый запах.

Осень. Туман над Рейном – густой, молочный, холодный, такой, что в двух шагах ничего не видно. Лагерь на холме, внизу – река, за рекой – германцы. Разведка донесла – готовятся к переправе. Надо ударить первыми, пока они не перешли на нашу сторону.

Гай вёл когорту через лес. Сосны, высокие, прямые, уходящие в самое небо, пахло смолой и прелой листвой. Под ногами хлюпала вода – осень, дожди, грязь. Солдаты шли молча, только дыхание да хруст веток, да звон случайно задетого оружия.

Он знал каждого в лицо. Помнил имена, помнил, откуда кто родом, помнил, у кого сколько детей.

Вот Луций, из Этрурии, весёлый, любил петь по вечерам – у него был хороший голос, и солдаты всегда просили спеть ещё. Вот Марк, из Кампании, тихий, неразговорчивый, но в бою – зверь, настоящий зверь. Вот Публий, старый ветеран, с ним в третью кампанию шли – седой уже, морщинистый, а мечом машет как молодой.

– Тише, – скомандовал Гай, поднимая руку. – Близко.

Лес кончился внезапно. Открылась поляна, а за ней – германский лагерь. Шатры из шкур, костры, люди. Человек триста, не меньше, а может, и больше – в тумане не разглядеть.

– Неожиданно не выйдет, – прошептал Луций. – Увидят.

– Значит, быстро, – ответил Гай. – По моему сигналу.

Он поднял меч. Солдаты замерли, готовые рвануть вперёд. Сердце колотилось где-то в горле, но рука была твёрда.

И вдруг лес вокруг них ожил.

Германцы вышли из тумана со всех сторон – их было больше, гораздо больше, чем они думали. Засада. Они ждали их здесь, знали, что римляне придут.

– Щиты! – закричал Гай. – В круг! Быстро!

Но было поздно.

Германцы налетели как волки, с дикими криками, размахивая топорами и мечами. Гай рубился, как бешеный, кричал своим, подбадривал, но их было слишком много. Римляне отступали, теряя людей, уходя обратно в лес.

Гай прикрывал отход. Он бился с двумя сразу, третий заходил слева, и тут один из германцев, огромный, с рыжей бородой, метнул в него секиру. Гай успел отшатнуться, но не полностью – лезвие врезалось в левую ногу чуть выше колена, раздробило кость, разорвало мясо. Боль была страшная, нечеловеческая – он закричал, но крик утонул в шуме битвы.

Он рухнул на землю, пытаясь зажать рану, но кровь хлестала сквозь пальцы. Германцы уже бежали к нему, но Луций и Публий отбивали их, закрывая центуриона своими телами

– Отходи! – закричал Гай. – Я сказал – отходи! Все!

Луций не послушался. Вдвоём с Публием они оттащили его, отбили у наседающих германцев, унесли в лес. Гай орал от боли, терял сознание, приходил в себя и снова орал.

Потом был лагерь. Лекарь, старый грек, качал головой, глядя на ногу.

– Кость раздроблена, – сказал он. – Мясо раздавлено. Надо резать. Выше колена. Иначе не выживет.

– Нет, – прохрипел Гай. – Не режь.

– Иначе умрёшь.

– Не режь. Я лучше умру с двумя ногами, чем буду жить без одной.

Лекарь посмотрел на него долгим взглядом. Потом вздохнул и начал чистить рану. Гай орал так, что, говорят, в соседнем лагере слышали. Рвал зубами ремень, вложенный в рот, и молился всем богам, которых знал.

Ногу сохранили. Но она больше никогда не была здоровой. И боль, которая пришла с той секирой, так и осталась с ним – навсегда. К перемене погоды, к сырости, к старости. Как напоминание.

Рим. Дом Гая Корнелия Сцевы. шесть лет назад.

Ливия встретила его на пороге. Увидела трость, увидела, как он хромает, как морщится при каждом шаге – и заплакала. Впервые на его памяти. Даже когда дети болели, она не плакала – лечила, молилась, но не плакала.

– Ничего, – сказал Гай, обнимая её. – Главное, живой.

– Живой, – повторила она, уткнувшись ему в плечо. – Живой, хромой, но живой.

– Будешь теперь за мной ухаживать.

– Буду, – ответила она. – Куда ж я денусь.

Марк подбежал, уставился на трость, на отца. Ему было двенадцать. Он смотрел серьёзно, как взрослый.

– Ты теперь всегда такой будешь? – спросил он.

– Всегда, – ответил Гай. – Но это ничего. Главное – живой.

Марк кивнул и убежал.

Корнелия подошла позже, робко, из-за двери. Ей было девять. Она смотрела на отца большими глазами, в которых стояли слёзы.

– Папа, тебе больно? – спросила она.

– Больно, дочка, – честно ответил Гай. – Но ты не плачь. Я сильный, я выдержу.

Она подошла и обняла его за здоровую ногу, прижалась щекой.

– Я буду тебя жалеть, – сказала она. – И лечить. Я научусь.

Гай погладил её по голове. Волосы у неё были светлые, мягкие, как у матери в молодости.

– Хорошая моя, – сказал он.

Ливия смотрела на них и улыбалась сквозь слёзы.

Тогда ещё всё было хорошо. Гай закрыл глаза и попытался удержать эту картинку – Ливия улыбается сквозь слёзы, Корнелия прижимается к ноге, Марк машет мечом во дворе. Но картинка таяла, как дым над пожарищем.

Рим. Дом Гая Корнелия Сцевы. Настоящее время.

За окном шумел дождь. Осенний, холодный, но не ледяной – такие дожди в Риме бывают в ноябре, когда небо опускается низко и кажется, что оно никогда не разойдётся.

Гай открыл глаза. За окном серело небо – скоро рассвет. Ливия спала, отвернувшись к стене.

Он смотрел на её спину, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, и думал о том, как всё изменилось. Где та женщина, что ждала его восемь лет? Где та, что плакала, увидев его раненым? Где та, что писала письма на Рейн?

Корнелия уже два года как замужем в Лукании. Пишет редко, сухо, казённо. Марк на Рейне, там, где когда-то воевал отец. Пишет ещё реже, а когда пишет – только о службе.

А Ливия… Ливия стала чужой. Может, она устала ждать. Может, разлюбила. Может, просто привыкла жить без него, пока он воевал, и теперь не знает, как жить с ним.

Гай не знал. И не узнает уже никогда.

Он повернулся на другой бок и закрыл глаза. Спать осталось недолго. Утром – сенат, налоги, пустые разговоры. Вечером – опять эта кровать, эта спина, эта тишина.

Он знал, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда.

Та же ночь. Комната Альбины.

Она не спала. Лежала на жёсткой соломе, сжимая медвежий коготь, и смотрела в потолок, где тоже плясали тени – отсветы того же светильника из коридора. В комнате пахло сыростью, потом и ещё чем-то чужим, что она не могла определить.

Она думала о том, что в этом доме все несчастны. Хозяйка – злая и холодная, хозяин – хромой и молчаливый, рабы – запуганные и усталые. Даже стены здесь пахнут тоской.

А она здесь чужая. И должна как-то выжить среди всего этого.

– Лесные боги, – прошептала она одними губами. – Вы здесь? Вы видите меня? Я не знаю, что делать. Я не знаю, кому верить. Помогите.

За стеной ухнул филин. Или показалось.

Альбина улыбнулась в темноте – первый раз за этот день. Филин был оттуда, из леса. Значит, лесные боги всё-таки слышат её.

Она закрыла глаза и приказала себе спать. Завтра – новый день. Завтра она снова пойдёт к Ливии, будет красить седые волосы, слушать её приказы и улыбаться про себя. И ждать. Всегда ждать.

Глава 7

Рим. Дом Гая Корнелия Сцевы. Четыре года назад.

Осень в тот год выдалась дождливая. Гай сидел в таблине при свете масляного светильника, перебирая счета, и мрачнел с каждой цифрой. Перед ним лежали восковые таблички, исписанные аккуратным почерком Ливии – она вела хозяйство, она считала каждую монету. Доходы: пенсия ветерана – тысяча двести сестерциев в год, аренда с маленького поместья, оставшегося от дяди, – еще тысяч пять-шесть, если год урожайный. Расходы: лекарства, еда, одежда для детей, налоги, жертвоприношения, починка крыши, которая текла уже вторую осень.

Он отложил табличку и посмотрел в окно. Дождь барабанил по черепице, вода стекала в имплювий, и этот звук был привычным, почти убаюкивающим. Ливия уже легла, дети спали. В доме было тихо, только где-то во дворе перекликались рабы.

Тридцать один год. Он ещё молод, но нога… нога болела постоянно. Та самая, раздробленная германским бревном два года назад. Лекари говорили: кость срослась криво, теперь уже навсегда. Ходить будешь, но хромать будешь тоже навсегда. И боль останется навсегда. Привыкай.

Он привыкал. Плохо, мучительно, но привыкал. Как привыкают к боли, которая не уйдёт, – делают её частью себя, перестают замечать, пока она не напомнит.

– Флавий, – позвал он.

Старый слуга вошёл бесшумно, как тень. Флавий служил в доме ещё при дяде, помнил Гая мальчишкой. Теперь он помогал по хозяйству, и Гай был ему благодарен больше, чем мог выразить.

– Приготовь письмо, – сказал Гай. – В Кампанию. Манию Ацилию. Напишу сам.

Флавий кивнул и вышел. Гай взял стиль, помедлил, потом начал выводить буквы на воске. Писал коротко, по-солдатски: о том, что жив, что нога не заживает, что деньги кончаются. Просил принять – как старый солдат просит старого командира. Не о работе – о разговоре. О том, что дальше делать.

Ацилий был его командиром восемь лет. Он должен был знать.

Кампания. Поместье Ацилия. Неделя спустя.

Дорога от Рима до Кампании заняла три дня. Гай трясся в нанятой повозке, проклиная каждую кочку. Нога, замотанная в тряпки, лежала на соломе, и каждое сотрясение отзывалось тупой, ноющей болью. Он смотрел на проплывающие мимо холмы, виноградники, оливковые рощи и думал о том, что когда-то он проезжал эти места верхом, молодым центурионом, полным сил. Теперь он ехал лёжа, как больной или старик.

Поместье Ацилия открылось за поворотом дороги неожиданно – словно выплыло из зелени холмов. Виноградники спускались по склонам правильными рядами, меж ними белели известковые дорожки. Дальше темнели оливковые рощи, а на вершине холма, господствуя над окрестностями, стояла вилла – не огромная, но основательная, с толстыми каменными стенами и башенками по углам. Видно было, что строили её люди, понимающие толк в защите.

Гай расплатился с возницей и медленно, опираясь на трость, побрёл вверх по дороге. Нога болела, но он старался не хромать слишком заметно. Перед Ацилием нельзя было показывать слабость.

Вилла встретила его запахом свежего хлеба, конюшни и ещё чем-то неуловимым – покоем, что ли. Двор был выметен, рабы сновали по делам, не суетясь, но деловито. У ворот стоял привратник – старый ветеран, судя по осанке и шраму на лице, в грубой шерстяной тунике, какие носят рабы, но смотрел он прямо, без подобострастия.