Пепел на мраморе

А сенатор этот… Гай Корнелий Сцева. Наверное, толстый и важный, в белой тоге. Таким и на глаза лучше не попадаться. Ну да ладно, не её ума дело.

За стеной ухнул филин. Альбина повернулась на бок, прикрыла глаза. Завтра первый день у госпожи. Надо выжить. Надо учиться. Надо стать нужной.

Мысли потекли медленнее, путаясь, и наконец она провалилась в сон. Медвежий коготь на шее холодил кожу – как всегда. Она заснула, сжимая его в кулаке.

Глава 3 Дом сенатора Гая Корнелия Сцевы. День второй. Раннее утро

За час до рассвета, когда небо за окном ещё не начало светлеть, Альбина уже не спала.

Она лежала на соломе, глядя в потолок, и ждала. У них в роду было принято вставать затемно – встречать солнце, пока оно набирает силу. Мать говорила: кто спит, когда мир просыпается, тот полжизни проспит. Альбина не знала, сколько жизней ей осталось, но просыпать не хотела ни одной. Здесь, в Риме, другие обычаи, но привычка осталась.

Хлоя спала рядом, подложив ладонь под щёку, посапывала. Мериам храпела в углу, укрывшись с головой. Альбина поднялась – ступала по соломе мягко, как учила мать: лишний шум ни к чему ни в лесу, ни в чужом доме.

Сандалии надела уже у двери. Медвежий коготь на шее привычно коснулся ключицы. Она погладила его пальцами и выскользнула за дверь.

В коридоре было холодно. Каменный пол студил босые ступни даже сквозь подошвы сандалий. Альбина прошла по тёмному переходу, мимо кладовых, мимо лестницы, ведущей наверх, и остановилась у двери в маленькую комнатку, которую ей показали вчера – нечто вроде предбанника перед спальней господ.

Здесь хранились все Ливиины принадлежности для волос и лица. Она толкнула дверь – та подалась легко, петли не скрипнули. Внутри было темно, пахло пылью, травами и ещё чем-то сладковатым. Альбина зажгла маленький светильник, чиркнув кремнем. Когда пламя разгорелось, она подняла его повыше и огляделась. Комнатка была маленькая, шагов пять в длину и четыре в ширину. Вдоль стен тянулись полки, заставленные баночками, флаконами, коробочками, гребнями, щётками, лентами. В углу стоял сундук с тряпками, на стене висело мутное бронзовое зеркало.

Она работала медленно, сосредоточенно, запоминая каждую мелочь. Где что лежит, чем пахнет, какой на ощупь. В лесу её учили: знаешь своё оружие – выживешь. Здесь оружием были гребни и мази.

За этим занятием её и застал рассвет. Серый, неверный свет пробился сквозь маленькое окошко под потолком, лёг на каменный пол косой полосой. В этой полосе заплясали пылинки.

Альбина подняла голову, посмотрела на свет. Потушила светильник – незачем жечь масло попусту. Собрала в подол несколько баночек и вышла в коридор.

На верхней ступеньке было светлее. Утреннее солнце заливало это место мягким, ровным светом. Она присела, разложила баночки рядом и продолжила.

Она сидела на верхней ступеньке, спиной к перистилю, и перебирала баночки. Свет с каждой минутой становился ярче, золотистее.

Шаги услышала поздно – трость стукнула совсем рядом. Обернулась.

Гай стоял в двух шагах, опираясь на трость, и смотрел на неё.

– Ты чего тут сидишь? – спросил он.

– Смотрю, господин. Снадобья госпожи.

– И что поняла?

– Это покупное. Можно смешать иначе, чтобы дольше хватало.

Гай хмыкнул, хотел спросить ещё что-то, но передумал.

– Ступай, – сказал он. – И если кто спросит – ты меня здесь не видела.

Она поклонилась и пошла к комнатке.

У двери остановилась, прислушалась. Трость стучала уже далеко, в глубине дома. Она нахмурилась. В лесу её учили слышать каждый шорох – зверь не подкрадётся, если уши держать востро. А этот подошёл почти бесшумно. Для хромого – слишком тихо.

Он не старый, хоть и ходит с палкой. Лицо обветренное, но не дряблое. Широкие плечи, спина прямая – военная выправка, даже когда стоит, опираясь на трость. Видно, что сильный. Руки, которыми он трость сжимал, – в мозолях, не от палки, от меча. Такие руки она помнила у отцовых воинов. Они не спрашивали, они делали.

И фраза эта – «ты меня здесь не видела». От жены прячется? Или просто не любит, чтобы о нём болтали? Она таких встречала: молчаливые, замкнутые, но не злые. С ними проще – не тронут, если не лезть.

Альбина пожала плечами и скользнула за дверь. Не её дело. Главное – запомнить, что этот господин ходит тихо и лишнего говорить о нём не надо.

…Она нахмурилась и скользнула за дверь.

За дверью послышались шаги, потом голос Хлои… – Вставай, госпожа уже встала. Велит приходить.

Альбина поднялась, поправила тунику, взяла гребни. У двери перевела дух, опустила глаза и вышла в коридор.

Комната Ливии. Тот же день

Альбина стояла у столика, опустив глаза, и ждала. Пахло духами, застоявшимся воздухом и ещё чем-то кисловатым – может, страхом, может, тоской.

Ложе скрипнуло. Ливия заворочалась, вздохнула, потом села на постели. Поправила спутанные волосы, оглядела комнату мутным со сна взглядом. Увидела Альбину у столика – и поморщилась, будто лимон разжевала.

– Ты чего встала как статуя? Подойди.

Альбина подошла. Опустилась на колени у столика, где лежали гребни и баночки. Ждала.

Ливия взяла гребень, провела им по волосам раз, другой, третий. Потом замерла, глядя на Альбину в зеркало.

– Ну? Чего ждёшь?

Альбина не поняла вопроса. Стояла, опустив глаза, ждала.

– Расчёсывать будешь? Или мне самой? – Ливия усмехнулась. – Ты чего, никогда волос не чесала?

Альбина шагнула ближе, взяла прядь, провела по ней пальцами – от корней до самых кончиков, мягко, не торопясь. У них дома начинали всегда с этого – сперва руками, успокоить волосы, будто разбудить их.

– Ты что делаешь? – Ливия отдёрнула голову, уставилась на неё. – Ты руками? Как звери в лесу? Возьми гребень, дура!

Альбина замерла, она на мгновение задержала взгляд на гребне, прежде чем взять.

Дома мать учила: сперва руками, потом гребнем. И гребень должен быть свой, чужой брать нельзя – сглазит. Но здесь всё иначе. Здесь она не мать, не старшая, не своя. Здесь она рабыня. А рабыня не учит госпожу.

Она провела гребнем по волосам, старательно, мягко, чтобы не дёргать, не царапать.

Расчёсывание заняло не больше 5 минут. Ливия откинулась на подушки, прикрыла глаза.

– Красить умеешь?

– Научусь, госпожа.

– Сегодня будешь красить. Вера уехала, а у меня корни отросли. Вон, – она ткнула пальцем в висок, где пробивалась седина. – Видишь?

– Вижу, госпожа.

– И что скажешь?

Альбина помолчала. Хотела сказать, что в её земле седину не красят, что это дар богов, знак мудрости.

– Краска должна быть свежей, госпожа, – сказала она осторожно. – И наносить надо быстро, чтоб ровно легла. Я видела в твоей комнатке тёмную жидкость, пахнет уксусом.

Ливия удивлённо подняла бровь:

– Уже разобралась?

– Я смотрела утром, госпожа. Пока вы спали. Хотела знать, что у вас есть, чтоб не ошибиться.

Ливия посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах её мелькнуло что-то – уважение? опасение? Она не привыкла, чтобы рабы думали. Тем более – рано утром, тем более – о её вещах.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Делай.

Альбина взяла баночку с тёмной жидкостью, обмакнула кисточку. Ливия подставила висок, но продолжала говорить, глядя в зеркало:

– Лезет, проклятая. С каждым годом всё больше. Гален, слышала, говорил, что седина – это плесень, гниль какая-то. От недостатка тепла, мол, внутри. – Она усмехнулась горько. – Выходит, я внутри гнию, пока живу.

Альбина молчала, осторожно нанося краску на седые корни. Про Галена она не знала, но про себя подумала: у нас в лесу седина – мудрость, почёт. А здесь – плесень. Странные люди.

– Варвары, говорят, седину не красят, – продолжила Ливия, покосившись на неё. – Ходят с белыми космами, как старухи, и ничего. Но мы-то римлянки. У нас по-другому. У нас седина – позор.

Она замолчала, и Альбина слышала только своё дыхание да тихое потрескивание светильника.

Альбина смыла краску тёплой водой, промокнула волосы тряпкой. Седина исчезла, волосы у виска стали чёрными, как смоль, вровень с остальными. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела моложе, чем была. Но глаза её оставались старыми – усталыми, пустыми.

– Заплети, – велела Ливия. – Как умеешь. Вера заплетала туго, мне не нравилось. Попробуй иначе.

Альбина взяла гребень, начала расчёсывать. Потом заплела косу – не туго, свободно, как сама носила когда-то. Закрепила лентой – выбрала тёмно-синюю, под цвет глаз госпожи.

Ливия посмотрела в зеркало. Долго. Повернула голову так и этак. Потом кивнула:

– Хорошо. Завтра в то же время. И красить будешь каждый день. Если увижу хоть один седой волос – в имение. А волосы остригу и продам цирюльнику на парики. Поняла?

Альбина похолодела, но лицо держала.

– Поняла, госпожа.

– Иди.

Дверь за ней закрылась. Альбина выдохнула и пошла по коридору к лестнице. Шла медленно, перебирая в голове утренний разговор.

Ливия боится. Боится старости. Боится так сильно, что готова сослать рабыню из-за одного седого волоса. Вера десять лет служила – и в имение. Страх это всегда слабость.

Она вспомнила, как ловко сегодня всё сделала, как Ливия в конце смягчилась, даже похвалила косу. Первый день прошёл удачно. Госпожа ею довольна.

Волосы острижёт, если что, – не шутила. Но пока довольна. Значит, надо делать так, чтобы всегда была довольна. Надо научиться красить лучше всех. Надо стать нужной. Тогда не прогонят.

Про Гая подумала мельком, краем сознания. Хромой, тихий, от жены прячется. Не её дело.

Она спустилась в полуподвал и толкнула дверь в комнату. Хлоя и Мериам сидели на нарах.

– Ну как? – Хлоя подалась вперёд, глаза её горели любопытством. – Рассказывай! Кричала? Волосы целы?

Альбина усмехнулась про себя. Слишком быстро Хлоя с вопросами. Может, просто любопытная, а может, и из тех, кто за лишнее слово госпоже донесёт – кто знает. В таком доме лучше не рисковать.

– Госпожа добрая, – сказала она ровно. – Всё хорошо.

Хлоя разочарованно откинулась назад. Мериам, сидевшая в углу, хмыкнула – то ли одобрительно, то ли насмешливо. Альбина поймала её взгляд и отвела глаза.

Правильно сделала, что не распустила язык. Здесь каждый сам за себя.

Она легла на солому, глядя в потолок. Первый день у госпожи прошёл. Она жива. Она справилась. Завтра будет новый день.

Я выживу. Я справлюсь.

Глава 4. Форум. Пару дней спустя

Солнце стояло уже высоко, когда Хлоя и Мериам собрались за водой. Альбина, услышав их сборы, поднялась следом.

– Ты куда? – удивилась Хлоя. – Госпожа же отпустила до полудня.

– Помогу вам, вместе больше воды принесём, – ответила Альбина. – Заодно и город посмотрю.

Хлоя удивилась, но возражать не стала. Мериам только хмыкнула – мол, дело хозяйское. Они вышли на улицу.

Рим при свете дня оказался шумным, пёстрым, пропахшим тысячью запахов. Люди сновали туда-сюда, повозки грохотали по камням, торговцы зазывали покупателей. Альбина вертела головой, стараясь запомнить дорогу, но улицы петляли, дома были похожи один на другой.

Фонтан Ютурны оказался местом людным – вокруг него, как вокруг деревенского колодца, собирались все: рабы с кувшинами, торговцы, праздные зеваки. Пока ждали очереди, Альбина слушала обрывки разговоров, примечала, кто с кем переглядывается.

Хлоя, как всегда, тараторила без умолку, но Альбина слушала её вполуха – уши были заняты другим.

У фонтана уже толпились рабы с кувшинами. Ждали очереди, переговаривались, пересмеивались. Вода журчала, лилась через край, разбегалась по камням грязными ручейками.

– Слышали новость? – спросил молодой раб в короткой тунике, подмигивая. – У сенатора Красса рабыня тройню родила. И все трое – вылитые Крассы.

– Это как? – не понял кто-то.

– А вот так: лысые, толстые и орут так, что на форуме слышно. Хозяин, говорят, сам приходил смотреть и только крякал от удовольствия.

– Так это ж от него, что ли? – хихикнул другой.

– А от кого же? Он, другим не доверяет

Толпа заржала.

– А жена-то как? – спросил кто-то сквозь смех.

– А что жена? – молодой раб развёл руками. – Теперь пусть смотрит, как вокруг неё три маленьких Красса бегают. Хорош сенатор!

– Да уж, – покачал головой пожилой раб. – Теперь у него дома не соскучишься.

Все засмеялись, и разговор перекинулся на другие темы.

Остановились в тени портика перекусить прихваченным хлебом. Хлоя жевала и болтала без умолку – казалось, она может говорить даже с полным ртом.

– А у нашего хозяина, сын на Рейне, – выпалила она, прожевав. – Марк. Восемнадцать лет, второй год в легионах. Госпожа волнуется, места себе не находит. Писем давно нет – то ли дороги развезло, то ли германцы перехватили.

Альбина перестала жевать. Рейн. Сын хозяина. Это уже не пустая болтовня.

– А я слышала, – продолжала Хлоя, понизив голос, хотя вокруг никого не было, – что на Рейне опять неспокойно. Германцы лезут, легионы дерутся. Одного знакомого раба с Палатина взяли – у него брат там служит, так пишет, что хуже некуда.

– Болтают много, – оборвала Мериам, не поднимая глаз. – А ты поменьше слушай, поменьше языком трепли.

Хлоя обиженно замолкла, но ненадолго.

Альбина снова принялась жевать, но мысли уже крутились вокруг услышанного. Рейн, германцы, сын хозяина.

Рядом, у храма Сатурна, двое преторианцев грелись у жаровни и переговаривались. Альбина прислушалась:

– Слышал новость? Говорят, старик в Салоне собирается в Рим.

– Диоклетиан? Зачем?

– Не знаю. Может, капусту свою продавать, – хохотнул молодой.

– Не шути так. У старика везде уши. Пока он жив, никто в Риме настоящим хозяином не буде

Альбина отошла от Хлои и Мериам шагов на двести – туда, где в центре площади возвышался фонтан со статуей. Вода стекала по каменным листьям, и хотелось рассмотреть поближе.

У края фонтана две рабыни набирали воду. Одна молоденькая, с круглым лицом, другая постарше, с острым носом и быстрыми глазами.

Молоденькая оглянулась по сторонам и подалась ближе к старшей:

– Слышала? У Корнелиев новая рабыня. Светловолосая, красивая. И девственница, говорят.

– Ну и что? – пожала плечами старшая.

– Так хозяйка специально такую искала. – Молоденькая хихикнула, прикрывая рот ладошкой. – Говорят, чтобы хозяину приятно было. А ещё говорят, она ровесница их дочери, той, что замуж выдали.

– А, Корнелию, – старшая понимающе кивнула. – Помню. Тихая была. Жалко её.

– А что с ней?

Старшая понизила голос:

– Муж у неё зверь. Бьёт. А отец ничего сделать не может. Денег нет, влияния нет.

– А новая чем поможет?

– А ничем. Просто молодая – и всё. Может, утешение какое.

Молоденькая вздохнула:

– Странные эти господа. У них всё не как у людей.

Альбина слушала, не поворачивая головы, разглядывая статую. Значит, про неё уже судачат. И про дочь эту… Корнелию. Муж бьёт, отец бессилен.

Может, и правда меня под хозяина купили? – мелькнуло в голове. Она вспомнила утреннюю встречу в перистиле: короткие вопросы, спокойный взгляд, никакой похоти. Нет, за полгода в плену она научилась отличать голодные глаза от равнодушных. Нет, этот смотрел иначе… Или ей только казалось. Да и госпожа с рабыней делить ничего не станет – слишком горда. Значит, тут что-то другое.

Она покосилась на Хлою. Да уж, сплетни от неё разлетаются с удивительной скоростью.

Альбина усмехнулась про себя и двинулась обратно.

У фонтана уже собралась пёстрая толпа. Рабы с кувшинами переругивались за место у воды, торговка с корзиной яблок зазывала покупателей, двое праздных зевак в поношенных тогах грелись на солнце и травили байки. Кто-то чистил рыбу прямо на камнях, ругаясь с прохожими, чтобы не наступили в требуху.

– Вы слышали? – заговорила женщина в чистой тунике, но без украшений – видно, свободная, но небогатая. Глаза у неё горели тем особенным огнём, с каким разносят самые страшные новости. – Про виллу Сервилия?

Несколько человек обернулись. Торговка перестала зазывать, прислушалась.

– А что там? – лениво спросил один из зевак, но в глазах уже зажглось любопытство.

– Говорят, гости туда по ночам приезжают. Важные. С закрытыми лицами, чтобы никто не видел. – Женщина понизила голос, но так, что слышно было всем вокруг. – И не просто вино пьют. Там… над рабами измываются. Молодыми. До смерти доводят.

– Да ну врать-то, – фыркнул ремесленник, вытирая руки о тунику.

– А вот и не вру! – обиделась женщина. – Мне свояк рассказывал, он у писца в сенате служит. Говорит, оттуда рабов вывозят… ну, вы понимаете, в каком виде. А на заднем дворе, говорят, целое кладбище. Тайное. Закопаны так, чтобы никто не нашёл.

Толпа загудела. Кто-то переглядывался, кто-то отводил глаза. Кто-то мелко перекрестился по-римски, бормоча защитную молитву.

– А хозяин? – спросил кто-то.

– А что хозяин? – женщина развела руками. – Говорят, у него письма хранятся. От тех самых гостей. Своеручно писанные. И если эти письма наружу выйдут…

– То что?

– То многим не поздоровится. Очень многим. Там такие люди бывают, что и представить страшно.

Толпа затихла, потом снова загудела – зашептались, заоглядывались. Сплетня уже ползла дальше, обрастая новыми подробностями, переходя из уст в уста, как чума.

Альбина стояла в стороне, дожидаясь, пока Хлоя и Мериам наберут воду. Слушала, не поворачивая головы. Имя запомнилось: Сервилий. И про письма тоже. В Риме, видно, бумага дороже крови стоит. Альбина поймала себя на мысли, что в её лесу кровь была просто кровью. А здесь она превращалась в буквы, в доносы, в смерть. Странный город.

У фонтана, где толпился народ, особенно шумно стало возле компании подвыпивших мужчин. Они сидели прямо на каменных ступенях, передавая по кругу глиняную кружку с дешёвым вином. Один из них, толстый, с красным носом, перекрывая гомон, заорал:

– Эй, а вы слышали, что у сенатора Сервилия на вилле творилось?

Несколько человек обернулись, придвинулись ближе.

– А что творилось? – заинтересовались вокруг.

– Говорят, такие оргии там были – жуть! Мальчики, девочки, всё самое юное. И не просто оргии, а жертвоприношения!

– Да ну врать-то! – засомневался кто-то.

– Истинный бог! – толстяк стукнул себя кулаком в грудь. – Мой свояк в преторианцах служит, он при обыске был. Говорит, алтарь нашли. С чёрными пятнами.

– А кровь? – выдохнули из толпы.

– И кровь. И кости. Мелкие кости.

– Детские? – ахнула женщина с корзиной.

– А чьи ж ещё.

На мгновение все затихли, а потом толпа взорвалась гулом. Кто-то крестился, кто-то плевал через плечо, кто-то яростно спорил.

– И что теперь? – выкрикнул молодой парень.

– А ничего. Хозяин-то повесился в камере. Самоубийство, говорят.

– Самоубийство? Как же, сам он повесился, держи карман шире! – хмыкнул толстяк.

– А ты не шуми, – осадил его сосед, оглядываясь. – Такие дела тихо делаются.

– И кто ж его?

– А кто ж знает. Те, кому надо.

– Тьфу, пропади всё пропадом, – кто-то сплюнул на камни. – Наливайте лучше.

Кружка с вином снова пошла по кругу, но разговоры ещё долго не стихали.

Когда они проходили мимо храма Весты, толпа вдруг расступилась. Альбина подняла глаза – по ступеням медленно шли весталки в белых одеждах, смотрели прямо перед собой, не глядя по сторонам. Люди замирали, уступая дорогу, как вода расступается перед кораблём.

У храма, греясь на солнышке, сидели старики. Один, с морщинистым лицом и мутными глазами, что-то втолковывал соседу:

– Я тебе говорю, это неспроста. Огонь погас. Пусть на миг, но погас. А это знамение.

– Да может, ветер просто, – отмахивался тот.

– Ветер, ветер… – старик сплюнул. – Молодой ты ещё, ветра от знамений не отличаешь. Я при Нероне помню, тоже огонь тух, а через год Нерона не стало. К смене это, всегда к смене.

– Нерона убили, – возразил кто-то из толпы.

– А огонь предупредил. Вот и сейчас предупредит. К войне, к мору, а то и к императору новому.

Обратный путь лежал через Субуру – самую шумную, грязную и пёструю улицу Рима. Здесь всё перемешалось: таверны, лупанарии, мастерские. Из открытых дверей доносился женский смех и звон бубна.

У входа в лупанарий стояла толстая матрона в ярко-рыжем парике, зазывала прохожих:

– Заходи, красавчик! У нас сегодня новенькие! Гречанки, сириянки, одна даже из Британии! Рыжая, как лисица!

– А девственницы есть? – крикнул кто-то из толпы.

– Есть, есть! – заверещала матрона. – Дорого только!

– Врёшь ты всё, – отмахнулся прохожий. – Откуда у тебя девственницы?

– А ты зайди, проверь!

Толпа заржала. Альбина прошла мимо, стараясь не отставать от Хлои с Мериам. Она не обернулась. Но краем глаза заметила рыжий парик матроны – такой же яркий, как осенние листья дома, в лесу. Только там листья падали сами. А здесь их носили на голове те, кто продавал других.

Глава 5

Рим. Храм Цереры на Авентине. три дня до покупки Альбины. Закат.

Храм стоял в стороне от шумных улиц, на пологом склоне Авентина, откуда открывался вид на Тибр и Заречье. Небольшой, не из мрамора – из старого травертина, потемневшего от времени и дождей. Колонны облупились, краска на фризе облезла, и только грубо вырезанные изображения колосьев и маков напоминали, кому этот храм посвящён.

Церера. Богиня плодородия, хлеба, материнства. И тайн.

Ливия поднималась по ступеням медленно, одна. Служанку оставила внизу, у фонтана – велела ждать и ни с кем не разговаривать. Ей не нужны были свидетели. Никто не должен знать, зачем она сюда пришла.

В храме было сумрачно и прохладно. Пахло старой пылью, ладаном и ещё чем-то сладковатым – можжевельником, что ли. Масляные светильники горели тускло, и тени плясали на стенах, делая вырезанные фигуры богов почти живыми. Где-то капала вода – мерно, монотонно, как отсчёт времени.

Ливия прошла вглубь, туда, где за тяжёлой занавесью скрывалось внутреннее святилище. Отодвинула ткань – та была грубой, колючей, пахла пылью и тленом. За ней открылось небольшое помещение без окон, освещённое только одной масляной лампой, стоявшей на каменном алтаре.

Там, на циновке, поджав под себя ноги, сидела женщина.

Жрица была стара – так стара, что возраст её невозможно было угадать. Морщины избороздили лицо, как русла пересохших рек, глаза выцвели до бледно-голубого, почти белого цвета. Кожа на руках обвисла, покрытая пигментными пятнами, но пальцы были длинными, гибкими, с идеально чистыми ногтями, такими руками не грязь копают, а судьбы перебирают – странно для такой старухи. На голове – грубый шерстяной плат, на шее – ожерелье из высушенных желудей и маленьких тыкв-горлянок, на запястьях – медные браслеты с выцарапанными знаками. Пахло от неё землёй, травами и ещё чем-то древним, что не имело названия.

Ливия замерла на пороге. Женщина не открывала глаз, но, казалось, видела её сквозь веки.

– Подойди, – сказала жрица. Голос у неё был низкий, хриплый, но в нём чувствовалась сила, которой не ожидаешь от такой старухи. – Садись.

Ливия опустилась на циновку напротив. Та была тонкой, почти стёртой, и каменный пол холодил сквозь неё.

– Ты знаешь, зачем я пришла? – спросила Ливия.

– Знаю. – Жрица открыла глаза и посмотрела на неё в упор. Взгляд был странным – неживым и в то же время пронизывающим, будто она видела не лицо, а душу. – Твоя дочь страдает.

Ливия вздрогнула.

– Откуда…

– Оттуда, – перебила жрица. – Здесь всё видно. Все боли, все страхи, все надежды. Они приходят сюда с каждым, кто переступает порог. Я чувствую их. Твоя дочь далеко, но её боль я чувствую тоже.

Ливия молчала. В горле стоял ком.

– Муж бьёт её, – продолжала жрица. – Унижает. Изменяет. А она терпит, потому что так надо, потому что мать сказала терпеть, потому что брак – это навсегда. – Она усмехнулась, и усмешка эта была страшнее любого крика. – Глупая. Все они глупые. И ты глупая, раз пришла.

– Я хочу ей помочь, – выдохнула Ливия.

– Знаю. Поэтому ты здесь.

Жрица замолчала. Потянулась к жаровне, стоявшей рядом, бросила в неё щепотку сухих трав из мешочка, висевшего у пояса. Травы зашипели, задымились, и в воздухе поплыл горьковато-сладкий дым. Ливия закашлялась, но жрица даже не поморщилась.

– Боги бессильны, – сказала она, глядя в огонь. – Если не знают, о чём просить. Им нужен знак. Жертва. Не бычья кровь и не горсть зерна – настоящая жертва. Чистая.

– Какая? – голос Ливии дрогнул.

Жрица помолчала. Долго, очень долго. Пламя в жаровне плясало, бросая тени на её лицо, делая его то молодым, то древним, то страшным, то почти красивым.

– Нужна девственница, – сказала она наконец. – Молодая, чистая, не тронутая мужчиной. И волосы её – длинные, светлые, как спелая пшеница.