Пепел на мраморе

Альбина нахмурилась.

– Распяли? Как раба?

– Как преступника. – Флавий вздохнул. – Он взял на себя грехи мира. Умер за нас. Чтобы мы могли жить вечно.

– Жить вечно? – Альбина покачала головой. – Люди не живут вечно. Они умирают. Я видела.

– Телом – да. А душой – нет. – Флавий смотрел на неё с такой верой, что ей стало не по себе. – Душа идёт к Богу. Если верила. Если жила по правде.

Альбина молчала. У неё в голове не укладывалось. Боги в лесу не умирали. Они были всегда. Но они и не спасали. Они просто были. Им приносили жертвы, их просили о помощи, но они никогда не говорили с людьми. А этот Бог – говорил? Слышал?

– Можно посмотреть? – спросила она.

Флавий протянул свиток. Она взяла его осторожно, как что-то живое. Провела пальцем по буквам. Они были красивые, ровные, чужие.

– Я не умею читать, – сказала она тихо. – Но хочу научиться.

Флавий посмотрел на неё долгим взглядом.

– Зачем?

– Чтобы знать. – Она подняла глаза. – Всё знать. Я в лесу умела всё – травы, зверей, погоду. А здесь – буквы. Если я их не знаю, я слепая. Как крот под землёй.

Флавий усмехнулся – впервые за весь разговор. – Кроты, – сказал он, – роют ходы в темноте. А ты хочешь выйти на свет.

Помолчал. Потом кивнул.

– Я научу. Но тихо. Никому ни слова.

– Никому.

– И про это, – он показал на свиток, – тоже никому. Если узнают – нам обоим конец. Меня сожгут. Тебя… не знаю, что с тобой сделают. Но лучше не знать.

– Я поняла.

Флавий спрятал свиток обратно в тряпицу, завязал узлом.

– Приходи завтра в этот же час. Я буду здесь. И начнём. А пока… – он помолчал. – Ты подумай. Хочешь ли ты знать про Бога? Про Иисуса? Про то, зачем он умер?

– Подумаю, – сказала Альбина.

Она выскользнула из кладовой.

В коридоре она остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что нашла – друга, опасность, ключ к новой жизни? Но что-то подсказывало: это важно. Очень важно.

Она вспомнила слова Флавия: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Что это значит? Какой свет? Какая тьма?

Она не знала. Но хотела узнать.

Полдень. Таблин Гая.

Луций сидел в кресле напротив Гая, развалившись с таким видом, будто это его дом, его мебель и его вино. На нём была простая туника, без тоги – сегодня он пришёл по-дружески, без официальности. Ноги вытянул, руки закинул за голову, смотрел на хозяина с ленивой усмешкой.

Гай, напротив, сидел скрючившись, вытянув больную ногу на скамеечку, и больше напоминал старую ворону, чем сенатора. Небрит, волосы всклокочены, туника мятая – он вообще перестал следить за собой, когда Ливия перестала обращать на него внимание.

– Ты чего такой кислый? – спросил Луций, потягиваясь. – Нога?

– Нога.

– А я тебе говорил – купи массажистку. Гречанку. Есть у меня одна на примете. Пальцы – чудо. Она не то что ногу – душу разомнёт.

– Не нужна мне массажистка.

– Ну как знаешь. – Луций взял со стола яблоко, надкусил, заговорил с набитым ртом: – А ты слышал новость? В сенате опять скандал. Тот старик из пятого ряда, который вечно засыпает, на этот раз не просто заснул, а упал со скамьи и разбил голову. Прямо во время голосования.

– Жив?

– Жив, куда он денется. Такие живучие. Но смеху было – неделю рассказывать будут. – Луций хохотнул. – Представляешь: все голосуют, а он храпит, потом бабах – и под скамьёй. Храпеть не перестал.

Гай невольно усмехнулся:

– Ты бы ещё посмеялся над стариком.

– А над кем ещё смеяться? Над собой? – Луций откусил ещё яблока. – Скучно в Риме без юмора. Одни налоги, войны, интриги. А тут хоть развлечение.

Он жевал, глядя в потолок.

– Кстати, о войне. Слышал, на Рейне опять неспокойно?

Гай напрягся.

– Что слышал?

– Да то же, что и все. Германцы лезут, легионы держатся. Твой-то как там? Пишет?

– Пишет. Редко.

– Жив – и ладно. – Луций допил вино, поставил чашу на стол. – Ты не переживай. У него командир толковый, старый знакомый моего знакомого. Говорят, дело знает.

– Знакомый твоего знакомого, – усмехнулся Гай. – Это как?

– А вот так. У меня везде знакомые. – Луций подмигнул. – Хочешь, узнаю подробнее?

– Хочу.

– Узнаю. Только ты тогда завтра в сенате голосуй как надо.

– Как надо?

– Ну, как я скажу. – Луций улыбнулся. – Шучу. Голосуй как хочешь. Я тебе просто так узнаю. По дружбе.

Гай посмотрел на него долгим взглядом.

– Ты странный, Луций. То дружишь, то угрожаешь. То советуешь, то шутишь.

– Жизнь странная, Сцева. – Луций развёл руками. – Надо ко всему подходить с юмором. Иначе сдохнешь от тоски.

В этот момент дверь в таблин скрипнула. Вошла Альбина с подносом – вода, сыр, хлеб, маслины. Ливия велела подать гостю угощение.

Она двигалась бесшумно, опустив глаза, стараясь быть незаметной. Поставила поднос на край стола, поклонилась и уже хотела уйти.

– Ого, – сказал Луций, оживляясь. – А это кто такая?

Альбина замерла.

– Рабыня жены, – сухо ответил Гай.

– Рабыня жены, – повторил Луций. – А я её раньше не видел. Новая?

– Новая.

– Красивая. – Луций отложил яблоко, с интересом разглядывал Альбину. – Очень красивая. Где купили?

– На форуме.

– Дорого?

– Дорого.

– Ливия умеет выбирать. – Луций улыбнулся Альбине. – Ты откуда, красавица?

– Из-за Дуная, господин. Леса.

– Леса, – Луций покачал головой. – А в лесу, говорят, волки водятся. И ведьмы. Ты не ведьма?

– Не знаю, господин.

– Не знает она, – хохотнул Луций. – А глаза у тебя светлые. Такие глаза, говорят, сглазить могут. Смотри, Сцева, не сглазила бы твою жену.

Гай поморщился:

– Иди, Альба. Спасибо.

Альбина поклонилась и пошла к двери.

– Постой, – окликнул Луций. – Как тебя зовут?

– Альба, господин.

– Альба. Белая. Подходит. – Он повернулся к Гаю. – Слушай, продай её мне.

Гай замер.

– Что?

– Продай, говорю. Я хорошо заплачу. У меня как раз есть для неё местечко.

– Не продаётся.

– Почему? Жалко?

– Не моя. Женина.

– А, ну да, – Луций усмехнулся. – Ливия не продаст. Я её знаю. Но если что – ты имей в виду. А то украдут ещё.

– Кто украдёт?

– Да мало ли. – Луций снова взял яблоко. – Красивая девка, глаз положить не на что. А у тебя дом старый, рабов мало, охраны никакой. Я бы на твоём месте присмотрел.

Гай промолчал.

Альбина выскользнула за дверь. В коридоре она прижалась к стене и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

Луций. Его глаза. Его улыбка. Его слова: «продай», «украдут». Она поняла вдруг, что этот человек опаснее Ливии. Гораздо опаснее.

Она пошла прочь, стараясь не бежать.

Ночь. Комната Альбины.

Она лежала на соломе, сжимая медвежий коготь, и смотрела в потолок. Рядом, за тонкой стенкой, спали Хлоя и Мериам. В доме было тихо, только дождь шумел за окном да где-то во дворе лаяла собака.

Она думала о сегодняшнем дне.

Флавий. Его свиток. Его Бог, который умер и воскрес. Она не понимала этого, но что-то в его глазах, в его голосе заставляло верить. Завтра она придёт к нему, и он научит её читать. Чтобы она могла сама узнать, что там написано. Чтобы понять, почему старик плакал над этими буквами.

Луций. Его взгляд, его улыбка, его слова про «украдут». Она чувствовала опасность кожей. Такие люди не просто опасны – они смертельны. И он смотрел на Гая так, будто тот был не другом, а… игрушкой. С которой можно поиграть, а потом выбросить.

Гай. Его усталые глаза, его голос, когда он сказал: «Не продаётся». Он защитил её? Или просто не хотел спора с женой? Она не знала. Но что-то в ней цеплялось за него, как за единственную твёрдую точку в этом доме. Он был хромой, старый, усталый, но в нём не было той пустоты, которая чувствовалась в Луции. В нём была боль. А боль – это по-человечески.

Она коснулась медвежьего когтя.

– Лесные боги, – прошептала она. – Вы здесь? Вы видите меня? Я не знаю, что делать. Я не знаю, кому верить. Флавий верит в своего Бога. Гай… я не знаю, во что верит Гай. Луций верит только в себя. А я? Во что верю я?

Ответа не было. Только дождь шумел за стеной.

Она думала о завтрашнем дне. О Флавии, о буквах, о свитке. О том, что если она научится читать, то сможет узнать то, что скрыто. Сможет понимать разговоры, письма, приказы. Сможет стать сильнее.

А сильным в этом мире нужно быть. Иначе сожрут. Иначе Луций улыбнётся и скажет: «Украдут», – и никто не защитит.

Она сжала коготь так сильно, что он впился в ладонь.

– Я выживу, – прошептала она. – Я справлюсь. Я научусь. Я стану сильной. И тогда… тогда посмотрим, кто кого.

Она закрыла глаза и приказала себе спать. Завтра – новый день. Завтра она снова пойдёт к Ливии, будет красить седые волосы, слушать её приказы и улыбаться про себя. А потом – к Флавию. Учиться читать.

Впервые за долгое время у неё появилась цель.

Глава 9

Рим. Храм Цереры на Авентине. Вторая неделя Альбины в доме.

Утро было серым, тяжёлым, но без дождя – редкий подарок поздней осени. Туман поднимался от Тибра, стелился по узким улочкам, оседал на камнях мелкой противной изморосью, делая их скользкими и холодными. Воздух был влажным, тяжёлым, но не морозным – обычная римская осень. Город ещё спал, только редкие рабы спешили по делам, кутаясь в драные плащи.

Альбина проснулась затемно, как всегда, но вместо того чтобы идти в комнатку с баночками, получила приказ: одеться в чистое, накинуть тёмный плащ с капюшоном и ждать у чёрного хода.

Ливия не объяснила зачем. Альбина не спрашивала. За неделю в доме она усвоила: вопросы здесь не любят. Особенно от рабов.

Она стояла у двери, кутаясь в грубую шерсть, и смотрела, как небо на востоке медленно наливается светом – бледным, болезненным, осенним. Пахло сыростью, прелыми листьями и дымом – где-то во дворе уже жгли костёр, готовя завтрак для господ. Голуби ворковали под крышей, перекликались с воробьями. Обычное утро. Но что-то в воздухе висело – напряжение, предчувствие, от которого холодело внутри.

Ливия вышла через полчаса. На ней был такой же тёмный плащ из грубой шерсти, закрывающий лицо почти до самых глаз, – госпожа явно не хотела, чтобы её узнали. Она окинула Альбину быстрым взглядом, проверяя, всё ли в порядке, кивнула и пошла вперёд, не оборачиваясь.

Альбина последовала за ней.

Они шли молча. Узкими переулками, мимо спящих домов с запертыми ставнями, мимо редких прохожих, которые так же торопливо скользили в сером утреннем свете. Город просыпался медленно, нехотя, как больной после тяжёлой ночи. Пахло хлебом из пекарен, кислым вином из таверн, лошадиным навозом – привычным, ежедневным, римским.

Чем выше они поднимались на Авентин, тем тише становилось, тем реже встречались прохожие. Здесь жили небогато, но чинно – ремесленники, мелкие торговцы, вольноотпущенники. Дома жались друг к другу, как испуганные овцы, кое-где стены были расписаны выцветшими фресками, изображающими богов и героев.

Храм Цереры стоял на самом склоне, в стороне от жилых домов, окружённый старыми кипарисами. Небольшой, из потемневшего туфа, с облупившимися колоннами и выщербленными ступенями, он не производил впечатления величия – скорее заброшенности, древности, тайны. Казалось, само время обошло его стороной, оставив дряхлеть в одиночестве. Мох покрывал каменные плиты, в трещинах росла трава, и всё это вместе создавало ощущение, что храм не принадлежит этому миру – он словно пришёл из другой эпохи, когда боги ещё ходили по земле.

Церера. Альбина слышала это имя – богиня плодородия, хлеба, материнства. В лесу у неё были свои боги, другие. Но здесь, в Риме, богов было много, и все они требовали жертв, молитв, внимания.

Ливия поднималась по ступеням медленно, с благоговением, почти со страхом. Альбина шла за ней, стараясь ступать бесшумно.

У входа их встретила жрица. Старая, очень старая женщина в грубом шерстяном платье, с седыми космами, выбивающимися из-под платка, и глазами, которые смотрели так, будто видели собеседника насквозь. Лицо её было изрезано морщинами, как старая потрескавшаяся земля, кожа обвисла на щеках, но в осанке чувствовалась сила, не сломленная годами. На шее у неё висело ожерелье из высушенных желудей и маленьких тыкв-горлянок – странное, почти пугающее украшение, от которого веяло чем-то древним, доримским.

– Пришла, – сказала она, глядя на Ливию. Голос у неё был низкий, хриплый, но в нём чувствовалась власть, которой не ожидаешь от такой старухи. – Заходи. А это, – она кивнула на Альбину, – та самая?

– Да, – коротко ответила Ливия.

Жрица подошла к Альбине, взяла её за подбородок, повернула лицо к свету. Смотрела долго, изучающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. Её пальцы были холодными и сухими, как старая кожа.

– Хороша, – сказала она наконец. – Волосы что надо. Глаза светлые. Таких боги любят. – Она отпустила Альбину. – Пойдём. Осмотр нужно сделать.

– Осмотр? – переспросила Альбина.

– Не твоего ума дело, – оборвала жрица. – Иди за мной.

Она взяла Альбину за руку и повела внутрь храма. Ливия осталась ждать у входа, не поднимая глаз.

Они прошли через сумрачный зал с высоким потолком, где в нишах стояли статуи – грубо вырезанные, с облупившейся краской, с пустыми глазницами. В полумраке они казались живыми, шевелящимися, следящими за каждым шагом. Пахло ладаном, старой пылью и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего слегка кружилась голова.

Жрица привела её в маленькую комнату без окон, освещённую только масляным светильником. Там было чисто, но убого – циновка на полу, кувшин с водой, грубое шерстяное покрывало.

– Раздевайся, – сказала жрица.

Альбина замерла.

– Не бойся. Это быстро. Жрец должен знать, что ты чиста.

– Жрец? – переспросила Альбина.

– Не задавай вопросов. Раздевайся.

Альбина медленно сняла плащ, потом тунику. Осталась стоять в одной нижней рубашке, дрожа – не столько от холода, сколько от унижения.

– Всё снимай, – велела жрица. – Мне нужно убедиться.

Альбина подчинилась.

Осмотр был коротким, но унизительным. Жрица ощупывала её грубо, бесцеремонно, как коновал лошадь. Альбина стояла, глядя в стену, и считала про себя. До ста. До двухсот. До трёхсот.

– Чиста, – сказала наконец жрица. – Одевайся.

Альбина натянула тунику дрожащими руками. Внутри всё кипело, но она держала лицо.

– Жди здесь, – велела жрица и вышла, заперев дверь снаружи.

Альбина осталась одна в маленькой комнате без окон. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что происходит, но чувствовала – попала в ловушку.

Соседняя комната. Святилище Цереры.

Жрица вошла в комнату, где её ждали Ливия и жрец. Тот сидел в деревянном кресле, украшенном резными колосьями и змеями, и нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотникам. Глаза его блестели в полумраке, как у крысы.

– Ну? – спросил он, подаваясь вперёд.

– Чиста, – сказала жрица. – Волосы длинные, здоровые. Тело крепкое, без изъянов.

Жрец облизнулся. Руки его дрожали от возбуждения.

– Хороша, говоришь? Я видел её мельком, когда вы входили. Лицо красивое, фигура… – Он зажмурился, будто представляя. – Таких давно не было. Давно.

– Успокойся, – оборвала жрица. – Всему своё время.

– Времени мало, – жрец открыл глаза, и в них горел голодный огонь. – Можно ускорить. Полнолуние – это хорошо, это священно. Но подготовку можно начать раньше. Приводить её по ночам. Для… очищения. Для привыкания.

Ливия нахмурилась:

– Мы договаривались на полнолуние.

– Договаривались, договаривались… – жрец отмахнулся. – Я лучше знаю, как угодить богине. Чем больше времени девушка проведёт в храме, тем сильнее будет обряд. Тем вернее твоя дочь получит счастье.

– Нет, – твёрдо сказала жрица. – Не торопись. Всё должно быть по правилам. Полнолуние, первые лучи солнца – тогда сила максимальна. Если начать раньше, можно всё испортить.

Жрец дёрнулся, как от удара. В глазах его мелькнуло разочарование, почти злость. Но он сдержался.

– Ты права, – процедил он сквозь зубы. – Ты права. Пусть будет по правилам.

– Волосы острижём за час до рассвета, – продолжала жрица. – В храме, перед алтарём. Она должна быть накрыта ими, как покрывалом. А священное соитие произойдёт под первыми лучами солнца. Тогда сила перейдёт к той, о ком просят.

Жрец снова облизнулся.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо. Я подожду. Но… – он посмотрел на Ливию, – смотри, чтобы она не узнала раньше времени. Если испугается, если начнёт сопротивляться – всё пропадёт. Сила уйдёт.

– Не узнает, – ответила Ливия. – Я скажу, что это очистительный обряд. Что богиня просто благословит её.

– Хорошо. – Жрец кивнул. – Умно. Пусть думает, что это для неё. Тогда и страха меньше.

Он снова заёрзал в кресле.

– А можно я… хоть посмотрю на неё ещё раз? – спросил он почти жалобно.

– Нет, – отрезала жрица. – Ты её увидишь в день обряда. А сейчас иди, Ливия. Забирай девушку и возвращайся через 6 недель. На закате.

Ливия поклонилась и вышла.

Маленькая комната. Альбина.

Она сидела на циновке, сжавшись в комок, и считала про себя. Стены давили, воздух был спёртым, пахло плесенью и страхом. Она думала о побеге, но дверь была заперта, окна не было.

Когда засов лязгнул, она вздрогнула. Вошла Ливия.

– Пошли, – коротко сказала она.

Альбина встала и пошла за ней, не задавая вопросов.

На выходе из храма она оглянулась. В дверях стояла старая жрица и смотрела им вслед. А за ней, в полумраке, маячила ещё одна тень – жрец, который не мог удержаться, чтобы не посмотреть на добычу ещё раз.

Альбина отвернулась и ускорила шаг.

Дорога домой.

Они шли молча. Ливия – впереди, Альбина – сзади, как положено. Туман уже рассеялся, солнце пробивалось сквозь облака, но теплее не становилось. Город шумел, жил своей жизнью, равнодушный к их тайнам. Торговцы раскладывали товар, рабы тащили корзины с провизией, где-то кричал погонщик мулов – обычный день, обычный Рим.

У поворота на их улицу Ливия остановилась, пропуская телегу с сеном. Альбина замерла в двух шагах, опустив глаза. Тишина висела между ними тяжёлая, как этот утренний туман.

– Ты, наверное, думаешь, зачем я тебя туда водила, – сказала Ливия, не оборачиваясь. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение – как у натянутой тетивы.

Альбина молчала. Она действительно думала. И думала много. Слишком много для рабыни.

– Это обряд, – сказала Ливия, помолчав. – Для господина.

Альбина подняла голову. Ливия смотрела куда-то в сторону, на стену дома, покрытую пятнами сырости. Руки её были сжаты в кулаки, спина прямая – она вся была как натянутая струна.

– У него нога болит. Ты видела. Хромает, мучается, по ночам не спит. Ни один лекарь не помог. А жрецы Цереры… – она запнулась, подбирая слова, – они умеют лечить такие вещи.

Альбина слушала, стараясь не выдать своих мыслей. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным.

– Обряд требует жертвы. Небольшой. – Ливия наконец повернулась к ней. Глаза у неё были холодные, как зимнее небо, но в глубине плескалось что-то – страх? надежда? – Всего лишь прядь волос. Твоих волос.

– Волос? – переспросила Альбина.

– Да. Жрец отрежет маленький кусочек, с палец длиной, и сожжёт на алтаре. А ты просто постоишь рядом. И всё. – Ливия смотрела ей прямо в глаза, будто пыталась загипнотизировать. – Ничего страшного. Даже больно не будет.

– А та старуха… – начала Альбина.

– Осмотр? – Ливия усмехнулась, но усмешка вышла натянутой, почти болезненной. – Жрецы должны знать, что жертва чистая. Что волосы здоровые. Это обычное дело. Ничего личного.

Они снова пошли. Альбина переваривала услышанное. Вроде бы всё складно. Вроде бы даже похоже на правду. Но что-то не давало покоя – взгляд жреца, его дрожащие руки, его нетерпение. Разве для того, чтобы отрезать прядь волос, нужен такой голодный взгляд? Разве смотрят так на лекарство?

– Госпожа, – тихо спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – а почему так тайно? Почему господин не знает?

Ливия резко обернулась. Глаза её сверкнули холодом, и Альбина на мгновение увидела в ней ту самую женщину, которая способна сослать рабыню в имение за один седой волос.

– Потому что господин не верит в такие вещи, – отчеканила она. – Он солдат. Он думает, что боги – для слабых, а жрецы – шарлатаны. Если узнает, что я хожу к жрецам, – она сжала зубы так, что желваки заходили на скулах, – он разозлится. Скажет, что я дурю деньги. Запретит. А нога так и будет болеть. И он будет мучиться до самой смерти.

Она помолчала, глядя на Альбину в упор. Потом добавила тихо, почти ласково – и от этой ласковости стало ещё страшнее:

– Ты, наверное, думаешь, что господин добрый. Что он на тебя смотрит иначе, чем на других рабов. Я вижу, как он на тебя смотрит.

Альбина замерла.

– Думаешь, он тебя пожалеет, если что? – Ливия усмехнулась. – Он солдат. Он восемь лет на Рейне людей убивал. Своими руками. Я не просто так говорю – я видела его после войны. Он не спал ночами, кричал во сне, ворочался. А знаешь, что он делал с пленными?

Альбина молчала, чувствуя, как холодеет внутри.

– Он их пытал. – Ливия говорила спокойно, будто о погоде. – Каждую ночь, после боёв, он уходил в палатку для допросов. И возвращался только под утро. Руки по локоть в крови. Улыбался.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль.

– Я слышала рассказы от тех, кто с ним служил. Он вырезал пленным языки, если они не хотели говорить. Выжигал глаза раскалённым железом. Сдирал кожу с живых – полосами, тонкими, как ремни. И приговаривал: «Германцы – звери, с ними по-звериному и надо».

– Я… я не знала, – прошептала Альбина.

– А знаешь, что он делал с женщинами? – Ливия посмотрела на неё в упор. – Германскими пленницами. Он их не насиловал, нет. Это было бы слишком просто. Он их… подвешивал за ноги и резал маленькими кусочками. Чтобы мужья слышали, как они кричат. Чтобы быстрее говорили.

Альбина побледнела.

– Зачем вы мне это говорите? – выдохнула она.

– Затем, что он здесь такой же. – Ливия понизила голос. – Раз в год, в ночь Гекаты, он приносит жертву. Единственной богине, которой он верит. Гекате – покровительнице перекрёстков, ночи и… смерти.

– Жертву?

– Да. Молодого раба. Германец обязательно. Говорит, германская кровь сильнее, ей богиня радуется больше. – Ливия говорила спокойно, будто о погоде. – Гай запирается в подвале, в старой комнате, которая осталась ещё от прежних хозяев. Там всё есть – стол, крюки на стенах, ремни, ножи. И там он… расчленяет его. По частям. Чтобы кровь текла по специальным желобам. Чтобы богиня напилась.

Альбина смотрела на неё, не дыша. Перед глазами стояли картины, от которых мутилось сознание.

– Ты думаешь, почему все рабы в доме знают: про подвал нельзя ни спрашивать, ни говорить, ни даже думать? – Ливия усмехнулась. – Потому что если господин узнает, что ты сунула нос в его дела, – тебе в язык вобьют две раскалённых иглы. Чтобы навсегда забыла, как болтать. А потом ты просто исчезнешь. Как те, кто был до тебя.

– Кто был до меня? – переспросила Альбина.

– А ты думала, ты первая, кого он заметил? – Ливия покачала головой. – Были и другие. Молодые, красивые, светловолосые. Он на них смотрел. А потом они исчезали. В ночь Гекаты. Всегда в ночь Гекаты.

Она замолчала, давая Альбине переварить.

– Не веришь? – Ливия прищурилась. – Проверь. В подвале, за старой дверью, запертой на тяжёлый засов, есть комната. От прежних хозяев. Гай там… проводит свои обряды. Там всё осталось с последней жертвы. Я сама видела много лет назад – не спала ночью, пошла посмотреть. Не надо было. Кровь на стенах, на полу, на столе… И запах. Запах смерти, который ни с чем не спутаешь.

Альбина почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– Спроси у Флавия, где эта дверь, – продолжала Ливия. – Посмотри в его глаза. Он старый, он верит в своего бога, он боится. Он тебе не скажет, но ты увидишь. Увидишь страх. И тогда поймёшь, кто твой господин на самом деле.

– Но… зачем вы мне это говорите? – выдохнула Альбина.

– Чтобы ты знала. – Ливия смотрела на неё холодно. – Чтобы не строила иллюзий. Господин на тебя смотрит – это смерть. Если он к тебе привыкнет, если ты станешь ему нужна – я тебя сама убью, чтобы не мучилась. Поняла?

– Поняла, госпожа.

– И ещё. Если кто-нибудь – слышишь? кто-нибудь – проболтается ему, что мы ходили в храм… – Ливия смотрела ей прямо в глаза, не мигая. – Господин не будет разбираться. Он велит раскалить две железные иглы докрасна. И вбить тебе в язык. Чтобы ты навсегда забыла, как болтать. А потом ты просто исчезнешь. В ночь Гекаты.