Русская дуэль. Мистики и охранители

Дуэльная ситуация в Могилеве не менее характерна, чем азовская, но – иного типа. Не внезапная ссора, тут же перерастающая в схватку, а длительное давление на противника, уклоняющегося от поединка, чтобы любыми средствами заставить его драться. И это, по сути своей, не избыток темперамента или злобность характера, а невозможность остаться собой, не очистившись поединком. Поединок или потеря самоуважения – вот полуосознанная альтернатива, что вставала перед молодыми дворянами, воспитанными неофициальными представлениями Екатерининской эпохи. Принцип Ивана Игнатьича из «Капитанской дочки»: «Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо» – уже не действовал.

Все участники могилевской истории сформировались уже после категорического запрещения дуэлей манифестом 1787 года – и тем не менее, рискуя очень многим, не представляли жизни без права на дуэль. (Решением императора Павла I Дудинский, Зенбулатов и Ушаков, отсидев два месяца в Печерской крепости, вылетели со службы. То есть лишились карьеры.)

Вместе с тем, ясно сознавая свое право на дуэль, они мало интересовались требованиями дуэльного кодекса. Дудинский готов был драться у себя в доме при одном секунданте на двоих, не встреть дуэлянты случайно Визопурского, и сам поединок произошел бы в том же составе. Никаких предварительных условий не составлялось, секунданты даже не пытались осуществить свое главное назначение – примирить противников.

И таких «беззаконных» дуэлей, как азовская и могилевская, было множество. Через год после дуэли в Азове дрались на пистолетах полковник Булгарчич и капитан Лоде из Киевского драгунского полка. Они стрелялись в лесу, без свидетелей. Лоде был тяжело, едва ли не смертельно, ранен в лицо[18].

Во что могло обойтись участие в дуэли при Павле I, красноречиво изобразил в воспоминаниях граф Александр Иванович Рибопьер:

«Во время царствования Павла Петровича Петербург был вовсе не веселым городом. Всякий чувствовал, что за ним наблюдали, всякий опасался товарища и собрания, которые, кроме кое-каких балов, были редки. На балах этих, однако, молодые люди встречались с молодыми девицами, и любовь не теряла прав своих. Я, подобно другим, заплатил ей дань, и N. N., к которой пылал любовию, казалась ко мне благосклонною. Я стал находить, что в Петербурге очень хорошо живется, когда ревнивый соперник, влюбленный в ту же особу, стал искать случая завести со мною ссору. Мы нигде не встречались; никогда не случалось нам в то время быть вместе в одной и той же гостиной. Он написал мне письмо, в коем значилось, будто я позволил себе говорить дурно об особе, которую он обязан защищать, и что он сумеет заставить меня дать ему удовлетворение. Я поспешил к нему, чтобы узнать, в чем дело; но он никого не назвал и продолжал считать себя обиженным. Мы дрались с ним на шпагах, и в то время, как я ему нанес удар выше локтя, он меня ранил в ладонь так сильно, что перервал артерию. Я принужден был вынести мучительную операцию, и едва успели сделать мне первую перевязку, как ко мне приехали обер-полицмейстер и генерал-губернатор граф Пален с повелением от императора сделать мне допрос. Говорят, будто кто-то донес государю, что соперник мой, взяв под свою защиту княгиню Анну Петровну Гагарину, о которой я будто говорил дурно, по-рыцарски вызвал меня на поединок. Государь, сам рыцарь в полном смысле этого слова и все еще на меня разгневанный за прежнее, воспользовался этим случаем, чтобы выказать на мне всю свою строгость. Я никогда ничего не говорил против княгини Анны Петровны, и более трех лет не приходилось мне слова перемолвить с моим соперником. От природы скромный и осторожный, я жил в то время довольно уединенно в кругу близких мне людей. Государь исключил меня из службы; у меня отняли Мальтийский крест и камергерский ключ и засадили в крепость в секретном каземате. По мере того как Павел наказывал, гнев его все более и более разгорался: он отправил мать мою и сестер в ссылку, конфисковал дом наш и все имущество в Петербурге и окрестностях, отдал матушку под надзор полиции, запретил принимать на почте как наши письма, так и те, которые были нам адресованы; наконец, он подверг 24-часовому домашнему аресту великого князя Александра Павловича – за то, что, как первый Петербургский генерал-губернатор, он не представил рапорта о моей дуэли. Граф Пален был за то же на время удален от двора, так же как и дядя мой Кутузов, которого государь обвинил в том, что он имел вид огорченного родственника, тогда как вышеупомянутый мой дядя никогда ни в ком не принимал участия…»

Поединок этот, как и его последствия, стал широко известен. Филипп Вигель писал в мемуарах:

«В последние дни его (Павла I. – Я. Г.) царствования он (Рибопьер. – Я. Г.) имел поединок с князем Четвертинским за одну придворную красавицу; бредя рыцарством, Павел обыкновенно в этих случаях бывал не слишком строг, но как ему показалось, что любимая его княгиня Гагарина на него иногда заглядывалась, то из ревности велел он его с разрубленной рукой, исходящего кровию, засадить в каземат, откуда при Александре нескоро можно было его выпустить по совершенному расслаблению, в которое он от того пришел. После того сделался он кумиром прекрасного пола».

Здесь, во-первых, приведено несколько иное толкование мотивов поведения императора во всей этой истории, а во-вторых, сообщается, что Павел отнюдь не всегда был снисходителен к дуэлянтам. Хотя случай Рибопьера – принимая во внимание личность придворной красавицы и отношение к ней императора Павла, – конечно, особый.

Слухи об этом поединке распространились далеко за пределы Российской империи. Гёте – в Веймаре – заносит в дневник:

«Воскресение. Происходит дуэль между князем Четвертинским и Рибопьером. Последний ранен.

Понедельник. Под уговором великого князя (Александра Павловича? – Я. Г.) граф Пален должен замять дело. Нарышкин пробалтывается. Рибопьера сначала отправляют в крепость, потом высылают с семьей из города».

Любопытно, насколько подробно великий поэт был осведомлен о происходящем в далеком от Веймара Санкт-Петербурге.

Дуэль как средство устранения соперника была, очевидно, нередким явлением. Хотя это принципиально противоречило дуэльным правилам. И для этого вовсе не нужно было быть циником или бретером.

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский в период своей буйной молодости, будучи человеком вполне благородным, тоже пытался таким образом избавиться от счастливого соперника:

«Полагая себя человеком, героем, потому что понюхал пороху, как не быть влюбленным при мирной столичной жизни? И первый предмет, могу сказать, юношеского моего любовного порыва была весьма хорошенькая троюродная мне сестра К. М. Я. Л. Р. (княжна Мария Яковлевна Лобанова-Ростовская. – Я. Г.), которая имела такое милое личико, что, об ней говоривши, ее называли une tête de Guide[19]. Не я один 〈за нею〉 ухаживал и потому имел для меня ненавистное лицо, более счастливого в поисках К. А. Н. (Кирилла Александровича Нарышкина. – Я. Г.). Придраться без всякой причины к нему, вызвать его на поединок, с надеждою преградить ему путь и открыть его себе, было минутное дело, подтвержденное на другой день письменным вызовом. Странное обстоятельство, что в этот день было три вызова: мой, другой К. А. Я. Л. Р. (князя Александра Яковлевича Лобанова-Ростовского. – Я. Г.) князю Кудашеву и полковника Арсеньева графу Хребтовичу – и что переговоры по всем трем вызовам были у графа Мих〈аила〉 Сем〈еновича〉 Воронцова. Первые два кончились примирением. Мой антагонист мне поклялся, что не ищет руки моей дульцинеи, и год спустя на ней женился. Второго вызова причину должен утаить, как очернившую память одной женщины. Но не удалось графу примирить третий…»

О дуэли полковника Дмитрия Васильевича Арсеньева речь впереди.

Это был период после Тильзитского мира – с конца 1807 года, когда русская армия после катастрофы при Фридланде и заключения союза между Наполеоном и Александром возвратилась из Европы, до лета 1812 года. Возбужденная позорным, как она считала, миром, гвардейская молодежь находила выход боевой энергии в многочисленных поединках.

В решающий же период Наполеоновских войн – с 1812 по 1815 год – число дуэлей в России резко упало. Общественная энергия дворян нашла другой выход. Кровопролитные сражения – постоянное пребывание у смертельной черты – стали той предельной ситуацией, которая удовлетворяла жажду прорыва из быта в бытие. Кроме того, это было время патриотического единения дворянства, дворянского авангарда в том числе, с правительством, и дуэль как форма фрондирования была не нужна.

Дуэли случались и во время военных действий, но это были редчайшие исключения, вызванные уникальным стечением обстоятельств.

В подготовительных материалах к роману о декабристах Льва Толстого сохранился рассказ о дуэли, случившейся во время Заграничного похода:

«В 1813 году, во время войны, на походе дрались на дуэли офицеры Преображенского полка Сергей Павлович Шипов и князь Иван Сергеевич Голицын, оба командовали ротами. Голицын, человек с состоянием, баловал свою роту и много тратил на нее. Упрекая Шипова в том, что тот имеет роту не в хорошем состоянии и не в щегольском виде, он был вызван на дуэль Шиповым, не имевшим за собой больших денег. Они дрались на саблях».

Очевидно, исход дуэли не был кровавым, поскольку дуэлянты продолжали свою боевую службу. Но повод для поединка при кажущейся незначительности был вполне осмысленным, ибо своими упреками Голицын компрометировал Шипова, храброго офицера, в глазах солдат. Вызов Шипова имел не только личный, но и социальный смысл. Надо было поставить на место человека, который имел бестактность в условиях войны кичиться своим богатством, тем самым подрывая боевое братство офицеров. От этого поединка по случайному, казалось бы, поводу тянутся сложные смысловые нити к таким принципиально знаковым поединкам, как дуэль Арсеньева.

Надо иметь в виду, что Шипов, друг будущего «диктатора» 14 декабря Сергея Петровича Трубецкого, через несколько лет станет членом двух тайных обществ – Союза спасения и Союза благоденствия, причем в последнем займет одно из ключевых мест.

Но дуэль Шипова и Голицына была эпизодом нетипичным в тот период.

Липранди, сам дуэлянт и человек, как мы помним, в этой сфере авторитетный, свидетельствовал:

«В продолжение трехлетнего пребывания нашего корпуса во Франции не было никаких распрей и только две дуэли в Ретеле. Первая происходила в самом городе между дивизионным доктором Маркусом и капитаном Тверского драгунского полка Хобжинским на саблях, кончившаяся царапиной сему последнему. Другая серьезнее была, в трех верстах от Ретеля, в Нантеле, на пистолетах, между бригадным командиром Платоном Ивановичем Каблуковым и Тверского полка подполковником Дмитрием Николаевичем Мордвиновым, кончившаяся прострелом ноги последнего. 〈…〉 Вот все бывшие столкновения такого рода до выступления корпуса в Россию».

Две дуэли за три года в экспедиционном корпусе – явный признак резкого спада дуэльной активности.

Спад дуэльной активности парадоксальным образом проявился в среде офицерства, воевавшего на Кавказе. Физическая и моральная энергия, как и во время Наполеоновских войн, получили иной выход. Но психологическое, нервное напряжение было таково, что способствовало, так сказать, «антидуэльным» срывам.

Участник Кавказской войны и внимательнейший наблюдатель нравов в среде кавказского офицерства князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков писал в мемуарах:

«Дуэли на Кавказе не были очень частым явлением, но зато в запальчивости раны, даже убийства товарища случались часто. Впрочем, все постоянно носили оружие, азиатские кинжалы и пистолеты, за поясом. Какой-то офицер, возвращаясь из экспедиции, приехал вечером в Кизляр и попал прямо на бал; он тут же пригласил даму и стал танцевать кадриль. Его vis-а-vis, местный заседатель суда, возбудил, не помню уж чем, его гнев, и офицер, недолго думая, выхватил кинжал и распорол ему живот. Заседателя убрали, пятно крови засыпали песком, и бал продолжался как ни в чем не бывало, но офицера пришлось арестовать и предать суду. Комендант Кизляра, который рассказывал мне этот случай, собственно, был возмущен не самим фактом, а лишь запальчивостью молодого офицера, который ведь мог же вызвать заседателя на улицу и там кольнуть его, и дело бы кануло в воду».

Развязка конфликта была скорее в обычаях горцев, и тут, конечно же, встает проблема, важная для понимания происходящего тогда на Кавказе, – перетекания, смешения стилей поведения воюющих сторон. Но с подобной ситуацией мы еще столкнемся и в самой России, где мотивации «антидуэльных» поступков будут совершенно иные.

После завершения Наполеоновских войн поединки снова заняли весьма заметное место в жизни гвардии и дворянства вообще. Снова требовался выход сил и способ противостояния удушающей регламентации – на сей раз аракчеевской. Образование тайных обществ, бурный всплеск самосознания дворянского авангарда, стремление людей авангарда во всем противопоставить себя господствующей системе представлений и отношений внесли в дуэльную идеологию и практику особый, новый колорит. Именно в декабристской среде выработался тип «идейного бретера», столь близкий Пушкину. Его идеальным образцом стал Лунин.

Однако «идейные» дуэли были по-прежнему погружены в буйную стихию «неистовства молодых людей».

25 марта 1820 года Петр Яковлевич Чаадаев писал своему брату Михаилу:

«Здесь (в Санкт-Петербурге. – Я. Г.) была дуэль, привлекшая всеобщее внимание; это было чем-то вроде судебного поединка, по крайней мере по отношению к числу присутствующих зрителей. Я был в публике. Один из бойцов погиб, это был родной брат моего товарища Лачинова – Ланской. Он был убит наповал. Не нахожу слов передать то впечатление, которое на меня произвела эта смерть: это молодой человек, красавец, единственный сын».

Описывая произошедшую трагедию далее, Чаадаев, сам вскоре после возвращения из Заграничного похода отказавшийся принять вздорный вызов молодого офицера и не уронивший при этом своей репутации – для этого надо было быть Чаадаевым, – тут же снижает ситуацию:

«Я не предполагал в себе такой чувствительности, но ты знаешь, что бывают смешные стороны даже во всем том, что случается наиболее печального на свете. Чтобы не отступить от этого правила, мой товарищ Лачинов, брат покойного, вздумал убить себя и излил свое отчаяние в красивом письме к Васильчикову, написанном отменно красивым почерком, где он толкует о своем желании покинуть эту долину слез, погрузиться в вечность и т. д. и т. д. Вся эта невыносимая галиматья и весь этот пафос убедили-таки моего дурака, и он побежал – вырвать роковой нож из его рук; в результате получилась довольно забавная сцена из мелодрамы».

Относясь с полной серьезностью к дуэльной традиции, такие люди, как Чаадаев, Пушкин, Лермонтов, не выносили романтического пафоса, сопутствующего дуэльным трагедиям.

«Мой дурак» – командующий гвардией генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков, адъютантом которого в это время был ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка Чаадаев. Только дурак, по убеждению Чаадаева, мог принять всерьез романтическую «галиматью и пафос», опошлявшие подлинную трагедию.

А история этой дуэли и в самом деле была трагична.

19 марта того же 1820 года Александр Яковлевич Булгаков писал в Санкт-Петербург брату:

«Так как здесь рассказывают 〈про〉 дуэль Ланского с Анненковым, то последний гнусно поступил: Ланскому досталось стрелять первому, он выстрелил в воздух; тут Анненкову следовало бросить пистолет и поцеловать столь великодушного соперника, а он вместо того пять минут в него метился и положил наповал».

Мы не знаем причины поединка. Не знаем, чем оскорбил восемнадцатилетнего кавалергарда Ивана Анненкова двадцатилетний лейб-гусар Владимир Ланской. Но слова Чаадаева о «судебном поединке», несмотря на иронический контекст, заставляют задуматься. Тем более что Булгаков странным образом не понял происходящее – дуэлянт, выстреливший в воздух, не дождавшись выстрела противника, по дуэльному кодексу совершал неблаговидный поступок. Это трактовалось как отказ от дуэли. Заставить выстрелить в воздух Ланского могло только чувство вины.

О том, что ситуация была непроста, свидетельствует и то, что Анненков, несмотря на смертельный исход поединка, не понес никакого наказания и продолжал вполне успешную службу.

Но если в смертельном поединке Анненкова с Ланским можно подозревать некую серьезную подоплеку, то дуэль, состоявшаяся в феврале того же года в Москве, оказывается типичнейшим продолжением «неистовств» екатерининских времен.

10 февраля 1820 года тот же Булгаков писал брату:

«Третьего дня была дуэль между Бакуниным, свитским офицером, и Сомовым, служащим в водных коммуникациях. У Бакунина прострелена нога, и боятся, что придется пилить ногу. Секундантом был Гриша Корсаков. Это бесит Волкова, который должен был обо всем донести. Ты спросишь, да за что дрались? Все вышло из пустяков. Сомов, бывший в Собрании благородном, изъявил сожаление, что не был у Татищевой в маскараде; на это отвечал Бакунин: да ты бы мне сказал, я бы тебя представил Татищевой, на что Сомов возразил: ты, брат, слишком молод сам, чтобы представлять других. Разошлись, пошли обедать. Бакунин одумался и после обеда дает пощечину Сомову, приняв за обиду слова его. Этот, тоже одумавшись, вызывает на другой день на дуэль. О Бакунине не жалеют, говорят, он уже раз пять дрался и, что называется, bretteur. Закревский говорит, что следовало бы всех дравшихся и секундантов арестовать. Волков не может, конечно, предупредить беспорядки, кои происходят даже в Петербурге перед глазами императора; но ему все же досадно, что эта мода заводиться хочет и здесь. Совершенная напасть проклятые эти дуэли».

Описанная Булгаковым история требует объяснений. Почему, по утверждению Булгакова, московского коменданта генерал-майора Александра Александровича Волкова бесит участие в дуэли Гриши Корсакова? Да потому, что гвардии капитан Григорий Александрович Римский-Корсаков до самого недавнего времени был адъютантом военного генерал-губернатора Москвы генерала от кавалерии графа Александра Петровича Тормасова.

Судя по всему, дело о поединке хода не получило, хотя сведения о нем дошли до Санкт-Петербурга. Арсений Андреевич Закревский был дежурным генералом Главного штаба, лицом близким к императору. То, что знал Закревский, знал и Александр I. Но, судя по реакции Закревского, никто из участников преступления арестован не был. Почему – неизвестно. Но ситуация для александровского царствования характерная.

Надо сказать, что поединки со смертельным исходом происходили по причинам, далеко не всегда имеющим прямое отношение к принципам дуэльного кодекса и после фактического угасания «здоровой» дуэльной традиции, и вполне могут быть определены известной формулой екатерининского века – «неистовства молодых людей».

Примеры подобных поединков приводит в своем фундаментальном труде «Русские уголовные процессы» известный юрист эпохи Александра II Александр Дмитриевич Любавский.

Возьмем один характерный эпизод. В 1859 году во время плавания у берегов Испании поссорились, казалось бы на пустом месте, двое офицеров фрегата «Полкан». Оказавшись на суше, они стрелялись, и один из них был смертельно ранен в голову. Это были старший инженер-подпоручик Грицко и прапорщик корпуса штурманов Шелухин.

«Во время следствия Грицко объяснил, что в городе Смирна на фрегат был принят очень дурных качеств уголь, так что, когда фрегат плыл под парами, уголь выходил чрезвычайно скоро. В показателе родилась мысль, что если подует противный ветер, то на фрегате не хватит угля до места назначения (т〈о〉 е〈сть〉 до Мессины). Он высказал это многим из офицеров, и прапорщик Шелухин начал тогда над ним насмехаться. В 8 часов вечера прапорщик Шелухин возобновил этот разговор и кончил колкостями. На другой день в три часа показатель вышел наверх; прапорщик Шелухин подошел к нему и в третий раз начал разговор об угле. В это время Шелухин ходил по палубе с мичманом Шемиот〈ом〉, говоря: „А ведь это скандал, действительно, если у нас не хватит угля“. На это он, Грицко, сказал Шелухину: „Так вас сильно беспокоит, что у нас не хватит угля? Если у нас не хватит угля, то мы пойдем под парусами, вот и все; что же уголь-то мучит вас так сильно?“ На это Шелухин отвечал: „Однако не слишком-то приятно лавировать под парусами, всякий старается прийти скорее“. На это показатель сказал (с сердцем, видя, что тот привязывается): „Хорошо, но все же до угля вам дела нет“. – „Да что вы кричите-то? – сказал Шелухин. – Вы думаете, что вы сильнее меня, и думаете испугать меня и взять кулаком, что ли?“ На это показатель ответил: „Послушайте, если меня заденут кулаком, я буду отвечать кулаком, если меня ударят ножом, то я отвечу им же; что же делать – характер такой“. Тут Шелухин произнес: „Да вы храбры, а вот если бы пришлось вам стать на дистанцию?“ На это показатель ответил: „Если мне придется стать на дистанцию, то я стану“. – „Да вы неисправимы“, – сказал Шелухин. На это показатель ему ответил: „Не хотите ли вы меня исправить?“ Тогда Шелухин сказал: „Да, и я вас исправлю“. Тут показатель сказал: „Послушайте, вот уже третий раз, как вы ко мне пристаете. К чему это? Ступайте лучше учить французов говорить речи“. Шелухин обратился к нему, Грицко, со словами: „Ну, после этого вы свинья“. На это показатель сказал: „А после всего этого вы, Шелухин, мужик“. Вызов показателю был сделан от имени Шелухина мичманом Крузенштерном 18 июня вечером, секундантом же показателя был Римский-Корсаков; дуэль происходила около Кадикса, близ местечка Santa Maria; дрались они на пистолетах. К сему Грицко присовокупил, что он не хотел убить Шелухина и даже не желал его ранить. В военном суде Грицко добавил, что при плавании из Хиоса в Мессину 28 мая ссора с Шелухиным произошла у него в присутствии мичмана Шемиота 〈и〉 что, кроме вышеозначенной причины, других причин к дуэли он, Грицко, не знает.

Лейтенант Римский-Корсаков объяснил, что секундантом находился он со стороны поручика Грицко по просьбе последнего. Причину ссоры узнал он от мичмана Крузенштерна. Показатель спросил Грицко: „Что такое между вами случилось?“ Грицко отвечал: „Мы с Шелухиным побранились, но я ничего против него не имею“. Тогда он, Корсаков, обратился к Шелухину и повторил ему слова Грицко, но Шелухин отвечал: „Если он против меня не имеет ничего, то я имею и не позволю себя ругать и стращать ножом, и если он меня называет мужиком, то я докажу, что я не мужик“. Других причин, вынуждающих дуэль между Грицко и Шелухиным, показатель не знает. К дуэли оружием были выбраны пистолеты, которые куплены на берегу; противники и секунданты съехали с фрегата вечером накануне дуэли. Дуэль происходила по принятым обычаям. Дистанция была отмерена в 25 шагов. Хотя он, Корсаков, и старался отговорить Шелухина от дуэли, но его убеждения не имели никакого влияния, а даже еще после некоторого времени Шелухин сказал: „Если хочешь, чтобы я не дрался с Грицко, то отвечай мне – можешь ли ты стать вместо него?“ – и, отворотясь в сторону, просил более его не уговаривать»[20].

Двадцать пять шагов – слишком большое, нехарактерное для русской дуэли расстояние, что свидетельствует о вырождении традиции. Тем не менее Шелухин был убит.

В этой истории есть два любопытных момента. Во-первых, Шелухин явно читал «Героя нашего времени». Он почти буквально повторяет фразы, сказанные Печориным и Грушницким во время поединка. Как мы помним, Печорин предлагает драгунскому капитану, секунданту Грушницкого, в случае отказа зарядить его пистолет и драться с ним, Печориным, на смертельных условиях. Во-вторых, один из офицеров фрегата передает свой разговор с Шелухиным: «Мичман Всеволожский объяснил, что доказательством невинности Грицко служит разговор его показателя с Шелухиным, которому он сказал: „У вас нет никакой положительной причины посягать на жизнь Грицко и рисковать своею“. Шелухин отвечал: „Все равно из нас кто-нибудь лишний на этом свете…“»[21] Это буквальное повторение фразы Грушницкого в ответ на предложение Печорина помириться.

Для Шелухина, как мы увидим, дуэль с Грицко имела особый смысл, и он отнесся к ситуации со всей серьезностью. В частности, поручил двоим офицерам в случае его смерти заплатить его долги и передал им запечатанное письмо брату, которое следовало отправить в случае рокового исхода.

Но суть происшедшего была глубока и драматична.

«Офицер Владимир Брылкин объяснил, что настоящей причиною ссоры между Грицко и покойным Шелухиным было различие в их воспитании. Шелухин, происходя из купеческого звания, был воспитан дома, потом ходил матросом на купеческих судах[22], а впоследствии, по производстве в офицеры, сделался членом общества людей, воспитанных в кадетских корпусах, привыкших к жизни между товарищами, с которой он, Шелухин, вовсе не был знаком. Посему часто ему казалось, что хотят напоминать ему об его происхождении, и он делал без всякой видимой причины дерзости людям, которые нисколько не желали оскорбить его. Мало того, думая, что его ставят ниже других, Шелухин полагал, что бесцеремонным обращением и фамильярностью, часто переходившею в дерзость, он достигнет того, что все будут его считать равным членом кают-компании; он был чрезвычайно добр и честен и имел благородное убеждение, что храбрость возвышает человека, но, к сожалению, думал, что вывеска храбрости есть дерзость, потому-то он и делал неоднократно дерзости Грицко и некоторым другим офицерам кают-компании»[23].