Русская дуэль. Мистики и охранители

„Я не могу этого обещать, – сказал Шуцкий, – ибо семейные обстоятельства вынуждают меня выйти в отставку; но я прослужу еще год, чтобы доказать вашему высочеству, что я не имею никаких задних мыслей“.

Не довольствуясь удовлетворением, данным им в присутствии всех офицеров, великий князь явился на следующий день на полковой смотр, еще раз попросил у Щуцкого извинения и обнял его перед всем полком. 〈…〉

Своим поступком с капитаном Шуцким великий князь заслужил в высшей степени любовь всех поляков. Между ними восстановилось совершенное спокойствие, и всякий старается доказать чем-нибудь великому князю свою преданность. В то время, как я уехал, генерал Тулинский утратил уже свое значение, чем поляки, по-видимому, были весьма довольны».

Очевидно, дуэлянт Пушкин, приветствуя в декабре 1825 года в письме Павлу Катенину вступление на престол Константина I, имел в виду и эти черты мировосприятия нового императора – «в нем очень много романтизма».

Когда же героем подобных ситуаций становился великий князь Николай Павлович, дело оборачивалось совершенно по-иному.

В 1822 году, когда гвардейские полки стояли в Вильно, великий князь на смотре лейб-гвардии Егерского полка грубо оскорбил капитана Василия Норова. «Я вас в бараний рог согну!» – кричал не нюхавший пороха солдафон боевому офицеру, кавалеру многих наград за храбрость, тяжело раненному во время Заграничного похода. Но дальше произошло нечто, великим князем не предвиденное. 3 марта 1822 года он в растерянности писал генералу Паскевичу: «…офицеры почти все собрались поутру к Толмачеву (командир батальона. – Я. Г.) с требованием, чтобы я отдал сатисфакцию Норову». Хотя Николай и называет далее поступок офицеров «грубой глупостью», но ясно было, что он попал в крайне неприятное положение и не знает, как из него выйти без ущерба для своей репутации.

Такого выхода не нашли ни великий князь, ни Паскевич. Прибегли к простому способу – репрессиям. Поскольку офицеры полка в знак протеста решили выйти в отставку, то командование выделило «зачинщиков» и наказало их дисциплинарными мерами – переводами из гвардии в армию без повышения в чине, как полагалось по закону, и увольнениями в отставку.

В отличие от Константина, Николай – с его принципиально деспотическим мировосприятием – остро понимал политический смысл дуэли. Не последнюю роль тут сыграл его позор 1822 года. И когда, уже будучи императором, он декларировал: «Я ненавижу дуэли; это варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского», – то это, помимо всего прочего, был запоздалый ответ на требование лейб-егерских офицеров, на вызов капитана Норова. И осуждение в 1826 году Норова, члена тайного общества, но давно отошедшего от активной деятельности, тоже было ответом.

Уже летом 1825 года, незадолго до восстания, узнав о дуэльной истории в Финляндском полку, Николай произнес знаменитую фразу: «Я всех философов в чахотку вгоню!» Дуэль для него была проявлением ненавистной стихии нерегламентированного поведения и мышления – одним словом, философии.

Подавив мятеж, организованный неукротимым дуэлянтом Рылеевым, Николай после вступления на престол ничего не прибавил к антидуэльному законодательству. Он считал, что уже имеющихся законов вполне достаточно. Но его отношение к поединкам сразу же стало широко известно.

Пушкин писал из Москвы в Тригорское Прасковье Александровне Осиповой 15 сентября 1826 года:

«Много говорят о новых, очень строгих постановлениях относительно дуэлей и о новом цензурном уставе».

Для Пушкина лишение дворянина права дуэли и цензурное стеснение мысли стояли рядом.

У нового императора в вопросе о дуэлях нашлись бескорыстные союзники, воспрянувшие духом в этой новой атмосфере.

В ноябре 1826 года, вскоре после пушкинского письма, вышла в свет анонимная брошюра под названием «Подарок человечеству, или Лекарство от поединков», отпечатанная в типографии Императорского Воспитательного дома. На титульном листе значилось: «Посвящается нежным матерям (от родителя же)»:

Родители!

Великий государь наш и Отечество вопиют к вам гласом мудрости, гласом совета, обратить внимание ваше на коренное домашнее воспитание детей ваших, без чего никакого усилия одного правительства не в состоянии отвратить возродившееся зло самонадеянности и вольнодумства века сего.

Стихийная мысль, заключающая в себе зародыш буйства, есть защищение себя самим собою, не правами, не законами, а поединком или, лучше назвать, привилегированным убийством себе подобного.

Прилагаемая мною при сем выписка исторических событий даст вам некоторый способ с сосанием молока ребенка вашего внушить ему все омерзение к поединкам. Приговор строгий против ложного понятия о чести; примеры исторические, освященные волею и разумом самодержавных особ, отцов своих народов, и, без сомнения, согласно с волею и мудрою дальновидностью и нашего Отца Отечества; все сие будет служить подкреплением нравоучению вашему… Употребите сие как предупредительное средство против эпидемической болезни, вдали грозящей детям вашим.

Русский.

Все примеры, которые «родитель же» приводит далее, сводятся к противопоставлению воинской добродетели и дуэльной кровожадности – так сказать, целесообразно государственного и бессмысленно личного аспектов храбрости.

Однако главным в брошюре было обличение дуэльной идеи как «стихийной мысли, заключавшей в себе зародыш буйства», сопряжение ее с «возродившимся злом самонадеянности и вольнодумства века сего». Брошюра вышла через три месяца после казни лидеров тайных обществ. Аноним прямо указал на связь поединков с недавним мятежом.

Никто из российских монархов после Петра не высказывал так резко свою ненависть к дуэльной идее, как Николай. Однако в 1826 году он еще не предполагал, что ему и не понадобится ужесточать наказания за поединки или же карать по всей строгости имеющихся суровых законов.

Сама реальность царствования, сама атмосфера его, определившаяся к концу 1830-х годов, оказалась лишена того кислорода, который поддерживал пламя чести, то есть придавила ту среду, в которой и возникали по-настоящему опасные – идейные – дуэли.

И нужна была «тайная свобода» Пушкина, чтобы на исходе последекабрьского десятилетия, стоя над могилой дворянского авангарда, отчаянным усилием на миг соединить прервавшуюся связь времен.

Глава VIII

Бунт против иерархии

Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его.

Липранди о Пушкине

Холопом и шутом не буду и у царя Небесного.

Пушкин

Прологом знаменитой дуэли генералов Киселева и Мордвинова оказалось событие чрезвычайное. Офицеры Одесского пехотного полка, входящего во 2-ю армию, дислоцированную в Бессарабии, измученные и возмущенные издевательствами полкового командира, злобного аракчеевца Ярошевицкого, бросили жребий, кому избавить полк от тирана. По выпавшему жребию поручик Рубановский на ближайшем дивизионном смотре перед строем избил ненавистного подполковника. Тот вынужден был уйти в отставку, а разжалованный Рубановский пошел в Сибирь.

Следствие, наряженное командующим, генералом от инфантерии графом Петром Христиановичем Витгенштейном, свело все к ссоре подполковника с поручиком. Начальник штаба армии генерал Павел Дмитриевич Киселев, однако же, узнал, что драма разыгралась, можно сказать, с ведома командира бригады генерала Ивана Николаевича Мордвинова. Мордвинов был одним из тех генералов, от которых Киселев, либерал и сторонник реформ, мечтал избавиться, чтобы открыть дорогу близким себе людям. И он потребовал отстранить Мордвинова от командования. Пожилой Витгенштейн ни в чем не перечил своему энергичному начальнику штаба. Мордвинов бригаду потерял. Дело, казалось, было кончено. Киселев уехал в заграничный отпуск.

Однако старые генералы, не без оснований опасавшиеся Киселева, решили сделать свой ход и стали натравливать пострадавшего на начальника штаба. По возвращении Павла Дмитриевича, в июне 1823 года – совсем недавно отнята дивизия у вольнодумца Михаила Орлова, расследуется дело «первого декабриста» Раевского, – Мордвинов пришел к начальнику штаба требовать нового назначения. Киселев отказался ходатайствовать за него, напомнив о трагедии в Одесском полку. В частности, он сказал Мордвинову, что невыгодные для того сведения получены от дивизионного командира генерала Корнилова. Корнилов был среди тех, кого Киселев, вступив в должность, охарактеризовал императору весьма невыгодно, и, естественно, считал начальника штаба своим врагом. Он письменно уверил Мордвинова, что ничего Киселеву не сообщал. Это была заведомая ложь.

Налицо оказалась грубая, но безошибочная интрига, которой встревоженный генералитет 2-й армии ответил на рассчитанные действия Киселева. Целью ее было спровоцировать ссору Киселева с Мордвиновым и довести дело до формального вызова со стороны обиженного генерала. Скорее всего, те, кто стоял за кулисами, считали, что Киселев вызова не примет, опасаясь скандала, и тем самым морально скомпрометирует себя и в армии, и в Петербурге. В любом случае, состоится дуэль или нет, по логике вещей Киселеву грозила отставка. А если вспомнить расстановку сил в армии, то будущий поединок все отчетливее принимал политический характер.

Разумеется, для Мордвинова последствия удачной даже дуэли могли быть еще более тяжкими, чем для Киселева. Но старые генералы – командир корпуса Рудзевич, командир дивизии Корнилов – приносили Мордвинова в жертву.

На следующий день после визита Мордвинова Киселев получил от него послание:

Милостивый государь Павел Дмитриевич!

От одного слышать и на другого говорить есть дело неблагородного человека.

Вчерась Вы мне осмелились сказать, что донес генерал-лейтенант Корнилов.

Так чтобы уличить Вас, что Вы не могли слышать заключение от него, Корнилова, а от фон Дрентеля, которому Вы всегда покровительствовали; а Дрентель не мог на мой счет выгодно сказать что-нибудь, быв на меня озлоблен за то, что я на двух инспекторских смотрах представлял начальству, что он, Дрентель, разграбил полк и что делал он многие беззаконные злоупотребления; но начальство мои представления, в 1820 году июня 9-го и в 1821 году сентября 14-го, не уважило…

Прилагаю при сем оригинальное письмо генерал-лейтенанта Корнилова, писанное ко мне прошлого 1823 года июня 12-го числа, которое прошу не затерять и мне доставить по прочтении. Из сего письма Вы увидите, как много меня вчера обидели; а обид не прощает и требует от Вас сатисфакции

генерал-майор Мордвинов.

Киселев располагал письменным же донесением Корнилова. Но не счел нужным вступать в спор и отозвался немедленно:

Мнения своего никогда и ни в каком случае не скрывал. По званию своему действовал как следует. Презираю укоризны и готов дать Вам требуемую сатисфакцию. Прошу уведомить, где и когда. Оружие известно.

Киселев не стал ссылаться ни на свое высокое официальное положение, хотя имел такую возможность, ни на свою проверенную в Наполеоновских войнах личную храбрость. Он без колебаний принял вызов. И после поединка объяснил почему.

Мордвинов ответил:

Где? – В местечке Ладыжине, и я Вас жду на место.

Когда? – Чем скорее, тем лучше.

Оружие? – Пистолеты.

Условие – два пункта:

1. Без секундантов, чтобы злобе вашей и мщению не подпали бы они.

2. Прошу привезти пистолеты себе и мне; у меня их нет.

Авторы интриги прекрасно рассчитали, кого выдвинуть против Киселева. Легко уязвимая, нервная натура Мордвинова и его подчеркнутая рыцарственность делали генерала идеальным орудием. Несчастный Мордвинов перед развязкой стал догадываться, какую роль играет, но остановиться уже не мог.

Есть некий, не поддающийся анализу и описанию, механизм, который в подобных случаях концентрирует политическую, историческую подоплеку дуэли, сжимает ее, как смертоносную пружину. Энергия, способная насытить гигантскую ситуацию, сокрушительно концентрируется на предельно малом бытовом пространстве.

В данном случае столкновение двух генералов было лишь острием большой борьбы – борьбы в конечном счете за власть над 2-й армией. А власть над 2-й армией была могучим фактором во всеимперской политической игре, ставка в которой была головокружительно высока.

24 июня 1823 года, в день поединка, у Киселева был званый обед. Павел Дмитриевич безукоризненно владел собой. Никто из его гостей ни о чем не подозревал. Улучив момент, Киселев пригласил в кабинет своего адъютанта Басаргина и полковника Бурцева, показал им письма Мордвинова, объявил о поединке и просил Бурцева поехать с ним, а Басаргина остаться, чтобы в случае надобности успокоить жену и приглашенных на вечер гостей.

Ладыжин расположен был верстах в сорока от Тульчина, где находился штаб армии. Мордвинов ждал противника, одетый в полную парадную форму, и оскорбился тем, что Киселев приехал в форменном сюртуке. Ему хотелось обставить поединок как можно торжественнее. Он брал реванш за происшедшее и вел себя как хозяин положения.

О дальнейших событиях Бурцев рассказывал так:

«Весь разговор мой с Мордвиновым клонился к тому, чтобы вывести его из заблуждения и удалить от бедственной его решимости; но сильное озлобление его препятствовало ему внимать словам моим, и он настоятельно повторял, что в сем поединке не довольно быть раненым, но непременно один из двух должен остаться на месте».

Мордвинов согласился, уважая Бурцева, чтобы тот присутствовал при поединке в качестве свидетеля. Реальной власти секунданта Бурцев не имел.

Держал себя Мордвинов резко. Когда Киселев не одобрил отсутствия секунданта, тот ответил, что «со шпагою и с пистолетом он никого не страшится».

Затем он продиктовал заведомо смертельные условия. Киселев их принял. Расстояние между барьерами определили в восемь шагов, число выстрелов – неограниченное.

Басаргин записал со слов Бурцева и Киселева:

«Мордвинов попробовал пистолеты и выбрал один из них (пистолеты были кухенрейтеровские[25] и принадлежали Бурцеву). Когда стали на места, он стал было говорить Киселеву: „Объясните мне, Павел Дмитриевич…“ – но тот перебил его и возразил: „Теперь, кажется, не время объясняться, Иван Николаевич; мы не дети и стоим уже с пистолетами в руках. Если бы вы прежде пожелали от меня объяснений, я не отказался бы удовлетворить вас“. – „Ну, как вам угодно, – отвечал Мордвинов, – будем стреляться, пока один не падет из нас“.

Они сошлись на восемь шагов и стояли друг против друга, опустя пистолеты, ожидая выстрела противника. „Что же вы не стреляете?“ – сказал Мордвинов. „Ожидаю вашего выстрела“, – отвечал Киселев. „Вы теперь не начальник мой, – возразил тот, – и не можете заставить меня стрелять первым“. – „В таком случае, – сказал Киселев, – не лучше ли будет стрелять по команде. Пусть Бурцев командует, и по третьему разу мы оба выстрелим“. – „Согласен“, – отвечал Мордвинов. Они выстрелили по третьей команде Бурцева. Мордвинов метил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот. „Я ранен“, – сказал Мордвинов. Тогда Киселев и Бурцев подбежали к нему и, взяв под руки, довели до ближайшей корчмы. Пуля прошла навылет и повредила кишки. Сейчас послали в местечко за доктором и по приходе его осмотрели рану; она оказалась смертельною. Мордвинов до самого конца был в памяти. Он сознался Киселеву и Бурцеву, что был подстрекаем в неудовольствии своем на первого Рудзевичем и Корниловым, и говорил, что сначала было не имел намерения вызвать его, а хотел жаловаться через графа Аракчеева государю, но, зная, как император его любит, и опасаясь не получить таким путем удовлетворения, решился прибегнуть к дуэли».

Поединок как последний, высший суд.

Через несколько часов Мордвинов умер. Смерть его, бесспорно, легла тяжело на совесть Павла Дмитриевича. Он-то знал и точно оценивал в глубине души все обстоятельства, предшествующие дуэли. Недаром он выплачивал вдове убитого пенсион из собственных средств – до конца ее жизни.

После поединка Киселев передал свои обязанности дежурному генералу, известил о происшедшем Витгенштейна и послал Александру I письмо, смысл которого куда шире этого конкретного случая и показывает Киселева с важной для нас стороны:

«Во всех чрезвычайных обстоятельствах своей жизни я непосредственно обращался к вашему величеству. Позвольте мне, государь, в настоящее время довести до вашего сведения об одном происшествии, которого я не имел возможности ни предвидеть, ни избежать. Я стрелялся с генералом Мордвиновым и имел грустное преимущество видеть своего противника пораженным. Он меня вызвал, и я считал своим долгом не укрываться под покровительством закона, но принять вызов и тем доказать, что честь человека служащего нераздельна от чести частного человека. 〈…〉 я получил от него резкий вызов, который уже не позволял мне делать выбор между строгим выполнением закона и священнейшими обязанностями чести».

Обращаясь к царю, Павел Дмитриевич с «римской» прямотой декларировал основополагающую для дворянского авангарда мысль: никакие обязанности службы, никакой формальный долг перед государством не могут заставить дворянина поступиться требованиями личной чести. Священнейшие обязанности чести частного человека – превыше всего. Роковые человеческие конфликты должны решаться вне закона государственного, но – по закону нравственному. Павел Дмитриевич, при его далеко идущих реформаторских планах, желал сохранить в глазах лучших людей армии свою репутацию человека незапятнанной чести, даже рискуя жизнью.

Александр одобрил его позицию. И потому, что любил Киселева, еще не подозревая в то время о его близости к декабристам, и потому, что дуэль, как это ни странно, импонировала его вкрадчиво упрямой, не блещущей физическим мужеством натуре, и потому, что снисходительное отношение к дуэлянтам входило в многообразную систему его игры с дворянством. Император оставил Павла Дмитриевича на прежней высокой должности, показав, что августейшая воля неизмеримо выше писаного закона.

Зловещая подоплека истории ясна была не только ближайшему окружению Киселева – Басаргину, Бурцеву, но и дальним его друзьям. Генерал Закревский, узнав о поединке, писал Киселеву из Санкт-Петербурга:

«Много хотел бы с тобою говорить по сему случаю, но не могу вверить мыслей моих почте, которая не всегда аккуратно ходит, а оставлю до личного с тобою свидания…»

Под неаккуратностью почты здесь, естественно, подразумевалась возможность перлюстрации.

Но ничто в поведении Павла Дмитриевича не бывало простым и поддающимся ясной оценке с точки зрения человеческой. И сама непосредственная причина конфликта при внимательном рассмотрении оказывается не столь уж для него выгодной.

Басаргин, знавший все дело от Киселева и близких к начальнику штаба людей, так описал поведение Мордвинова во время событий в Одесском полку:

«Частным образом сделалось известным как главнокомандующему, так и генералу Киселеву и об заговоре, и о том, что бригадный командир Мордвинов знал накануне происшествия, что в Одесском полку готовится какое-то восстание против своего командира. Вместо того чтобы заранее принять какие-либо меры, он, как надобно полагать, сам испугался и ушел ночевать из своей палатки перед самым смотром войск (войска стояли в лагере) в другую бригаду».

Конечно, можно толковать поведение Мордвинова, исходя из характеристики, данной ему Киселевым: «Слаб здоровьем. Слаб умом. Слаб деятельностью». Можно предположить, что Мордвинов просто побоялся замешаться в историю и, вместо того чтобы властью бригадного командира унять подполковника Ярошевицкого и спасти поручика Рубановского, устранился – «слаб деятельностью». И тогда возмущение Павла Дмитриевича было бы понятно и оправданно.

Однако все оказалось не совсем так. Аракчеевец Ярошевицкий действовал в пределах закона и побеждавшей в армии традиции. Мордвинов знал, что командир соседней дивизии генерал Орлов, жестоко преследовавший ярошевицких, отстранен от должности, а поборник гуманности майор Раевский вообще сидит в крепости. Знал и то, что Киселев не поддержал Орлова. Не обладая ни авторитетом Орлова, ни его убеждениями, Мордвинов, естественно, не решился открыто принять сторону молодых офицеров. Но он явно им сочувствовал и, видимо, считал, что единственное средство убрать Ярошевицкого – скандал. В конце концов, Рубановский приносил себя в жертву добровольно, ради товарищей.

Но Мордвинов не просто устранился и дал заговору осуществиться.

В письме императору Киселев вынужден был сформулировать истинную вину Мордвинова:

«Во время несчастной истории в Одесском полку начальник дивизии известил меня о ней в Тульчин, обращая главным образом мое внимание на недостаточную энергию в этом деле бригадного командира, который отказался арестовать офицера Рубановского в момент совершения им преступления».

Киселев писал правду; император мог проверить сообщаемые им сведения. Но из этого текста следуют два важнейших вывода. Во-первых, Мордвинов проявил незаурядное мужество, отказавшись арестовать поручика, избившего перед строем полкового командира. Тем самым он изобличал истинные свои симпатии. И поступок его вызывает уважение. Во-вторых, донес на него Киселеву именно генерал Корнилов. И стало быть, налицо двойная игра. Рудзевич и Корнилов вовсе не сочувствовали обиженному Киселевым бригадному командиру, а пытались, как тараном, ударить им в ненавистного начальника штаба армии.

Но как бы то ни было, поведение Киселева по отношению к Мордвинову оказалось весьма двусмысленным. Понимая, что если он покроет Мордвинова, то это может быть использовано против него, он встал на позицию армейского законника. Разумеется, Рубановский и молодые офицеры были ему ближе Ярошевицкого. Но что из того? Он преследовал высшие цели, готовя себя к политическому взлету.

Деятели тайного общества, вопреки простейшей логике, поддержали Киселева. Сергей Григорьевич Волконский писал Павлу Дмитриевичу:

«Ты знаешь, что в кругу нашей армии нет человека, который бы иначе говорил по предмету твоего поединка, как с отличным уважением».

Он, конечно же, имел в виду вполне определенный круг.

Таков был этот человек, способный на изощренную политическую игру, использовавший приемы, доходившие до коварства, скрывавший под личиной безграничной верноподданности наполеоновские планы, но при этом готовый выйти без колебаний на смертельный поединок, чтоб никто не мог усомниться в его понятиях о чести, заслуживший доверие таких рыцарей, как Волконский, Басаргин, Бурцев, Михаил Орлов, Денис Давыдов, а главное, смолоду и до смерти оставшийся верным своей мечте – уничтожению рабства в России. Честолюбие его было честолюбием истинным и высоким.

Вскоре о происшедшем узнали в Кишиневе, где находился Пушкин. Поэт увидел в поединке генералов глубокий и поучительный смысл. Липранди вспоминал:

«Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его; в продолжение нескольких и многих дней он ни о чем другом не говорил, выпытывая мнения других; на чьей стороне более чести, кто оказал более самоотвержения и т. п.? Он предпочитал поступок И〈вана〉 Н〈иколаевича〉 Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего начальника Главного штаба, фаворита государя. Мнения были разделены. Я был за Киселева; мои доводы были недействительными. Н〈иколай〉 С〈тепанович〉 Алексеев разделял также мое мнение, но Пушкин остался при своем, приписывая Алексееву пристрастие к Киселеву, с домом которого он был близок. Пушкин не переносил, как он говорил, „оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного“»[26].

Поединок Киселева с Мордвиновым должен был заворожить Пушкина насыщенностью смыслом, далеко выходящим за границы служебной ссоры двух генералов. Событийную предысторию дуэли он или плохо знал, или принципиально игнорировал. Для него все прочее заслонял «тираноборческий», «бунтовской» колорит поединка. «Слабый» зовет к смертельному ответу «сильного», и не кого-нибудь, а любимца императора. Он видел в этом торжество права чести, права поединка, дававшего дворянину последнюю защиту от посягательств деспотизма на его личное достоинство. Он трактовал поступок Мордвинова как вызов неправедной иерархии.

Липранди и Алексеев подходили к событию с точки зрения здравого смысла: что будет, ежели каждый наказанный офицер станет вызывать за это своего начальника на поединок? Как тогда поддерживать служебный порядок? Поступок Мордвинова для них, профессиональных военных, выглядел сомнительно.

Пушкин смотрел поверх подобных резонов. Он строил философию дуэли как сильного средства борьбы личности с враждебным миром, средства, не контролируемого государством. Потому его всю жизнь так бесили люди, старающиеся увильнуть от поединка. Они – помимо всего прочего – ставили под сомнение само право на дуэль, лишая «человека с предрассудками» этого оружия.

Замечательно в этом поединке и многое другое, опровергающее привычные представления о дуэльных обычаях. Оба противника считают возможным стреляться без секундантов. Оставить Бурцева или отослать его – это зависело от Мордвинова. Да все равно, наличие одного секунданта, общего для обоих противников, было незаконным. И, однако же, никого это обстоятельство не смутило и не стало предметом осуждения. Не смутило это и Пушкина – он ведь и сам собирался стреляться с отставным штабс-капитаном Рутковским один на один. Формальная сторона мало волновала его. Благородные Сильвио и граф в «Выстреле» стреляются в решающей встрече без секундантов.