Русская дуэль. Мистики и охранители

Несчастный Шелухин, «чрезвычайно добрый и честный и имеющий благородные убеждения» человек, использовал дуэль как средство утверждения своего нового социального статуса, что, естественно, отнюдь не предусматривалось классической дуэльной традицией и дуэльным кодексом тем более.

Несмотря на интернациональный характер русского дворянства, дуэли изредка приобретали национальный оттенок.

Мы помним о столкновениях Пушкина с молдавскими боярами, а Филипп Филиппович Вигель, служивший в Бессарабии в первой половине 1820–x годов, рассказал в своих мемуарах о дуэльной истории, случившейся между молодым чиновником и литератором Николаем Васильевичем Сушковым и молдавским дворянином Варламом:

«Причиною раздора его с Сушковым была госпожа Фурман, равно к обоим приветливая… Раз где-то, не умея отвечать на колкости Сушкова, глупый, вздорный и вместе с тем довольно трусливый Варлам в запальчивости при всех дал ему пощечину и потом ну бежать, оставив шляпу и шинель. Тем не должно было кончиться; на следующее утро вооруженные враги выехали за город в условленное место, но самим Варламом предупрежденная полиция была в засаде и не допустила их до драки; начальство же вскоре под предлогом комиссии разослало их в противоположные стороны. Дело было сериозное, оно сделалось национальным. Молодежь молдавская с самодовольствием твердила: вот как наши бьют русских! Торжество, однако, было не на стороне Варлама; никто из русских, особенно из военных его сослуживцев, не хотел ни говорить с ним, ни смотреть на него; Воронцов из Англии (он был в отпуске. – Я. Г.) велел написать к нему, чтоб он искал себе другого начальника, а что с таким пятном он при нем остаться не может. Приведенный в отчаяние, он тайно согласился наконец на возобновление поединка. Между тем все казалось забытым, как вдруг узнали, что Сушков, проезжая через Тирасполь, в нем остановился, что господа сии стрелялись в поле и что Варлам пал от руки своего противника. Кажется, и тут ожидал он помощи; она опоздала, однако успела схватить виновного на месте преступления. Несколько месяцев содержался он в тираспольской крепости, был судим, осужден, прощен, и время заключения его сочтено ему за наказание».

Важность этого эпизода отнюдь не только в его национальном колорите. Это был расцвет дуэльной традиции, и человек, пытающийся уклониться от поединка, подвергался жестокому остракизму. Пройдет совсем немного лет, наступит Николаевская эпоха, и ситуация принципиально изменится. А пока многие поединки, помимо всего прочего, были отзвуком той буйной стихии, что бушевала в екатерининское время.

И надо сказать, что эта хаотичная, на первый взгляд, стихия выполняла глубоко осмысленную задачу – происходило самовоспитание русского дворянина. Этим кровавым, жестоким, иногда бессмысленно жестоким способом молодое русское дворянство вырабатывало стиль поведения, достойный той роли, которую оно намерено было играть в жизни империи.

Глава VII

Продолжение политики другими средствами

Дуэльный кодекс, вобравший в себя мудрость и столетний опыт поединков в России, утверждал: «Дуэль не должна ни в коем случае, никогда и ни при каких обстоятельствах служить средством удовлетворения материальных интересов одного человека или какой-нибудь группы людей, оставаясь всегда исключительно орудием удовлетворения интересов чести».

Здесь точно обозначена юрисдикция идеального поединка. Только в сфере чести, в сфере отношений личных идеальная дуэль должна была служить регулятором и выходом из крайних положений. Но то была теория. На практике же в реальных российских условиях дуэль служила для разрубания узлов в самых различных сферах жизни. В том числе стала она и явственным фактом политики, политической борьбы.

Первая из известных нам дуэлей такого рода была, собственно, политическим убийством.

В 1841 году князь Вяземский занес в записную книжку:

«По случаю дуэли Лермонтова кн〈язь〉 Александр Николаевич Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была дуэль между кн〈язем〉 Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит, и не совсем правильно, по крайней мере, так в городе говорили и обвиняли Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал какое-то участие в этом поединке».

Скорее всего, так оно и было. Но из записи Вяземского непонятно, зачем было Потемкину замешиваться в сомнительную историю. Одной человеческой неприязни мало для организации убийства генерала и аристократа.

За шесть лет до записи Вяземского Пушкин, пользуясь каким-то иным источником, уже объяснил ситуацию в «Замечаниях о бунте» – дополнениях к «Истории Пугачева»:

«Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775 году) и сказала: „Как он хорош! настоящая куколка“. Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина…»

Тут тоже не все ясно.

С одной стороны, князь Петр Михайлович Голицын, быть может, и был красавец, но отнюдь не молодой человек – в 1775 году ему исполнилось тридцать семь лет. Императрица предпочитала мужчин помоложе.

С другой стороны, настойчивое совпадение антипотемкинских мотивов в двух различных версиях вряд ли случайно. Да и в самой истории оказываются черты, подтверждающие это подозрение.

Князь Голицын – удачник: знатен, богат, в двадцать семь лет – депутат Комиссии уложения, общественный деятель, в тридцать два года – генерал-майор, в тридцать семь – после победы над Пугачевым – генерал-поручик. Еще шаг – и высший генеральский чин генерал-аншефа. При незаурядной внешности, а быть может, и талантах – военном и государственном – князь Голицын представлял угрозу для Потемкина не только как возможный новый любовник императрицы. Через четыре месяца после получения чина генерал-поручика и вскоре после встречи с Екатериной на московском балу Голицын был убит на поединке армейским полковником Шепелевым.

Петр Ампильевич Шепелев, происходивший из не столь знатной, как Голицын, но все же хорошей дворянской фамилии, особыми карьерными удачами похвастать не мог. Начав службу в лейб-гвардии Измайловском полку, он в двадцать восемь лет перешел в армию небольшим чином. Храбрец и рубака, он прославился тем, что во время войны с Польшей в 1770 году с шестьюдесятью конными карабинерами атаковал и разгромил отряд противника в четыреста сабель. За этот подвиг Шепелев получил в тридцать три года чин полковника. Он энергично воевал против Пугачева, командуя карабинерным полком, но никаких воинских лавров не снискал и поощрений не выслужил.

Смертоносный поединок 14 ноября 1775 года меняет его судьбу: в течение нескольких последующих лет он получает генерал-майора, дивизию в армии Потемкина на юге (в те времена это было немало – Суворов в Русско-турецких войнах редко командовал соединениями, превышавшими по численности дивизию) и руку племянницы светлейшего – Надежды Васильевны Энгельгардт, по первому мужу Измайловой. Известно, что Потемкин очень пекся о своих племянницах и не обделял их приданым.

В 1775 году Потемкин, недавний фаворит императрицы, ничем себя как государственный муж еще не зарекомендовавший, имел все основания опасаться прославившегося боевого генерала с прекрасной внешностью и громким именем.

Очевидно, сведения Пушкина и Вяземского, полученные из разных источников, были основательны: фаворит и фактический диктатор монаршей милостью, опасаясь потери влияния, организовал убийство возможного соперника, вознаградив затем убийцу.

Потемкина пугала не просто потеря места в постели императрицы – он вскоре расстался с ним без особого сожаления, но – прежде всего – утрата власти. И Потемкин пресек политическую карьеру Голицына с помощью нечистой дуэли.

Других – более ранних – данных у нас нет, и мы можем отсчитывать начало политической традиции в истории русской дуэли именно с 1775 года – года казни Пугачева и гибели на поединке Голицына. И это наверняка не случайно.

Дуэль как явление массовое подготовлено было атмосферой елизаветинского царствования с разнонаправленностью его тенденций. С одной стороны – явное ослабление самодержавных тисков, реформаторский напор клана Шуваловых, небывалое расширение прав сената, образование специальной «конференции» из сановников и генералитета для обсуждения важнейших проблем, то есть некоторое движение к идеям частичного ограничения самодержавия 1730 года, к рассредоточению власти. С другой – фактическое отстранение рядового дворянства от участия в решении судеб Отечества. Это усиливало в умах и душах мыслящих дворян то горькое раздвоение, что пошло с Петра. Старания правительства откупиться от дворянства крестьянскими головами, последовательно увеличивая власть помещика над крестьянами, устроили далеко не всех – слишком многие дворяне понимали катастрофичность этого пути.

Первая, незрелая попытка предшественников дворянского авангарда выйти на политическую арену и противостоять как самодержавию, так и «верховникам», случившаяся в 1730 году, была подавлена основной массой гвардейского офицерства, вдохновляемой и организованной идеологами бюрократического самодержавия Андреем Остерманом и Феофаном Прокоповичем. Придавленный физическим, а в большей мере психологическим террором Анны Иоанновны и ее подручных, процесс формирования дворянского авангарда замедлился, чтобы затем развернуться стремительно. Ощутившее в полной мере свою ответственность за судьбы России родовое дворянство дало исполнителей переворота 1762 года, идеологами которого стали антиподы Остермана и Прокоповича – братья Никита и Петр Панины, Кирилл Разумовский, Иван Бецкой, Екатерина Дашкова, стремившиеся развить лучшие тенденции елизаветинского царствования.

В 1760-е годы активное дворянство направило свою молодую энергию в политическую сферу – заговоры Мировича, Хрущева и других, упорное противостояние диктатуре братьев Орловых, обсуждение грядущих реформ, Комиссия уложения, интриги в пользу наследника Павла Петровича.

Затем, когда на обманутые надежды страна – крестьянство, казачество, низшее духовенство – ответила гражданской войной, пугачевщиной, родовому дворянству пришлось решительно консолидироваться с властью, чтобы не потонуть вместе с нею. А как только необходимость в консолидации отпала, среди прочих общественных явлений началось наступление дуэльной стихии.

Накапливающееся десятилетиями новое самовосприятие русского дворянина перешло наконец в принципиально иное качество.

Но для того чтобы дуэль стала в России явлением психологически закономерным, понадобился еще один фактор – в плане личном, быть может, решающий: вырванный у самодержавия серией дворцовых переворотов манифест о вольности дворянства. Причем главную роль тут, естественно, сыграла декларированная в манифесте отмена телесных наказаний для благородного сословия. И в самом деле – о какой защите чести стоило говорить, если тебя могли высечь по воле государя или даже фаворита? Если ты мог получить от любого вышестоящего затрещину или даже палочные удары? Царь Петр, как известно, осердясь на лиц весьма знатных, щедро пользовался дубинкой. Известны случаи, когда гвардейские офицеры по его приказу были биты плетьми за проступки, а не преступления.

Пока дворянин не был огражден хотя бы де-юре, если не де-факто, от физического унижения, он не мог осознать себя в достаточной мере человеком чести, а стало быть, и ощутить потребность в праве на поединок для защиты этой чести.

И после манифеста 1762 года Потемкин бил и унижал дворян. Но воспринималось это уже как уродливое исключение из правила и вызывало ненависть к диктатору милостью ее величества. Равно как систематические унижения и побои гвардейских офицеров при Павле I не в последнюю очередь стали причиной цареубийства 11 марта 1801 года. И конспирировавшие против Потемкина офицеры, и вломившиеся в Михайловский замок соратники Палена, помимо прочего, защищали свою дворянскую честь от незаконных уже посягательств власти.

Подспудный процесс политизации дуэли шел с екатерининских времен последовательно и настойчиво. Недаром громкие дуэльные ситуации так часто связывались с именем Потемкина.

Сергей Николаевич Глинка, рассказывая о благородстве и душевной мягкости директора кадетского корпуса графа Федора Астафьевича Ангальта, человека незаурядного и глубоко просвещенного, обронил в «Записках»:

«Известно только об одной его ссоре с князем Таврическим. Он вызвал его на поединок».

Подоплеку ссоры прояснил другой свидетель – близкий к Потемкину Михаил Гарновский. Он писал в апреле 1787 года:

«Говорят в городе и при дворе еще следующее: графы Задунайский и Ангальт приносили ее императорскому величеству жалобу на худое состояние российских войск, от небрежения его светлости в упадок пришедших. Его светлость, огорчась на графа Ангальта за то, что он таковые вести допускает до ушей ее императорского величества, выговаривал ему словами, чести его весьма предосудительными. После чего граф Ангальт требовал от его светлости сатисфакции».

Ясно, что граф Ангальт, хотя и будучи профессиональным военным и исполняя должность генерал-инспектора войск в Ингерманландии, Эстляндии и Финляндии, в данном случае выступал главным образом посредником между Екатериной II и фельдмаршалом Румянцевым-Задунайским. Близкий родственник императрицы, он имел к ней свободный доступ. Но обвинения крупнейшего – до Суворова – полководца эпохи вряд ли были беспочвенны. А тот факт, что Ангальт, вельможа-просветитель, действовал сообща с лидером боевого генералитета, говорит о существовании антипотемкинских сил.

Пушкин писал в «Заметках по русской истории XVIII века»:

«Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, об обезьяне Зубова…»

Екатерининские фавориты – и Потемкин в числе первых – унижали дух дворянства, пытались притушить представление о чести и личном достоинстве, которые неизбежно вели к оппозиции самодержавному принципу управления и самой идее рабства. Пощечина, данная фаворитом аристократу, в этой атмосфере не становилась поводом для вызова, ибо мало кто смел открыто противопоставить свою честь самодурству временщика. Нужно было быть графом Ангальтом, родственником императрицы, чтобы на это решиться. Да и то безрезультатно.

Формировавшийся дворянский авангард, дворяне, ориентированные на реформистские идеи Никиты Панина, ненавидели Потемкина. В 1782 году было перехвачено письмо драгунского полковника Павла Александровича Бибикова, сына известного генерала, который в свое время оказал Екатерине II большие услуги. Адресуясь к молодому князю Куракину, путешествующему по Европе с великим князем Павлом Петровичем, Бибиков с ненавистью отзывался о Потемкине, сетовал на скверное состояние страны и намекал на существование в офицерской среде «добромыслящих», которые ждут благих перемен.

Для этой категории дворян Потемкин олицетворял порочные принципы екатерининского царствования. Поединок с ним был, бесспорно, мечтой многих – оскорбленных и за себя, и за Россию. Вызов Ангальта, таким образом, символичен. Но Потемкин, как известно по голицынской истории, предпочитал в подобных обстоятельствах действовать чужими руками и вызова не принял.

К началу XIX века политический аспект русской дуэльной традиции полностью определился.

Конногвардейский полковник Николай Саблуков, человек чести и добросовестный мемуарист, писал, что после убийства императора Павла I офицеры Конной гвардии, не принимавшие участия в перевороте и отнюдь ему не сочувствовавшие, стали провоцировать ссоры со вчерашними заговорщиками, доводя дело до поединков. То есть они начали с помощью дуэлей некую партизанскую войну против победившей партии. Встревоженный граф Пален, организатор переворота, вынужден был принять специальные меры для примирения враждующих и прекращения откровенно политических дуэлей.

Самым явным проявлением оппозиционной сущности дуэлей, к которым прибегали люди дворянского авангарда, были попытки получить сатисфакцию у представителей императорского дома – великих князей.

Первым такую попытку сделал именно Михаил Лунин.

Есть несколько версий этой истории. Мемуаристы датируют ее по-разному. Если принять версию такого точного мемуариста, как декабрист барон Андрей Розен, то дело было, скорее всего, в канун 1812 года и заключалось в следующем: на полковом учении великий князь Константин Павлович, разъярившись за какой-то промах на конногвардейского поручика Петра Кошкуля, в недалеком будущем члена тайного общества, замахнулся на него палашом. Кошкуль парировал удар, выбил палаш из руки Константина со словами: «Охолонитесь, ваше высочество!» Константин ускакал. Через некоторое время он извинился и лично перед Кошкулем, и перед офицерами кирасирской бригады, в которую входили кавалергарды и конногвардейцы. При этом он, стараясь не выйти из образа солдата-рыцаря, полушутя объявил, что «готов каждому дать полное удовлетворение». Кавалергард Лунин ответил: «От такой чести никто не может отказаться». Это была не просто эффектная фраза и не просто гвардейская бравада. Для человека дворянского авангарда возможность поединка с вышестоящим – тем более великим князем! – была и возможностью оппозиционного акта.

Константин отшутился. Но острота ситуации усугублялась тем, что серьезное и положительное отношение цесаревича к поединкам было известно. Когда в 1817 году два полковника лейб-гвардии Волынского полка поссорились по служебному поводу и решили драться, а потом помирились, вняв уговорам своих товарищей, Константин возмутился. Историк полка рассказывал:

«Однако об этом узнаёт цесаревич и, пославши к обоим своего адъютанта, а с ним и пару своих пистолетов, приказывает передать им, что военная честь шуток не допускает, когда кто кого вызвал на поединок и вызов принят, то следует стреляться, а не мириться. Поэтому Ушаков и Ралль должны или стреляться, или выходить в отставку».

Тем самым Константин пошел против дуэльного кодекса, вполне допускавшего примирение. В результате полковник Ралль, любимый офицерами полка, был убит. Узнав о случившемся, император Александр I прислал Константину гневный рескрипт. Полковник Ушаков был наказан месяцем гауптвахты.

А за год до этого, вскоре после «воцарения» Константина в Варшаве, произошел инцидент, напоминающий лунинскую историю, но с трагическим колоритом, обусловленным национальным самосознанием действующих лиц. Этот инцидент столь значим во многих отношениях, что имеет смысл целиком привести рассказ о нем мемуариста фон Эрдберга:

«В половине марта, на параде, великий князь приказал двум офицерам 3-го полка взять оружие[24] и встать в ряды. Офицеры исполнили это приказание без малейшего признака неудовольствия и промаршировали два раза вокруг Саксонской площади; вслед за тем великий князь приказал им отдать оружие и занять свои прежние места.

Тотчас после парада общество офицеров 3-го полка объявило, что они не могут служить с этими двумя офицерами, считая их разжалованными, так как подобного случая никогда еще не бывало в войске.

Приняв решение, офицеры ожидали, что генералы войдут об этом с представлением к великому князю, с тем чтобы побудить его загладить свой необдуманный поступок. Но, прождав напрасно подобного заявления, капитан Виличко (Wiliżek), адъютант генерала Красинского, явился в совет, в котором заседали генералы, и стал упрекать их в том, что они думают лишь о своих собственных выгодах, отнюдь не заботясь об интересах своего отечества и своих подчиненных, что они держат себя против русских с таким же малодушием и покорностью, какую они выказали и в своих отношениях с французами, и что, будучи лишь капитаном, он считает, однако, своим долгом действовать так, как подобало бы действовать генералам, если бы они были честными людьми.

Генерал Красинский, возмущенный этими неприличными выражениями, арестовал капитана Виличко, присудив его к домашнему аресту. Лишь только разнеслась об этом весть, как многие офицеры собрались к своему „защитнику“, как они называли Виличко, и тут они дали друг другу слово умереть за родину и за товарища, если с ними не переменят обращения.

В течение трех дней лишили себя жизни два брата Трембинские, Герман и Бжезинский. За ними последовал Виличко, написавший предварительно великому князю и генералу Красинскому. Я читал копии с обоих писем, но не могу вполне ручаться, что они были доставлены, хотя последствия доказали все их значение.

Письмо, написанное к великому князю, было приблизительно следующего содержания: „Если бы я последовал первому внушению моего чувства, то я сошел бы в могилу не один. Но так как ни один поляк не запятнал еще себя преступлением против членов семейства своего монарха, то я оставил эту мысль, чтобы не сделать родину мою еще несчастнее. Я считаю долгом предупредить вас, чтобы вы не доводили моих соотечественников до отчаяния, которое легко может довести кого-либо из них до преступления, от коего я отказался по зрелом обсуждении. Всякий поляк дорожит честью более жизни и не переносит оскорбления ее. Несколько товарищей уже лишили себя жизни; я следую за ними и уверяю вас, что многие еще последуют моему примеру. Разрешите перевезти мое тело в имение генерала Красинского, который не откажет мне в месте для погребения“. Почти такого же содержания было и письмо к генералу Красинскому, лишь с некоторыми дополнениями, касающимися семейных обстоятельств. По приказанию генерала Красинского тело капитана Виличко было набальзамировано и отвезено в его поместье. После него застрелились еще два офицера.

Эти самоубийства, следовавшие одно за другим, чрезвычайно встревожили великого князя. Он навел точные справки и тогда узнал наконец настоящую причину, которую он едва ли подозревал. Желая успокоить встревоженные умы, он поручил своему генерал-адъютанту, генералу Тулинскому, извиниться в присутствии всего полка в его опрометчивости перед теми двумя офицерами, которые должны были встать под ружье. Когда он спросил их, довольны ли они этим, то один из них, по фамилии Шуцкий (Szucki), отвечал, что это теперь дело общества офицеров, а не их. Тогда генерал обратился к обществу офицеров, которые, разумеется, были успокоены этим и единогласно согласились считать этот факт несовершившимся. Затем генерал Тулинский обратился снова к Шуцкому с вопросом, удовлетворен ли он теперь. „Нет! – отвечал тот. – Общество офицеров, разумеется, должно быть удовлетворено объяснением великого князя, так как он своим заявлением смывает оскорбление, нанесенное им офицерскому званию. Но для моей личной чести этого мало, и я прошу для себя лично удовлетворения“. Взволнованный генерал вскричал: „Уж не хотите ли вы выйти на поединок с великим князем?“ – „Да, разумеется“, – отвечал Шуцкий. „Вы арестованы, – сказал генерал. – Господин адъютант, примите от него шпагу, он подвергается домашнему аресту“.

„Итак, и мой час настал, и я последую за моими честными товарищами, но, к сожалению, умру неудовлетворенным“, – сказал Шуцкий. Когда он был уведен, офицеры обступили генерала Тулинского, говоря, что, по их мнению, генерал или не понял великого князя, или зашел слишком далеко в своем поручении, задав капитану Шуцкому такие вопросы, которые весьма естественно вызвали с его стороны подобные ответы.

Чтобы предотвратить самоубийство со стороны Шуцкого, к нему был приставлен офицер. В Великий четверг (по старому стилю) офицер этот на минуту задремал. Шуцкий воспользовался этим и, сняв с себя галстух, повесился на нем. Шум, произведенный им, разбудил офицера, который позвал на помощь, освободил его от петли и, по приказанию полкового командира, препроводил его на гауптвахту.

Получив это известие, великий князь, в сопровождении генерала Куруты, поспешил на гауптвахту, приказал позвать всех офицеров 3-го полка и обратился к Шуцкому со следующими словами:

„Вы объявили, что желаете стреляться со мною; генерал Тулинский арестовал вас, исполнив тем самым мое поручение совершенно иначе, чем я того желал. Я явился сюда с тем, чтобы исполнить ваше желание; смотрите на меня не как на брата вашего монарха и генерала, а как на товарища, который очень сожалеет, что оскорбил такого хорошего офицера. Все мои дела приведены в порядок, и генералу Куруте поручено на случай моей смерти распорядиться всем тем, что я желал бы еще устроить“.

Шуцкий, тронутый снисхождением великого князя, стал уверять его, что он теперь более нежели удовлетворен и что милость, оказанная ему великим князем, составляет для него полное удовлетворение. Но так как великий князь непременно хотел поединка, то против этого восстали наконец сам Шуцкий и все офицеры.

„Ну, если вы этим удовлетворены, то обнимите же меня, – сказал великий князь, – и докажите тем, что вы мне друг; только обнимимтесь по русскому обычаю, поцеловавшись в губы“. Что и было исполнено. „Но в доказательство того, что вы мой друг, вы должны не оставлять службы, чтобы я имел случай доказать вам мое расположение“.