Запретный рейс

Он провёл предполётную подготовку чётко, сухо, ни разу не взглянув на Настю. Она сидела в углу, слушала внимательно, но краем глаза Тимур видел, как она покусывает губу — нервничает.

После брифинга все разошлись переодеваться. Тимур задержался в комнате, делая вид, что изучает карты. Через минуту дверь приоткрылась, и вошла Настя.

— Тимур, — тихо сказала она. — Можно?

— Здесь не место для личных разговоров.

— Я быстро. — Она подошла ближе, но сохранила дистанцию. — Я хотела извиниться.

— За что?

— За вчерашнее. За поцелуй. Я не должна была. Это непрофессионально.

Он посмотрел на неё. Она выглядела растерянной, почти испуганной. Не той дерзкой девчонкой, что смеялась минуту назад, а обычной женщиной, которая тоже боится.

— Ты не извиняйся, — сказал он глухо. — Ты ничего плохого не сделала.

— Сделала. — Она покачала головой. — Я поставила тебя в неловкое положение. Ты командир, я подчинённая, у тебя семья. Я не имею права...

— Настя, — перебил он. — Хватит. Всё нормально. Работаем.

Она кивнула и вышла, а он остался стоять, сжимая в руках карту, и думал: почему она извиняется? За то, что он сам хотел, но боялся?

***

Взлёт, набор высоты, крейсерский режим — всё как всегда. Но Тимур чувствовал, что сегодня каждый прибор работает как-то иначе. Или это у него внутри всё гудит?

Лёша болтал без умолку про свою девушку, про то, как они собрались в отпуск, про новую машину. Тимур кивал, не слушая. Краем глаза следил за дверью.

Она пришла с кофе через час.

— Командир, кофе. — Поставила чашку, задержалась на секунду. — Лёша, вам тоже.

— Спасибо, Настюха, — лыбился Лёша. — Ты сегодня какая-то сияющая. Влюбилась, что ли?

— Работаю, — улыбнулась она и вышла.

Лёша хмыкнул:

— Хорошая девка. Жаль, занята.

— Кем? — насторожился Тимур.

— А чёрт знает. — Лёша пожал плечами. — Говорит, есть кто-то. Но тайна.

Тимур промолчал. Отхлебнул кофе. Идеальный. Как всегда. Как она.

***

Ночёвка была в Ростове.

После ужина экипаж разошёлся по номерам. Тимур сидел в своём, смотрел телевизор, но не видел ничего. В голове — каша. Таня, её заплаканные глаза. Настя, её улыбка. Дети. Долг. Желание.

В дверь постучали в одиннадцать.

Он открыл — Настя. В халате, накинутом поверх пижамы, волосы влажные после душа.

— Прости, — сказала она быстро. — Я понимаю, что нельзя. Но я не могу там сидеть одна. Можно просто посидеть с тобой?

— Настя...

— Я ничего не буду делать. Честно. Просто поговорить.

Он посторонился, впустил.

Она села в кресло, поджав ноги, он — на кровать. Снова тишина, густая, как южная ночь.

— Расскажи о ней, — попросила Настя.

— О ком?

— О жене. Какая она?

Тимур помолчал. Потом начал говорить — сам не ожидал от себя. Про то, как они познакомились, про дождь, про зонтик, про общагу, про то, как она рожала одна, пока он был в рейсе. Про её терпение, про её веру в него.

Настя слушала не перебивая.

— Она хорошая, — сказала она, когда он закончил. — Очень хорошая. И ты её любишь.

— Люблю, — выдохнул он.

— Но не так, как раньше.

— Не так.

— А меня ? — спросила она тихо.

Он поднял глаза. Она смотрела на него в упор, без игры, без кокетства. Просто ждала ответа.

— Не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, что это. Ты как ветер. Как глоток воздуха после долгого заточения. С тобой легко. Ты понимаешь меня без слов.

— Но?

— Но там — моя жизнь. Мои дети. Мой долг.

— А здесь?

— Здесь — ты.

Она встала, подошла ближе. Села рядом на кровать.

— Тимур, — шепнула она. — Я не прошу выбирать. Я просто хочу быть рядом. Хотя бы сейчас. Хотя бы эту ночь.

Он чувствовал её дыхание на своей щеке, запах её волос, тепло её тела. Всё внутри кричало: нельзя, остановись, опомнись. Но другая часть — та, что так долго молчала, — тянулась к ней.

— Настя... — выдохнул он.

Она поцеловала его.

Не в щёку — в губы. Мягко, нежно, но настойчиво. Он ответил. Руки сами обняли её за талию, прижали к себе.

Поцелуй длился вечность. А когда они оторвались друг от друга, она посмотрела в его глаза и улыбнулась:

— Ты не пожалеешь. Я обещаю.

— Я уже жалею, — прошептал он. — Но не могу остановиться.

Она взяла его за руку и повела к кровати.

А он думал о том, что за тонкой стеной спят коллеги, что дома ждёт Таня, что дети утром спросят, где папа. Но мысли таяли, растворялись в её прикосновениях.

Ночь была долгой.

***

Утром он проснулся от света, бьющего в окно. Рядом спала Настя — растрёпанная, беззащитная, красивая. На тумбочке мигало уведомление на телефоне: десять пропущенных от Тани.

Тимур сел, обхватил голову руками. Что он наделал?

Настя пошевелилась, открыла глаза. Увидела его, улыбнулась сонно:

— Доброе утро.

— Доброе, — ответил он хрипло.

— Ты жалеешь?

Он посмотрел на неё. Красивая, молодая, желанная. Та, кто вернула ему чувство жизни. И та, кто разрушила всё, что он строил одиннадцать лет.

— Не знаю, — честно сказал он.

Она села, обняла его за плечи.

— Всё будет хорошо, — шепнула она. — Мы справимся.

Но Тимур смотрел на телефон и понимал: ничего хорошего не будет. Будет боль. Будет выбор. Будет потеря.

Он только не знал — кого потеряет больше.

***

Домой он вернулся вечером следующего дня.

Таня встретила в прихожей, посмотрела долгим взглядом.

— Ты где был? — спросила она тихо.

— В рейсе. Ночёвка в Ростове.

— Я звонила. Ты не брал трубку.

— Телефон разрядился.

— Понятно. — Она кивнула, развернулась и пошла на кухню.

Он пошёл за ней.

— Тань...

— Не надо, — остановила она. — Я всё поняла. Ты можешь ничего не объяснять.

— Что ты поняла?

— Что ты уже не здесь. — Она повернулась к нему, и в глазах стояли слёзы. — Что я тебя потеряла. Что есть кто-то другой.

— Таня...

— Не ври хотя бы сейчас. — Голос сорвался. — Я чувствую. Я всё чувствую. Ты пахнешь другими духами. Ты смотришь сквозь меня. Ты уже не мой.

Он молчал. Потому что не мог сказать ей правду. И не мог соврать.

— Если ты уйдёшь, — сказала она, вытирая слёзы, — уходи сразу. Не мучай. Дети не должны видеть, как отец медленно исчезает.

Она вышла из кухни, оставив его одного.

Тимур сел на стул, уронил голову на руки. Перед глазами стояли две женщины: одна — с запахом моря и свободы, другая — с глазами, полными боли.

Он сделал первый шаг.

Обратной дороги не было.

Тимур проснулся на диване от собственного тяжёлого дыхания. Ему снилось что-то тревожное — обрывки, тени, голоса. Он сел, потёр лицо, попытался собрать мысли в кучу.

Вчерашний вечер возвращался урывками: кафе, её глаза, поцелуй в щёку у подъезда. Невинный, почти детский. Но от него до сих пор горело лицо.

Из кухни доносился запах яичницы. Таня возилась у плиты. Обычное утро — но что-то неуловимо изменилось. Воздух стал другим.

Тимур встал, натянул футболку, прошёл на кухню. Таня стояла спиной, переворачивала яичницу лопаткой, плечи напряжены.

— Доброе утро, — сказал он хрипло.

— Доброе. — Она не обернулась. — Будешь завтракать?

— Да, наверное.

Она поставила перед ним тарелку, села напротив со своей чашкой чая. Молчание висело между ними плотной завесой.

— Ты поздно вчера пришёл, — сказала она, не глядя.

— Я говорил: с коллегами сидели.

— С какими коллегами?

— С экипажем. — Он откусил кусок яичницы, хотя кусок в горло не лез. — Отмечали удачный рейс.

— Понятно. — Она отхлебнула чай. — А почему мне Ирина вчера звонила, спрашивала, дома ли ты? Сказала, что вы давно разошлись.

У Тимура внутри всё похолодело.

— Ирина? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не знаю, может, она имела в виду что-то другое. Мы с ней не расходились, я просто задержался с Настей, обсуждали рабочие моменты.

— С Настей? — Таня подняла глаза. — С новой бортпроводницей?

— Да. Она стажировалась, нужно было объяснить кое-что.

— Ночью? В кафе?

— Тань, что за допрос? — Он отодвинул тарелку. — Я устал, у меня тяжёлый график, и вместо того чтобы поддержать, ты устраиваешь сцены.

— Я устраиваю сцены? — Голос у неё дрогнул. — Тимур, я тебя умоляю. Я месяц пытаюсь до тебя достучаться. Ты не слышишь, не видишь, не замечаешь. А теперь ещё и ночные посиделки с молод...

— Хватит! — Он встал, резко отодвинув стул. — Я поел. Мне на работу.

Он ушёл в ванную, хлопнув дверью. Стоял под душем, сжимая кулаки, и думал: как же всё запуталось. Он врёт. Он врёт ей, себе, всем. И самое страшное — он не знает, как перестать.

***

В аэропорт он приехал за час до вылета. Прошёл медосмотр, забрал документы, поднялся в комнату экипажа.

Она уже была там.

Сидела с Лёшей и Леной, смеялась чему-то, запрокинув голову. Короткие волосы, открытая шея, лёгкая кофта вместо формы — они ещё не переоделись. Увидела его, и смех замер на губах. На секунду их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё: и вчерашний вечер, и поцелуй, и то, о чём они не сказали вслух.

— Командир, — кивнула она официально. — Доброе утро.

— Доброе, — ответил он и прошёл к своему месту, стараясь не смотреть в её сторону.

Лёша подошёл к нему, хлопнул по плечу:

— Командир, ты чего такой хмурый? Не выспался?

— Всё нормально, — отрезал Тимур. — Давайте к брифингу.

Он провёл предполётную подготовку чётко, сухо, ни разу не взглянув на Настю. Она сидела в углу, слушала внимательно, но краем глаза Тимур видел, как она покусывает губу — нервничает.

После брифинга все разошлись переодеваться. Тимур задержался в комнате, делая вид, что изучает карты. Через минуту дверь приоткрылась, и вошла Настя.

— Тимур, — тихо сказала она. — Можно?

— Здесь не место для личных разговоров.

— Я быстро. — Она подошла ближе, но сохранила дистанцию. — Я хотела извиниться.

— За что?

— За вчерашнее. За поцелуй. Я не должна была. Это непрофессионально.

Он посмотрел на неё. Она выглядела растерянной, почти испуганной. Не той дерзкой девчонкой, что смеялась минуту назад, а обычной женщиной, которая тоже боится.

— Ты не извиняйся, — сказал он глухо. — Ты ничего плохого не сделала.

— Сделала. — Она покачала головой. — Я поставила тебя в неловкое положение. Ты командир, я подчинённая, у тебя семья. Я не имею права...

— Настя, — перебил он. — Хватит. Всё нормально. Работаем.

Она кивнула и вышла, а он остался стоять, сжимая в руках карту, и думал: почему она извиняется? За то, что он сам хотел, но боялся?

***

Взлёт, набор высоты, крейсерский режим — всё как всегда. Но Тимур чувствовал, что сегодня каждый прибор работает как-то иначе. Или это у него внутри всё гудит?

Лёша болтал без умолку про свою девушку, про то, как они собрались в отпуск, про новую машину. Тимур кивал, не слушая. Краем глаза следил за дверью.

Она пришла с кофе через час.

— Командир, кофе. — Поставила чашку, задержалась на секунду. — Лёша, вам тоже.

— Спасибо, Настюха, — лыбился Лёша. — Ты сегодня какая-то сияющая. Влюбилась, что ли?

— Работаю, — улыбнулась она и вышла.

Лёша хмыкнул:

— Хорошая девка. Жаль, занята.

— Кем? — насторожился Тимур.

— А чёрт знает. — Лёша пожал плечами. — Говорит, есть кто-то. Но тайна.

Тимур промолчал. Отхлебнул кофе. Идеальный. Как всегда. Как она.

***

Ночёвка была в Ростове.

После ужина экипаж разошёлся по номерам. Тимур сидел в своём, смотрел телевизор, но не видел ничего. В голове — каша. Таня, её заплаканные глаза. Настя, её улыбка. Дети. Долг. Желание.

В дверь постучали в одиннадцать.

Он открыл — Настя. В халате, накинутом поверх пижамы, волосы влажные после душа.

— Прости, — сказала она быстро. — Я понимаю, что нельзя. Но я не могу там сидеть одна. Можно просто посидеть с тобой?

— Настя...

— Я ничего не буду делать. Честно. Просто поговорить.

Он посторонился, впустил.

Она села в кресло, поджав ноги, он — на кровать. Снова тишина, густая, как южная ночь.

— Расскажи о ней, — попросила Настя.

— О ком?

— О жене. Какая она?

Тимур помолчал. Потом начал говорить — сам не ожидал от себя. Про то, как они познакомились, про дождь, про зонтик, про общагу, про то, как она рожала одна, пока он был в рейсе. Про её терпение, про её веру в него.

Настя слушала не перебивая.

— Она хорошая, — сказала она, когда он закончил. — Очень хорошая. И ты её любишь.

— Люблю, — выдохнул он.

— Но не так, как раньше.

— Не так.

— А меня ? — спросила она тихо.

Он поднял глаза. Она смотрела на него в упор, без игры, без кокетства. Просто ждала ответа.

— Не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, что это. Ты как ветер. Как глоток воздуха после долгого заточения. С тобой легко. Ты понимаешь меня без слов.

— Но?

— Но там — моя жизнь. Мои дети. Мой долг.

— А здесь?

— Здесь — ты.

Она встала, подошла ближе. Села рядом на кровать.

— Тимур, — шепнула она. — Я не прошу выбирать. Я просто хочу быть рядом. Хотя бы сейчас. Хотя бы эту ночь.

Он чувствовал её дыхание на своей щеке, запах её волос, тепло её тела. Всё внутри кричало: нельзя, остановись, опомнись. Но другая часть — та, что так долго молчала, — тянулась к ней.

— Настя... — выдохнул он.

Она поцеловала его.

Не в щёку — в губы. Мягко, нежно, но настойчиво. Он ответил. Руки сами обняли её за талию, прижали к себе.

Поцелуй длился вечность. А когда они оторвались друг от друга, она посмотрела в его глаза и улыбнулась:

— Ты не пожалеешь. Я обещаю.

— Я уже жалею, — прошептал он. — Но не могу остановиться.

Она взяла его за руку и повела к кровати.

А он думал о том, что за тонкой стеной спят коллеги, что дома ждёт Таня, что дети утром спросят, где папа. Но мысли таяли, растворялись в её прикосновениях.

Ночь была долгой.

***

Утром он проснулся от света, бьющего в окно. Рядом спала Настя — растрёпанная, беззащитная, красивая. На тумбочке мигало уведомление на телефоне: десять пропущенных от Тани.

Тимур сел, обхватил голову руками. Что он наделал?

Настя пошевелилась, открыла глаза. Увидела его, улыбнулась сонно:

— Доброе утро.

— Доброе, — ответил он хрипло.

— Ты жалеешь?

Он посмотрел на неё. Красивая, молодая, желанная. Та, кто вернула ему чувство жизни. И та, кто разрушила всё, что он строил одиннадцать лет.

— Не знаю, — честно сказал он.

Она села, обняла его за плечи.

— Всё будет хорошо, — шепнула она. — Мы справимся.

Но Тимур смотрел на телефон и понимал: ничего хорошего не будет. Будет боль. Будет выбор. Будет потеря.

Он только не знал — кого потеряет больше.

***

Домой он вернулся вечером следующего дня.

Таня встретила в прихожей, посмотрела долгим взглядом.

— Ты где был? — спросила она тихо.

— В рейсе. Ночёвка в Ростове.

— Я звонила. Ты не брал трубку.

— Телефон разрядился.

— Понятно. — Она кивнула, развернулась и пошла на кухню.

Он пошёл за ней.

— Тань...

— Не надо, — остановила она. — Я всё поняла. Ты можешь ничего не объяснять.

— Что ты поняла?

— Что ты уже не здесь. — Она повернулась к нему, и в глазах стояли слёзы. — Что я тебя потеряла. Что есть кто-то другой.

— Таня...

— Не ври хотя бы сейчас. — Голос сорвался. — Я чувствую. Я всё чувствую. Ты пахнешь другими духами. Ты смотришь сквозь меня. Ты уже не мой.

Он молчал. Потому что не мог сказать ей правду. И не мог соврать.

— Если ты уйдёшь, — сказала она, вытирая слёзы, — уходи сразу. Не мучай. Дети не должны видеть, как отец медленно исчезает.

Она вышла из кухни, оставив его одного.

Тимур сел на стул, уронил голову на руки. Перед глазами стояли две женщины: одна — с запахом моря и свободы, другая — с глазами, полными боли.

Он сделал первый шаг.

Обратной дороги не было.