Запретный рейс

Амалия Лонг

Запретный рейс

Глава 1. Дом

Самолёт коснулся полосы в половине первого ночи.

Толчок, рев реверсов, и Тимур на секунду прикрыл глаза – самый сладкий момент в работе пилота, когда многотонная машина снова подчинилась, снова вернула его на землю целым и невредимым. Он провёл ладонью по лицу – жест, который Таня знала лучше любого его слова. Так он делал всегда, когда напряжение отпускало.

Второй пилот, молодой парень Лёша, что-то весело комментировал про шасси, но Тимур не слушал. Он смотрел на огни аэропорта, размытые ноябрьским дождём, и думал об одном: домой не хочется.

Раньше, лет пять назад, он бы уже мысленно перебирал, как зайдёт, как чмокнет спящих детей в тёплые макушки, как Таня нальёт ему чай с мятой и сядет рядом на кухне, положив голову ему на плечо. Раньше он нёсся в этот дом, как самолёт на посадку – с неизбежностью счастья.

Теперь он тормозил. Всеми силами.

– Командир, сменщик уже подъехал? – спросил Лёша, снимая наушники.

– Да, наверное. – Тимур открыл глаза, потянулся, хрустнув шеей. – Давай быстрее сдадим борт, я хочу успеть на такси, пока дождь не усилился.

Лёша хмыкнул, но промолчал. Командир последние месяцы стал каким-то дёрганым. Списывали на нагрузку.

Через сорок минут Тимур вышел из здания аэровокзала. В лицо ударил сырой ветер, заставив вжать голову в плечи. Он поймал такси, назвал адрес и откинулся на сиденье. За окном мелькали мокрые фонари, витрины круглосуточных магазинов, редкие прохожие, укутанные в капюшоны. Город спал.

Он полез в телефон. Сообщений от Тани не было. Обычно она писала: «Приземлился? Жду». Сегодня – тишина. Он и сам не написал. Провёл пальцем по экрану, увидел её аватарку – семейное фото, где они вчетвером на море, три года назад. Он тогда ещё загорал, дурачился, строил рожицы. Сейчас смотреть на это фото было почти физически больно. Он убрал телефон.

Такси остановилось у знакомой девятиэтажки. Тимур расплатился, вышел. Окна на четвёртом этаже горели. Кухня. Значит, не спит.

В лифте он смотрел на своё отражение в мутном металле. Осунувшееся лицо, тени под глазами, небритость. Седина на висках – появилась в прошлом году, после сложных проверок – теперь бросалась в глаза даже при плохом освещении. Форма лётчика идёт любому, подумал он без особой гордости, но сейчас видел только усталость. И пустоту.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей пахло пирогами – его любимыми, с капустой и яйцом. Тимур поморщился: полночи на ногах, а тут тяжёлая еда. Он повесил куртку, поставил чемодан, разулся. Из кухни доносился негромкий звук телевизора – шла старая комедия.

Она сидела за столом, лицом ко входу, и, когда он вошёл, подняла глаза.

Таня всегда была красивой, даже сейчас – без косметики, в старом махровом халате, который Тимур помнил ещё со времён студенчества. Халат когда-то был синим, а теперь выцвел до серости, но она упрямо носила его, не желая расставаться с прошлым. Волосы – густые, каштановые, которые он когда-то любил распускать, зарываться в них лицом – были собраны в небрежный пучок, выбившаяся прядь касалась щеки.

Она поднялась и подошла к нему. Тимур вдруг заметил, какая она стала худенькая – ключицы острее, чем год назад, движения не порхающие, как раньше, а экономные, будто берегла силы. Раньше он любил целовать её в ложбинку у плеча. Сейчас просто стоял, глядя мимо.

– Прилетел, – сказала она тихо и положила руки ему на плечи, заглянула в лицо. Глаза у неё были карие, тёплые, с золотинками – Тимур помнил, как тонул в них когда-то. Сейчас в них стояла тревога. – Я так переживала. Гроза же была, я новости смотрела. Ты как? Цел?

– Нормально, – буркнул он, уклоняясь от объятия. – Чего не спишь? Поздно уже.

Она не обиделась. Только вздохнула и потянула его за рукав в сторону кухни.

– Пойдём, поешь. Я пирожков напекла, с капустой, как ты любишь. И картошечка с грибами есть. Ты же с рейса голодный, я знаю.

– Не хочу. Тяжёлое на ночь.

– Хотя бы пирожок. Один. – Она уже тащила его к столу, усаживала на стул. – Я старалась, между прочим. Алёнка помогала тесто месить, всю муку на себя перевела, потом отмывала кухню.

Он сел, но к еде не притронулся. Таня суетилась рядом – наливала чай в его любимую кружку с отбитой ручкой (он сто раз предлагал выбросить, она не давала), пододвигала тарелку с пирожками, солёные огурцы – тоже свои, по маминому рецепту.

– Ты опять не написал, – сказала она, садясь напротив. Без упрёка, скорее с грустью. – Я до двенадцати ждала. Думала, может, сел уже, а ты забыл. Потом в новостях про грозу – я чуть с ума не сошла. Звонила – отключён.

– В самолёте нельзя включать.

– После посадки можно. – Она покачала головой, но улыбнулась – устало, но тепло. – Ладно, главное, что ты дома.

Тишина. Телевизор бормотал что-то про любовь. За стеной тикали часы с кукушкой – подарок её мамы, который Тимур всегда ненавидел.

– Дети спят? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Спят. – Таня оживилась, подалась вперёд. – Алёнка сегодня стихотворение в садике рассказывала, просила, чтобы папа послушал. Я сказала, что папа поздно приедет и завтра её послушает. Она нарисовала тебе рисунок, на столике в прихожей положила. Там самолёт, папа в окошке и солнце огромное. Ванька двойку по математике исправил, я помогала вечером. Он тоже тебя ждал, спрашивал: «Папа когда приедет? Мы в футбол не поиграем?»

Тимур обернулся – на тумбочке действительно лежал рисунок. Листок, каракули, огромное солнце. Он не встал, не взял.

– Хорошо, – кивнул он. – Завтра посмотрю.

Таня смотрела на него, и в глазах её было столько надежды, что это почти чувствовалось физически. Она ждала, что он встанет, пойдёт в детскую, глянет на детей, порадуется рисунку. Она так явно этого хотела, что воздух между ними, казалось, вибрировал.

Он не встал.

Таня отвела взгляд, поправила выбившуюся прядь за ухо. Рука у неё дрогнула.

– Ты какой-то чужой, – тихо сказала она. – Тимур, что с тобой? Я тебя не узнаю.

– Ничего со мной. Устал просто. Сезон, рейсы.

– А мне кажется, дело не в рейсах. – Она помолчала, собираясь с духом. – Ты перестал быть здесь. Когда ты дома – тебя нет. Сидишь в телефоне, молчишь, смотришь сквозь меня. Я иногда думаю: может, я сделала что-то не так? Может, я перестала быть тебе нужна?

– Тань, перестань.

– Я не могу перестать! – В голосе её вдруг звякнула слеза, но она сдержалась. – Я же люблю тебя, дурака. Я каждый вечер тебя жду. Каждый. Дети спрашивают, когда папа придёт, а я не знаю, что отвечать. Алёнка вчера спросила: «Мама, а папа нас ещё любит?»

Тимур дёрнулся, будто от удара.

– Что за глупости? При чём тут это?

– При том. – Таня смотрела на него в упор, и в её карих глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать. – Дети всё чувствуют. Я всё чувствую. Ты с нами, но тебя нет. А я… я не знаю, как тебя вернуть. Я стараюсь, Тимур. Я очень стараюсь. Пирожки эти, уют, чистота, дети сыты, уроки сделаны. Я же для тебя всё это. Чтобы ты приходил и отдыхал. Чтобы тебе было хорошо дома. А ты…

Она замолчала, сцепила пальцы под столом, чтобы не дрожали.

Тимур сидел неподвижно. Смотрел на её руки – тонкие, с коротко подстриженными ногтями, без маникюра (когда ей делать маникюр, с двумя детьми), на обручальное кольцо, которое она никогда не снимала. На морщинки в уголках глаз – появились в последние года два, от бессонных ночей и переживаний.

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – сказал он наконец.

– Ничего. – Она покачала головой, и слеза всё-таки скатилась по щеке. Таня быстро смахнула её, отвернулась к окну. – Я просто хочу, чтобы ты меня услышал. Чтобы увидел. Я здесь. Я есть. Я тебя люблю. И мне очень больно, Тимур. Очень.

Он молчал.

Снаружи по стеклу хлестал дождь. В детской всхлипнула во сне Алёнка, потом затихла. Таня не встала проверить – привыкла, что сама успокаивается.

Тимур поднялся.

– Я в душ.

Она кивнула, не глядя на него.

В прихожей он задержался у тумбочки. Взял рисунок дочери – кривой самолёт, папа в окошке, солнце с лучами в разные стороны. Посмотрел и положил обратно.

В ванной он долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя этот разговор. Но вода не помогала. Он смотрел на свои руки – широкие ладони, коротко подстриженные ногти, обручальное кольцо, которое он уже месяц не снимал даже в душе. Раньше снимал, чтобы не потерять, а теперь будто приросло. Или просто стало всё равно.

Из ванны он вышел в гостиную, лёг на диван. В спальню идти не хотелось – там пахло ею, её духами, её теплом, а это тепло его сейчас почему-то раздражало.

Он лежал и смотрел в потолок. Думал о завтрашнем рейсе. О новом экипаже. Там будет одна бортпроводница, кажется, Настя. Молодая, дерзкая, с короткой стрижкой, белоснежными волосами и глазами цвета моря – он видел её мельком на прошлой неделе. Она не похожа на Таню. Совсем. И от этой мысли почему-то становилось легче.

А Таня сидела на кухне. Смотрела на остывший чай, на нетронутые пирожки. Потом медленно собрала всё, убрала в холодильник. Выключила телевизор. Подошла к детской, приоткрыла дверь. Алёнка раскинулась звёздочкой, заяц валялся на полу. Таня подняла игрушку, поправила одеяло, поцеловала дочь в тёплую макушку. Ванька лежал на спине, строгий даже во сне. Ему она просто поправила одеяло – уже большой, восемь лет, стесняется нежностей.

В спальне она легла одна. Прислушивалась: может, зайдёт? Раньше всегда заходил после душа, обнимал со спины, шептал: «Скучал». Раньше.

С дивана не доносилось ни звука.

Таня закрыла глаза. Из-под ресниц покатились слёзы – тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Она плакала беззвучно, как научилась за последние месяцы. И думала: за что? Чем она не угодила? Что сделала не так?

Она не знала ответа. И не знала, что завтра встанет, соберёт детей, отведёт в сад и школу, приготовит ужин, оставит мужу записку с тёплыми словами и снова будет ждать. Потому что любила. А любовь, настоящая, не умеет сдаваться быстро.

Даже когда её уже не замечают.

Даже когда её предают – пока только в мыслях, но это только начало.