Запретный код твоего тела 18+

– Зачем?

– Тебе надо поесть. Предлагаю не злить меня ещё сильнее, Эмма, и подчиниться. Я бы не хотел тебя заставлять.

Заставлять?

Тут же вспоминается, что произошло, когда Ярослав решил, что мне надо выспаться.

– В вашем присутствии мне кусок в горло не полезет, – честно отзываюсь я.

– Это уж моя забота – удовлетворить твой аппетит, – двусмысленно отвечает он.

Обхватив себя руками, снова поворачиваюсь к Корельскому.

Как же чужеродно он выглядит на моей кухне.

И дело не только в том, что Ярослав совершенно из другой жизни, и это не может не бросаться в глаза. Костюм, часы, стрижка, взгляд… налёт безразличного превосходства. Всё это из глянцевых журналов, модных блогов, светских вечеринок. Оттуда, где яхты, ламборгини, наряды от-кутюр, «Дом Периньон» и сводки Доу Джонса.

Дело в том, какой Корельский сам.

Весь его лоск будто еле держится на нём, что неудивительно, если знать, кто отец Ярослава. Нет, вся эта атрибутика кажется на нём естественной. Будто он рос с серебряной ложкой во рту, а не среди разборок нескольких группировок. Но там, на Зининской яхте, когда Корельский загорал на верхней палубе в одних джинсах, он выглядел гармоничнее.

И ни отточенные манеры, ни чуть капризный рисунок порочных губ не введут в заблуждение. Передо мной не изнеженное дитя высшего света.

Монстр. Расчётливая машина.

Я отчётливо осознаю, что у Корельского в отношении меня есть какой-то план, и он неизбежно приведёт его в действие. Вопрос только в том, могу ли я торговаться, или меня так и используют втёмную.

– Ну так как? – устав ждать от меня хоть каких-то действий, подначивает меня Ярослав.

Вообще странно, что он тратит на меня столько времени.

Сия валюта намного дороже всего.

– Я хочу знать, что вы задумали.

– Ладно, – пожимает Корельский плечами в стиле «не проблема». – Но и у этого есть цена. Эмма, может, ты уже переоденешься? Хотя бы и в этот халат, если он так тебе нравится.

– У меня всё равно нет нарядов для ресторанов, к которым вы привыкли. Так что я готова.

– Ну… если ты готова идти с пятном на груди… кто я такой, чтобы тебя останавливать.

Я приглядываюсь к майке и вспыхиваю.

В самом деле, я же нацепила первое, что попалось под руку, только чтобы добежать за перцовым баллончиком, и достала я именно домашнюю футболку с не отстирывающимся пятном от кофе, в которой обычно мою окна.

И хотя все сегодняшние события меня извиняют, и моё состояние далеко от адекватного, мне всё равно стыдно, что я предстала перед Ярославом такой замарашкой.

Злясь на себя за это, уношусь в комнату.

Сволочь. Гад.

Мерзавец.

Мог бы и промолчать! И простыни ему не такие.

Откуда он знает, где я их покупала?

Его на них никто не приглашает.

Остервенело двигаю вешалки в шкафу, пытаясь подобрать что-то на замену оконфузившей меня футболке.

Достав что-то более или менее не мятое, я не успеваю метнуться в ванную, чтобы переодеться, как меня останавливает рука Корельского.

Я вздрагиваю, когда он перехватывает вешалку и определяет её обратно в шкаф.

– Так, что тут у нас… – и почти сразу достаёт платье, в котором я ходила на день рождения бывшего мужа сестры.

Тогда пришлось потратиться, чтобы соответствовать пафосному месту, где проводилось мероприятие. Это, скорее, коктейльный сарафан. Для нынешней погоды самое то, да и мне идёт, только у меня с ним связаны неприятные ассоциации.

– Надень для меня это.

Очень хочется воспротивиться, хотя бы из детского желания хоть как-то насолить Корельскому. Пусть ему будет за меня стыдно там, куда он меня приведёт.

Но Ярослав обещал, что поделится планами в отношении меня.

Я далека от иллюзий, что он расскажет мне всё, но злить его сильнее действительно не стоит.

И я смиряюсь.

Делаю повторную попытку скрыться в ванной, но меня снова останавливают.

– Я хочу посмотреть.

Глава 13

– Это унизительно! – цежу я.

– Думаешь? – усмехается Корельский. – И всё же я настаиваю. Тебе всё равно потребуется помощь с молнией.

Чего он добивается?

Той ночью его не интересовало «посмотреть».

Хватало «пощупать».

Хочет наверстать?

Я, конечно, решила не злить Ярослава без причины, но не настолько, чтобы устраивать ему стриптиз.

Так что, если Корельский хочет поразвлечься за мой счёт, думая, что я стану его задабривать чем-то подобным, то он серьёзно просчитывается.

Отойдя от него к разобранному дивану с чёртовыми простынями, я отворачиваюсь и швыряю вешалку на постель. Резкими рывками стягиваю майку и джинсы, оставаясь в одних трусиках.

Ярослав никак не комментирует, но, будь он проклят, я чувствую, как он смотрит.

Меня раздирает от желания избавиться поскорее от этого взгляда.

А ещё хочется обернуться и облить презрением этого мерзавца. Только у меня вряд ли получится пробить его броню. Что ему до моего мнения о нём?

Натягиваю сарафан и почти сразу чувствую, как сильные пальцы берутся за собачку на молнии. Кожа тут же покрывается мурашками.

Меня бросает в жар, потому что я ощущаю дыхание Корельского на своих волосах, и это напоминает совсем другие обстоятельства, когда подобное уже случалось.

Медленно, очень медленно собачка ползёт вверх.

Ярослав не касается кожи, но, кажется, будто каждый волосок на руке встаёт от нереализованной ласки. Сердце колотится, когда лиф стискивает грудь, и это так… словно мужские руки сжимают её. Как тогда, в каюте, когда Корельский жадно ласкал меня сквозь бельё.

Он расправляет бретели на моих плечах.

Молча.

И моя голова идёт кругом.

Не выдержав накала, разворачиваюсь к нему, чтобы высказать, как это низко, и… ничего не говорю.

На лице Ярослава нет ни усмешки, ни похоти.

Оно непроницаемо.

Но глаза.

В них что-то безумное, и оно меня манит и пугает одновременно.

Отшатываюсь и падаю на диван.

Прямо в ворох смятых простыней, тех самых. Чёрт побери, именно из телемагазина. Мои губы сами кривятся.

Ну же.

Ты этого хотел?

Корельский ещё минуту рассматривает меня и затем, засунув руки в карманы, выходит из комнаты.

Почему-то хочется заплакать.

А ещё я снова злюсь.

Психанув, закрываюсь в ванной, чтобы умыться и накраситься. Делаю всё машинально, не задумываясь, и едва успеваю себя остановить, когда тянусь к флакончику с туалетной водой.

Вот ещё.

Возвращаюсь к Корельскому на кухню. Он стоит ко мне спиной, глядя в окно. Руки по-прежнему в карманах. Линия плеч такая ровная и жёсткая, что кажется, будто Ярослав напряжён. Но, когда, услышав меня, он оборачивается, его лицо расслаблено, если не считать складки, залёгшей у рта.

Мне невыносимо рядом с ним, и я прячу глаза. Чтобы занять руки, отпиваю остывший кофе.

– Готова?

Только киваю.

В тесноте прихожей всё неловко.

Застёгивание босоножек, запихивание мелочей в сумочку. Ключи так и вовсе несколько раз выскальзывают из-под пальцев.

Эта возня надоедает Ярославу, и он сам забирает с полки связку и запирает дверь.

Видя, как посторонний мужчина по-хозяйски вставляет ключ в мою дверь, я морщусь. Меня изнутри корёжит.

Господи, ну о чём я опять думаю?

Это, что ли, моя главная проблема?

Хорошо ещё, если пока меня нет, очередные посланцы партнёров моего босса не снесут эту дверь в поисках пресловутого архива, которого у меня нет и быть не может.

Но после Зининских слов вряд ли их в этом убедит доверчиво раскрытый на подоконнике ноутбук.

Я спускаюсь за Корельским, за мной в хвост пристраивается охранник, и я чувствую себя будто в ловушке.

Не могу отделаться от мысли, что всё это бред. Дурдом.

Ярослав решил меня покормить. Это же настоящий сюр. Или это чтобы косточки мои глодать было интереснее?

Усаживая свой зад в приятно пахнущий кожаный салон, я снова сталкиваюсь коленями с Ярославом, и во мне опять растёт напряжение непонятного характера. Хотя, казалось бы, я и так не на чилле. И когда Корельский предлагает мне бутылочку «Перрье», я выхлёстываю её в два глотка, чуть не закашлявшись, когда перехватываю его взгляд на своё горло.

– Что думаешь делать потом? – вдруг спрашивает Ярослав.

Я не сразу понимаю, о чём он.

– Когда?

– Когда эта история закончится.

Я об этом ещё не думала. Два дня назад ничего не предвещало таких изменений. У меня было тоскливое обречённое ощущение, что на подонка Зинина мне придётся работать вечно. Минимум несколько лет, пока не разрешится проблема, которой он меня удерживает.

Теперь мне точно не придётся на него ишачить.

Я, считай, уволена.

– Компанию вы заберёте? – спрашиваю я.

– А ты связываешь своё будущее именно с ней? – удивляется Корельский.

– Я пытаюсь понять, на каких руинах останусь после всего, – сухо отвечаю я.

– Как ты вообще в это влезла? – интересуется он. – Такие хорошие девочки инстинктивно держатся подальше от грязи. Почему не уволилась? Вряд ли Петруша был золотым боссом.

– С чего вы взяли, что я хорошая девочка? – задетая за живое, огрызаюсь я.

– Ну-ну… Если ты хотела быть плохой, в каюте надо было стараться лучше. Так в чём дело, Эмма?

И почему у меня такое чувство, что он и так всё знает.

Кусаю губы.

Никакого особенного секрета в том, чем меня держал Зинин нет, но я не знаю, связан ли Ярослав с тем человеком. И если полученная информация будет в интересах Корельского, как он ей распорядится?

Правда, в свете того, что Зинин, так или иначе, захочет мне нагадить, рассчитывать на то, что он продолжит молчать, смысла нет.

Значит, и от Ярослава скрывать бесполезно.

– Это не совсем моя тайна… – мнусь я.

– Так ты у нас ещё и самоотверженно кого-то выгораживаешь? Эмма, Эмма… Ты всё больше меня тревожишь. Ты себя не ценишь, девочка.

Хочется огрызнуться, что я ему не девочка.

Но насколько я помню, он старше меня на семь лет. Стало быть, ему уже тридцать два. Четвёртый десяток. Да и в его окружении взрослеют раньше. Так что, да, для него я почти соплячка.

– Так мне рассказывать или вы для галочки спросили? – цежу я.

– Я весь внимание.

Я набираю в грудь воздуха и выкладываю Корельскому, какая я на самом деле дура.

Ещё большая, чем он думает.

Глава 14

– Я не хотела делать то, что он приказывал. Кража данных – это достаточно серьёзное преступление, но Зинин угрожал, что выдаст мою сестру её мужу. Расскажет, где она сейчас находится.

Корельский молчит, а я, отвернувшись к окну и наблюдая, как мы выезжаем на дорогу через мост, вываливаю на него всё.

Моя умница и красавица старшая сестра всегда мечтала выйти замуж за деньги.

Нет, она вовсе не была испорченной жадиной.

Света просто лучше меня помнила нищие полуголодные времена, когда мама одна с ребёнком на руках осталась без работы.

Это сейчас все романтизируют бандитские девяностые, да и начало нулевых было ничуть не лучше, и романтикой там и не пахло.

Пахло перепревшими овощами, которыми вынуждена была торговать мать на рынке, таская тяжеленые ящики, вместо уютной работы в конструкторском бюро.

Пахло варёной вечно перемороженной картошкой на ужин с неизменными бычками в томате.

Пахло палёными китайскими кроссовками с рынка и влажными турецкими джинсами, которые приходилось мерить там же на картонке даже зимой, будучи отгороженной грязной тряпкой от прохожих.

Я помню, как Света поклялась, что вырастет и выйдет замуж за богатого, чтобы ни она, ни её дети никогда не знали такой жизни.

И ей это удалось.

Светка лепила себя и строила. Училась как проклятая и даже устроилась на весьма приличное место, только целью её было найти выгодного мужа. И она отхватила сочный кусок на брачном рынке. Бизнесмена, главу строительной корпорации, раскинувшей свою сеть на добрую часть страны.

Только вот оказалось, что за красивым фасадом всё прогнило.

Поначалу Свету даже забавляла тяга мужа к неусыпному контролю над всем вокруг.

Внутреннему ребёнку сестры, девочке, выросшей без отца, не хватало сильной мужской фигуры рядом, крепкого плеча, который будет ей опорой. Она искренне считала, что жёсткость и требовательность на грани тирании – это признак властности, свойство настоящего мужчины.

Однако восхищение мужем растворилось довольно быстро, когда Света поняла, что муж просто купил себе богатую рабыню и после свадьбы начал обращаться с ней соответствующе. Как с породистой лошадью.

Выбирал, что ей есть, что носить, сколько часов спать, в каком весе находиться, с кем разговаривать и как. Полностью ограничил круг общения, запретив встречаться с друзьями. Света очень пожалела, что уволилась, выйдя замуж. Денег у неё часто не было, даже чтобы доехать из шикарного загородного дома до аптеки и купить банальные прокладки. Обо всех покупках надо было докладывать или мужу, или его домработнице, ставшей надзирательницей в её личной тюрьме.

Когда я увидела сестру на том празднике, для которого и приобретала этот дорогой сарафан, я была поражена, насколько у неё затравленные глаза. Выглядела она всё так же ухоженно, но этот взгляд. К сожалению, нам не дали толком поговорить.

Подробности я узнала значительно позднее.

– Мы же виделись нечасто. Они живут на два города, к тому же Света недавно родила. Я понятия не имела, что у неё происходит. А месяц назад Света появилась на моём пороге вместе с ребёнком и маленькой дорожной сумкой. На лице кровоподтёк, на виске ссадина. Я была в шоке. В последнее время муж начал поднимать на неё руку, срывая зло по любому поводу. Началось с пощёчины, дальше хуже. В этот раз он шваркнул сестру так, что она упала и чуть не разбила голову о ступеньку. И Света поняла, что если она не унесёт ноги, то однажды он может её убить. Сестра уже пыталась заговаривать о разводе, клялась, что не претендует ни на какое его имущество, но он сказал, что тогда ребёнка она больше не увидит. И поэтому Света решила сбежать. Если муж её найдёт, я не знаю, чем это закончится.

Что тут ещё сказать?

Я жду, что Ярослав в привычной для него язвительной манере пройдётся по дурости моей сестры. Мол, вот так и огребают золото искательницы.

Но Корельский никак не комментирует Свету.

– И мужик до сих пор не поднял полицию на уши, когда пропала жена? Может, это похищение? Или на жену, что украла ребёнка?

Меня корёжит. Сестра при мне записывала голосовое сообщение мужу и отправляла его по электронной почте, потому что прежним номером телефона она пользоваться боится.

– Света сказала ему, что пока он её не ищет, она не даст ход заявлению о домашнем насилии. Мы зафиксировали побои.

Ярослав настроен скептически.

– Вы решили, что это его остановит? – удивляется он. – Хотя, пожалуй, да. Поиски твоей сестры он будет вести не так открыто и без привлечения властей. Но это просто небольшая отсрочка. Вы это понимаете? Тот факт, что о местоположении твоей сестры знает Зинин, уже говорит о том, что она хреново спряталась.

– И что ей надо было делать? – срываюсь я. – Позволить бить себя и дальше? Терпеть, когда запирают и не пускают к заходящемуся плачем ребёнку, пока она не попросит прощения, что гуляла на двадцать минут дольше, чем ей разрешили? Давай, скажи, что она сама во всём виновата!

Я перехожу на «ты» на эмоциях, но Корельский всё равно так обращается ко мне с того момента, как его руки побывали у меня под рубашкой. Какая разница уже, в общем-то?

– Эмма! – осаживает он мою подступающую истерику. – Я говорю о том, что вы проблему не решили, а усугубили. Когда, заметь, не если, а когда он её найдёт, всё станет ещё хуже.

– Может, не найдёт… – уже значительно тише бурчу я.

– Своих жену и ребёнка? Я бы нашёл.

– Мы не знаем, что делать.

– А муж кто? Ты старательно обходишь эту тему. Я так полагаю, думаешь, что я тут же сдам вас. Нет. Не сдам.

– Годенко, – поколебавшись отвечаю я.

Корельский присвистывает. Кажется, мне, наконец, удаётся его удивить.

– Светлана Годенко смылась от мужа. То-то её не видно.

– Васнецова. Светлана Валерьевна Васнецова. Она переводчик, и у неё много дипломов и сертификатов, чтобы не менять везде фамилию, сестра оставила девичью.

Ярослав приподнимает ухоженную бровь:

– Светлана Валерьевна Васнецова и Эмма Станиславовна Станцевич. Сестры.

– У нас разные отцы, – только и говорю я, не желая развивать тему, которая мне очень неприятна.

– Значит, вляпываться – это у вас общее от матери, – делает резонный вывод Корельский.

Собственно, он прав. Я всегда старалась поступать правильно, и вот где я оказалась.

– Эмма, мне надо подумать, но уже сейчас могу сказать, что у меня есть возможность помочь твоей сестре.

Машина как раз останавливается, и Корельский берётся за ручку, чтобы выйти, когда я спрашиваю: