Чернокнижник

– Кто нашёл?

– Пожилой мужчина. Местный. Он ходил за грибами после дождя. Катя у него уже взяла показания, но пока не отпускает. В целом всё стандартно: шёл, наткнулись, позвонил. Время обнаружения – 9:32.

– Связь есть с первой жертвой?

– Пока не установили. Живут в разных населённых пунктах, возраст разный. Не родственники. Я планирую связаться с близкими, в том числе и первой жертвы. Может, он им знаком.

– Запах… тухлых яиц, ощущаешь?

– Да, тоже подметил. До сих пор держится, может, от трупа исходит.

– Запах слишком отчётливый. Вряд ли бы он держался долго. Скорее всего, преступление совершено накануне, – предположил Лепкин, обходя тело, после чего с отвращением добавил: – И его мозг извлёк.

– Врачи, которые приехали, сказали, что выполнено с хирургической точностью. Кость не раздроблена, была проведена операция. Возможно, наш убийца имеет медицинское образование.

– Возможно… Надо этот вопрос проработать, – согласился Лепкин, присаживаясь на корточки рядом с трупом. – Слишком много внимания к деталям. Круг, пентаграмма, соль, заморачивается с документами жертв, скальп, который оставляет аккуратно в сторонке, чтобы пламя его не коснулось. Мозги. Ничего не понимаю. Зачем ему мозги и зачем сжигать тело, оставляя документы убитого. Обычно убийцы пытаются скрыть личность своей жертвы. А этот что пытается донести?

– Может, это ритуал такой, – предположил Игорь первое, что пришло в голову.

– Может, и ритуал. Катя! – окликнул Лепкин девушку, которая стояла недалеко и проводила опрос свидетеля.

Девушка, услышав, что её зовут, тут же посмотрела в сторону, откуда доносился голос, и сразу заприметила Лепкина, который продолжал сидеть над телом и махал ей рукой, подзывая к себе.

Завершив составления протокола, Екатерина вложила ручку в нагрудный карман, сложила бумаги в папку и направилась к коллегам, стоявшим в нескольких десятков метров.

В отличие от Игоря, который недавно пополнил ряды Следственного комитета, Екатерина проработала в отделе более пяти лет и заслужила доверие Дмитрия Олеговича, раскрыв вместе с ним несколько тяжёлых преступлений, в которых довольно сильно ему помогала. Но, как назло, это дело оказалось и ей не по зубам. Разговоры со свидетелями ни к чему не привели. Поиск подозреваемых зашёл к тупик. Целый месяц дело не сдвигалось с мёртвой точки, пока их убийца вновь не дал о себе знать.

– Здравствуйте, Дмитрий Олегович, – поздоровалась Катя, подойдя ближе к начальнику.

– Что удалось узнать? – спросил Лепкин не поднимаясь.

– Хотелось бы сказать что-то новое, но нечего. По следам, которые оставлены на земле, видно, что жертва и убийца пришли с той дороги, – Екатерина указала на дорогу, где стояли автомобили силовых органов. – Жертва шла сама, не сопротивляясь. Следов борьбы нет. Они пришли сюда, где, по всей видимости, наш убийца и совершил преступление.

– Может, он вколол жертве наркотики или накачал её алкоголем? – предположил Игорь. – Сложно представить, что человек добровольно шёл к месту своего убийства.

– Это станет известно после вскрытия. Но пока мы имеем те же данные, что и с первой жертвой. Вскрытие тогда ничего не показало, – ответила Катя.

– Не густо, – произнёс Лепкин, приподнимаясь с корточек.

– Дмитрий Олегович, можно предложить одну идею? – в голове Екатерины ощущалась лёгкая неуверенность.

– От идей я бы сейчас не отказался.

– Вам она не очень понравится.

– Не тяни.

– Возможно, мы чего-то не видим. Судя по второй жертве, мы имеем дело с человеком, который повёрнут на символах и оккультизме. Или хочет думать, что на них повёрнут. Но это не отменяет того факта, что он может оставлять другие знаки, которые мы, не зная, пропускаем.

– Это уместное предположение. Нам нужен специалист в этой области. С чего же ты взяла, что мне не понравится твоя идея.

– Я хотела предложить привлечь к этому делу эзотерика.

Лицо Лепкина исказилось в гримасе отвращения, которое он не пытался скрыть.

– А нет в этой области более квалифицированных специалистов? Ученых, религиоведов, археологов, которые занимаются древними письменами, символами и чем-то там ещё. Они могли бы, на мой взгляд, больше поведать нам.

– Я боюсь, что в данном случае нам будет мало информации о символе, который мы видим. Если убийца увлечён магией, вряд ли он использует знаки в формате, который принят в официальной науке. Я и сама вижу, что это пентаграмма. В книгах прочла про этот знак много интересного, чего и не знала. Знак символизирует траекторию планеты Венера. В древности пентаграмма оберегала от злых духов. Но мне кажется, в нашем случае нужен не историк, а тот, кто помешен на магии и оккультизме не меньше, чем наш убийца, а может, и больше. И в целом никто не мешает получить консультацию, в том числе и у других.

– Не нравится мне всё это. Я уже вижу заголовки в жёлтой прессе. Милиция прибегает к магии для поиска убийцы. Милиция бессильна, на помощь идут сверхъестественные силы.

– С другой стороны, – вступил в разговор Игорь, решив поддержать идею Кати, – сейчас такая новость может немного успокоить людей и отвлечь их.

– Будем надеяться, что до этого не дойдёт. Хотя в СМИ уже просачиваются новости об первом убийстве. Пока слух подхватила только какая-то местная газетёнка, но после этого случая, полагаю, слушок пойдёт дальше, – подытожил Лепкин.

Словно намеренно воплощая в жизнь опасения Лепкина, на горизонте показался небольшой фургончик. На кузове большими буквами было написано: «Общественное телевидение».

– Вот же паскудство, – со злостью выговорил Лепкин.

– Вы словно предчувствовали, – с сарказмом в голосе и лёгкой усмешкой констатировала Екатерина.

– Опыт. Эти крысы всюду суют свой нос.

– Как они узнают? – удивился Игорь.

– Деньги, мой мальчик, деньги. Сейчас всё покупается и продаётся. Я уверен, что у нас в отделе есть тот, кому они доплачивают за нужную и своевременную информацию. Ладно, это уже моя забота. Вы занимайтесь своими делами. Давай ищи этих озабоченных гадалок, магов, шаманов. Главное – найдите зацепки, – сказал Лепкин, обращаясь к Кате.

– Будет сделано, Дмитрий Олегович, – ответила Екатерина, после чего вместе с Игорем направилась к автомобилю, на котором они приехали сюда утром.

А Лепкин, сопя от накатывающей злости и недовольства, предвкушая разговор с прессой, медленно побрёл к дороге вслед за подчинёнными. Он направлялся в сторону своего служебного автомобиля, рядом с которым припарковался грузовичок средств массовой информации.

Глава 3

1997 год, 10 июня. 15:00

За окном стояла жара. Оба окна в кабинете были раскрыты нараспашку, чтобы хоть как-то спастись от назойливой духоты.

Белый кружевной тюль, свисавший с карнизов до пола, предательски застыл на месте.

Рядом с окном в ряд стояли шесть дубовых стульев, на каждом из них находилось несколько коробок, полных толстых папок с личными делами пациентов.

Кабинет был завален бумагами. Стоило присмотреться, и можно было заметить, что папки с делами находились на шкафах, стоявших напротив окон, и в углу у стен были сложены в несколько рядов.

Разбавляли этот однообразный фон разве что книжные полки, на которых в аккуратном порядке была выставлена различная научная и художественная литература. По соседству с книгами у края полок стояли металлические статуэтки индийских божеств, рядом с которыми красовался выполненный на заказ подсвечник в виде массивного дракона, расправляющего крылья и извергающего огонь.

За письменным столом, не поднимая головы, сидел профессор Сергей Геннадьевич Бухов, заведующий кафедрой психологии и главный врач Республиканского научно-практического центра. Как и в другой части кабинета, его письменный стол с разных сторон был завален стопками дел пациентов, которые проходили лечение в центре. Перед профессором стояла портативная механическая пишущая машинка, а рядом с ней – стакан, из которого профессор периодически делал небольшие глотки холодной, набранной из-под крана воды.

Всё это время он изучал дело прибывшего молодого пациента, которого привезла скорая сегодня утром и которого профессор намеривался посетить в ближайшее время. Молодой человек страдал обсессивно-компульсивным расстройством, навязчивыми идеями, тревожностью, переходящей временами в сильную и неконтролируемую агрессию.

Последнее и стало причиной его направления в психиатрическую больницу. И хотя заболевание было мало изучено и считалось неизлечимым, Сергея Геннадьевича обнадёживал тот факт, что молодого человека направили к ним в довольно раннем возрасте для такого заболевания. Обычно пациенты с таким недугом попадают к ним в возрасте 25–30 лет, что делает излечение практически невозможным. Максимум, что могла сделать медицина, – это временно глушить лекарственными препаратами симптомы заболевания, но от проблемы это не спасало.

В данном случае родители не растерялись и приняли хоть и сложное, непопулярное, но всё же верное решение. Такой недуг надо ловить с малых лет, тогда велики шансы притормозить заболевание. Молодому человеку было всего 12 лет. Если наука не лжёт и очаги болезни начинают зарождаться в этом возрасте, то перед ним был пациент с начальными симптомами.

«Молод. Вероятность успеха была велика», – думал про себя Бухов.

Но смущала одна деталь, вызывавшая тревогу и неопределенность. В общем букете расстройств присутствовала запись на краешке страницы – «галлюцинации». Косвенно это указывало на то, что могла развиваться тяжёлая форма психического расстройства, а это, в свою очередь, усугубляло общее положение дел и делало курс лечения не таким обнадёживающим и предсказуемым.

Неожиданный стук в дверь отвлёк Сергея Геннадьевича от тяжёлых раздумий, в которые он был полностью погружён, заставил оторваться от бумаг и приподнять голову.

Дверь в помещение приоткрылась, и внутрь комнаты зашла его помощница и по совместительству секретарь Зинаида Александровна Павлова, которой, как и профессору, был уже шестой десяток.

Будучи довольно опытным сотрудником, проработавшим в центре порядка 30 лет, Сергей Геннадьевич всё же часто прислушивался к её мнению, назначая лечение пациентам. Тем более что Зинаида Александровна часто подменяла профессора, когда тому надо было уехать на очередную конференцию.

– Прошу прощения, Сергей Геннадьевич, к вам пришёл доктор Нойером, гость из Швеции. Ему можно войти?

– Доктор Нойером, – вспоминая фамилию, проговорил вслух Бухов. – Конечно! Совершенно забыл, что у нас сегодня будет гость из самой Европы, – резко вскочив со своего рабочего места, воодушевленно ответил профессор.

– Доктор Нойером, вы можете войти, – сказала Зинаида Александровна стоявшему в соседней комнате гостю.

Не теряя времени, в помещение вошёл средних лет, широкоплечий, среднего телосложения мужчина. Первое, на что обратил внимание Сергей Геннадьевич, на довольно пронзительный взгляд карих глаз гостя, в которых отражалась странная, притягательная сила стоявшего перед ним человека. И хотя мужчине было за сорок, выглядел он намного моложе своих лет. Единственное, что выдавало возраст доктора, почти полностью седая голова, что было не совсем характерно в такие годы.

– Уважаемый Нойером Зигмунд, – подойдя к мужчине и протянув руку для приветствия, заговорил Сергей Геннадьевич. – Я прошу прощения за то, что немного запамятовал о вашем прибытии. Столько дел, и всё нужно успеть. Буквально с утра я общался с вашим руководством из больницы Святого Йорана, с доктором Линдгрен, которая отзывалась о вас добрым словом. Хотя, если честно, – профессор учтиво указал рукой на свободный стул около стола напротив своего рабочего места, – я не могу даже представить, чем наш центр и я в том числе может вам помочь. Ваша больница считается одной из ведущих в Европе, и нашему центру до вас, как до Луны.

– Добрый день, Сергей Геннадьевич, – начал было говорить Нойером, однако профессор, извинившись ещё раз, прервал его речь и, взяв свободный стул, сел напротив Нойерома, продолжая расспрашивать.

– Вы хорошо добрались до нас?

– Да. Путь был спокойным. Перелёт на самолёте непривычный для меня, я люблю поезда, но всё прошло хорошо.

– Это замечательно, – искренне радуясь, ответил Сергей Геннадьевич. – Я так понял, вы недавно посещали столицу. Буквально… – Бухов сделал паузу, напрягая память и пытаясь вспомнить точную дату, поглядывая на стоявший на столе небольшой календарь.

– Месяц назад.

– Точно! Зинаида Александровна говорила, что вы заходили, но я, увы, в тот момент отсутствовал. Ездил по приглашению на семинар в Москву. Но так всё же, я вас прервал, прошу ещё раз меня простить. Чем мы можем вам помочь?

– Сергей Геннадьевич, если честно, всё не так сложно, как может показаться. Мой выбор пал на ваш центр по нескольким причинам. Во-первых, я родился в Республике Беларусь, поэтому в каком-то смысле это моя родина. Моя мать, выйдя замуж повторно, перебралась в Швецию и забрала меня с собой, когда мне было пять лет, но для меня Беларусь навсегда останется родным домом.

– Знаете, я поначалу удивился, что вы так уверенно разговариваете по-русски. Когда пришло письмо с просьбой принять европейского гостя, то в серьёз задумался о переводчике. Но вижу, это лишнее.

– Во-вторых, – продолжил Нойером, – вопрос бюрократии. В Швеции с этим проблема. Любые работы с пациентами сопровождаются сотнями бумаг. Согласование, отчёты, комиссии, проверки, очередные бумаги, ещё отчеты. Не дай бог будет производиться лечение не по регламенту… В странах СНГ с этим проще. Я надеюсь, вы меня понимаете.

– Доля правды в этом, конечно, есть. Однако у нас тоже нельзя ставить опыты на людях. А бумаг… – ответил Сергей Геннадьевич, глазами пробегая по комнате и тяжело вздыхая, – может, и больше надо, чем у вас. В том числе есть закон и, уж простите за мою нескромность, личные нравственные принципы. В нашем центре лежат люди с душевными расстройствами, психическими заболеваниями. Если мы будем необоснованно экспериментировать на них, это может им навредить. Все мы так или иначе ходим под Богом и должны оставаться людьми, каким бы законом нас не ограничивали. Как я люблю говорить своим молодым сотрудникам, любой закон должен дополнять здравую логику, если закон этого не делает, значит, он направлен на разрушение человечности и ведёт к постепенному загниванию общественного строя и порядка.

– Интересное умозаключение, Сергей Геннадьевич. Но мои эксперименты сами по себе безвредны. Доктор Линдгрен наверняка рассказала вам про них. У нас в больнице был пациент, мужчина 35 лет, с довольно серьёзными нарушениями сна.

– Нарколепсия, – уточнил Сергей Геннадьевич заболевание, про которое говорил Нойером.

– Да, верно. Проведенные мною работы с данным пациентом привели к явному улучшению его состояния, что, в свою очередь, было подтверждено коллегией врачей, собравшихся на совещании по данному вопросу. Однако тут и вступил в силу тот самый бюрократический аппарат, который в итоге привёл к закрытию моего проекта. Как результат – болезнь вернулась к мужчине, его продолжили лечить стандартными методами. Доктор Линдгрен, которая поддерживала меня в проекте, тогда и посоветовала обратить мой взор в сторону СНГ, где в этом плане намного проще. Да, у вас тоже много бумажной работы, но она скорее носит неформальный характер.

– Позвольте поинтересоваться, как далеко зашли ваши опыты с пациентом.

– Довольно далеко. Используя свой прибор и методику, мне удалось вывести мужчину из сна, а затем, проводя ежедневные получасовые процедуры, нормализовать его состояние. К концу третьего месяца нашего лечения удалось наладить привычный режим дня мужчины. Он спал по восемь часов, бодрствуя в остальное время.

– А отрицательные моменты ваших опытов?

– Не без них, – с сожалением констатировал Нойером. – У пациента участились головные боли. Несколько раз в неделю наблюдались серьёзные кошмары.

Сделав короткую паузу, опустив взгляд в пол и поджав губы, Нойером добавил самую главную причину, которая и стала настоящим поводом закрытия его эксперимента.

– Срыв, при котором пациент вёл себя довольно агрессивно. Лишь после введения успокоительных мужчина прекратил буйствовать, но перед этим изрядно потрепал одного из санитаров.

– Вот видите, коллега, – встав со стула и подойдя к окну, сказал Сергей Геннадьевич. – Сознание человека – довольно сложная, неизученная область. Ваши действия могли навредить не только и не столько пациенту, сколько вполне здоровому человеку.

– Этот путь усеян ямами, в которые в темноте легко угодить, – попытался оправдаться Нойером, в целом соглашаясь с доводами профессора.

– И это верно, – согласился Сергей Геннадьевич, сложив обе руки за спиной и продолжая пристально всматриваться в раскрытое окно, выходящее во внутренний двор, где неспешно прохаживались пациенты центра в сопровождении близких людей, пришедших их проведать.

– Но дорогу я нашёл. Да, я столкнулся с проблемами. Но у меня было мало времени изучить причину. Был срыв, но ведь теперь я о нём знаю. И не совсем ясно, чем он был вызван – моим экспериментом или спецификой психики самого пациента, которая, к моему большому сожалению, мною не учитывалась при лечении. Я сделал ошибку в том, что не изучил биографию мужчины. Не анализировал его характер в течение жизни. Но теперь я знаю, что такое может быть, а значит, уже готов к такому развитию событий. Возможно, слишком рьяно я кинулся каждый день проводить процедуры, надо снизить напор, дать мозгу, сознанию человека, нейронам возможность и время перестроиться. Может, пару раз в неделю, не спеша, но…

– И всё же вы предлагаете мне дать вам подопытного кролика, – обобщил профессор.

– Я, как и вы, профессор, не люблю такие слова. И ни коим образом не собираюсь подвергать опасности жизнь человека. Но я чувствую, что нахожусь на пороге важного открытия, которое поможет бороться не только с нарколепсией, но и с другими психическими заболеваниями.

– Громкие слова, Зигмунт, очень громкие. Слова безумца, если быть точнее. Знаете, не будь я в курсе, откуда вы и какие труды уже написали, не зная, что уже проводили практический опыт, подумал бы, что вы очередной псих с ярко выраженной манией величия, – ответил профессор, слегка улыбнувшись. – Хотя, возможно, вы действительно нашли способ решить эту проблему. Гениальность и безумие – разные стороны одной медали. Но очень похожи, не так ли?

– Да, профессор, – согласился Нойером с замечанием Сергея Геннадьевича.

– Согласен, – неожиданно выдал Сергей Геннадьевич, слегка обескуражив Нойерома, который приготовился получить от профессора однозначный отказ. – Согласен с тем, что всё же вы что-то нащупали. Расскажите мне об устройстве, о котором мне поведала Линдгрен.

– Я называю его частотным преобразователем.

В глазах Нойерома зажглось пламя надежды, и он с новыми силами стал воодушевленно рассказывать Сергею Геннадьевичу про свои достижения, делясь догадками и опытом.

– Фаза глубокого сна находится в пределах от 0,5 до 4 Гц так называемых дельта-волн. Есть ещё тета-волны и альфа-волны. Последние отвечают за сонливость перед сном. В обычном режиме бодрствования у человека вырабатываются бета-волны. В сверхактивном – гамма. Так вот, у людей с нарушением сна эти волны не стабильны и по какой-то причине постоянно стремятся перейти на более низкую планку. И стоит обратить внимание, что этот процесс дуален сам по себе. Есть люди с гиперактивным образом жизни, которые могут спать по два часа в день или даже пару часов за несколько дней. Такая активность – всё та же проблема, но только с другой стороны. Так вот мой прибор способен структурировать эти волны, делать их более стабильными. В перспективе это должно позволить людям с такими формами заболеваний жить более полноценно, в том числе без ущерба для самочувствия.

– Очень интересно, – внимательно выслушав своего собеседника, ответил профессор.

– После первого испытания на человеке я провёл анализ в поисках причины неудачи. Меня стала посещать мысль, что я упускаю какой-то момент. Словно, знаете…

Нойером начал жестикулировать, обдумывая, каким лучше способом пояснить профессору свою догадку.

– Вот есть дом, который постоянно рассыпается от хаотичных движений основы. Ты пытаешься где-то восстановить стену, залатать дыры, покрасить. Но всё тщетно, через мгновение всё повторяется. Так, словно есть ещё волна, выступающая фундаментом. Именно она мешает другим частотам утвердиться. Зафиксировав её, я смогу стабилизировать вышестоящие частоты. Но это пока только гипотеза. А по делу нужно будет начать с уменьшения влияния волн на человека. Плавно, не спеша выводя его из фазы глубокого сна.

– Уважаемый коллега, как я и сказал ранее, я согласен. Однако не могу единолично принимать такие решения. Тем более с пациентом, которого хотел бы вам показать. Ей нет ещё 18 лет, а значит, без разрешения официальных представителей я не могу предоставить вам возможность с ней работать. Если вы добьетесь согласия семьи пациентки, оформите это в письменном виде, то я предоставлю вам полный доступ. Как и ваш предыдущий пациент, она у нас классифицируется как особый случай. В лучшем случае она бодрствует пару часов в сутки. При этом сопровождается всё это апатией, вялостью. Её состояние иногда может разниться. В один момент девушка помнит всех родных, в другой – находится в прострации, не может толком назвать даже своё имя. Мне удалось с ней побеседовать, но информацию я получил от неё необширную. Могу лишь констатировать, что она видит в своих снах очень много странного и полагает, что её реальность именно там, а не тут. Так она считает. Там, по её словам, она проживает полноценную жизнь. Говорит о людях, летающих на машинах. Описывает странных существ, которые населяют её мир и против которых они все сражаются. Видимо, повлиял современный кинематограф. Но всё же, полагаю, вам будет интересно узнать её поближе.

– Действительно, интересный случай. Мой предыдущий пациент, которого я лечил, ничего такого не рассказывал. Спасибо, профессор. Позволите узнать, когда я могу пообщаться с родственниками девушки?

– С родственницей, – уточнил профессор. – Вот номер матери.

Он протянул клочок бумаги с написанным в спешке городским телефоном.

– Мать пациентки зовут Анастасия Александровна Сидоровская. Надеюсь, вы сумеете с ней договориться. Но будьте деликатны. Женщине сильно досталось в жизни. Как я понял, у неё было две дочери, и со второй тоже не всё хорошо. Кажется, она пропала без вести.

– Я всё понял, – ответил Нойером с пониманием.

– Ну вот и замечательно. Кстати, не хотите ли завтра прийти ко мне в гости? Мы с моими коллегами периодически любим собираться вечерами и общаться на различные темы, философствовать, делиться новыми сумасшедшими идеями. Судя по вашей истории, вам будет что нам рассказать.

– Звучит заманчиво, я обязательно приду, профессор. А по поводу женщины, чей номер вы мне дали, так, может, есть адрес? Я бы подъехал.

– Она живёт в Барановичах. Упаси боже вас от таких далёких приключений, тем более что я вас завтра жду вечером. Мы как раз будем обсуждать тему сознания, а вы как разработчик методики сможете поделиться опытом.

– Вы льстите мне, Сергей Геннадьевич. Пока лишь я брожу вокруг да около и по большому счету не до конца понимаю, с чем конкретно имею дело.

Профессор учтиво улыбнулся и жестом руки попросил Нойерома пододвинуться к нему поближе, после чего добавил почти шепотом, словно пытаясь скрыть информацию от случайных зевак.

– Завтра будет Юрий Викторович Архипов. Он наш сотрудник, специалист по снам, сомнолог. Возможно, у вас с ним в этих областях появятся свежие идеи. Он ваш ровесник и довольно одарённый, если честно, иногда его идеи мне кажутся… сродни помешательству. Собственно, как и ваши,– улыбнувшись, сказал Сергей Геннадьевич, после чего выпрямился на стуле и продолжил говорить обычным голосом: – А ещё к нам заскочит Элаз Уилсон, исследователь из Австралийского университета. Как видите, команда будет интересной.

– Тогда, думаю, нет смысла вас задерживать, Сергей Геннадьевич. Завтра я обязательно буду у вас.

– Отлично! Я надеюсь, вы не собираетесь снимать гостиничный номер? У нас тут полно пустых палат… – профессор сделал паузу, выжидая некоторое время и следя за реакцией гостя.

– Умоляю вас, о чём вы подумали, – заулыбался профессор, увидев лёгкую растерянность на лице Нойерома. – Это шутка. Я имел в виду комнаты в общежитии. Лучше любой гостиницы. И самое главное, что есть в этом месте, – это тишина. И ходить далеко не надо. Позвоните там с телефонного аппарата матери пациентки и обо всём договоритесь. Вы, кстати, к нам надолго?

– Пока не завершу эксперимент. Если всё пойдёт хорошо.

– Вот и чудненько, тогда ещё успеем пообщаться.

Не успел Нойером ответить, как Сергей Геннадьевич привстал со стула и направился к двери.