Поцелуй перед штормом

– Если вы после этого хотя бы раз позволите себе усмехнуться, я столкну вас за борт.

– После сегодняшнего пакгауза я отношусь к вашим угрозам серьёзно.

Соседняя каюта была совсем маленькой. Умывальник, крючок на стене, узкое зеркало. Вера сняла жакет, блузу, корсет, распустила волосы до конца и на секунду закрыла глаза. Кожа под рёбрами благодарно вдохнула воздух. Белая рубашка Льва оказалась ей велика, и это неожиданно помогло. Ткань свободно лежала на плечах, жилет собрал фигуру, куртка закрыла всё лишнее. Она подвернула рукава, затянула пояс от своего дорожного платья поверх куртки и посмотрела в зеркало.

Оттуда на неё смотрела женщина не из салона. Не барышня-романистка под мужским псевдонимом. Не внучка известной авантюристки. Кто-то новый, быстрый, немного злой, в чужой одежде и с изящным лицом.

Вера вышла обратно.

Лев поднял голову от стола, и фраза замерла на его губах. Эта внезапная тишина прозвучала искреннее любой похвалы.

– Что? – удивлённо обронила она.

– Ничего.

– В вашем голосе сейчас было слишком много ничего.

– Вам идёт практичность.

– Не смейте превращать меня в цитату для журнала.

– Боюсь, вы и без меня отлично с этим справляетесь.

Она села, взяла чай и только теперь поняла, насколько продрогла. Тепло пошло в пальцы постепенно. За бортом вода толкала корпус коротко и настойчиво. «Нереида» уже отдала швартовы и медленно уходила в темноту.

– Значит, Выгода, – подытожила Вера. – Ночная поездка, чужая усадьба, оранжерея и печь.

– И люди в сером пальто.

– Не забудьте о них. Они оживляют пейзаж.

Лев сложил документы в кожаный планшет.

– На вокзале держитесь ближе ко мне.

– Как трогательно. Вы уже начали заботиться о моей репутации?

– Нет. О вашем пульсе.

– Репутация пострадала бы меньше.

Он задержал на ней долгий, безмятежный взгляд, в котором, точно в отливе, растворился шум порта, суета прожитого дня и вся накопившаяся усталость.

– Я в этом не уверен.

Вера сосредоточенно изучала свой чай, пытаясь заполнить этим жестом ту опасную пустоту, что воцарилась в комнате.

Через несколько минут Матвей вернулся и доложил, что шлюпка готова. Вокзал ждал их на той стороне города, под дымом, стеклом и чужими отъездами. На столе лежали фотография, железнодорожная накладная и маленькая бирка с фразой про тепло у корней. Вера аккуратно сложила всё в ридикюль, поверх рукописи, денег и бабушкиного конверта.

Новый день ещё не начался, а она уже успела потерять дом, платье, покой и часть прежней жизни. Взамен судьба выдала ей чужую рубашку, оранжерею на станции Выгода и мужчину, которому бабушка велела не доверять.

Получалось подозрительно щедро.

Глава третья. Под стеклом

Ночь с 17 на 18 апреля 1913 года

К вокзалу они ехали не через парадный город. Матвей высадил их у боковой платформы, где железная дорога пахла не путешествием, а углём, капустой, мокрой доской, машинным маслом и тем терпким копчёным паром, который оседает на воротниках и въедается в память. Большой вокзал с его светом, газетчиками и белыми перчатками остался в стороне. Здесь, у товарной ветки, толпились возчики, мелкие приказчики, бабы с корзинами, солдаты в шинелях и люди, которым не до красивых отъездов.

Вера шла рядом со Львом, чувствуя на себе его тёмную куртку и чужую белую рубашку под ней. Ткань сидела свободно, двигаться в ней было легче, дышать комфортнее, но мир почему-то сразу стал грубее, прямее, короче на поклон и длиннее на опасность. Женский костюм требовал осанки, взгляда через плечо, аккуратной игры. Мужская одежда требовала только шага.

Это не делало мужчин умнее. Зато многое объясняло.

– Билеты я возьму, – обронил Лев.

– Разумеется. Мужчинам необходимо хотя бы иногда приносить практическую пользу.

– Вы не устали язвить?

– Нет. Я устала терять имущество.

Он ушёл к кассе. Вера осталась под навесом, у деревянной колонны, и, пока над рельсами крутился пар, быстро оглядела платформу. Ни души в сером пальто. Ни одного знакомого лица с аукциона. Никого, кто слишком упорно не смотрел бы в сторону. Но после вечера, проведённого между вскрытой квартирой, портовым пакгаузом и чужими ножами, доверять пустой платформе не хотелось.

Она машинально сжала ридикюль. Внутри лежали конверт бабушки, железнодорожная накладная, бирка с надписью про корни и фотография молодой Аделаиды рядом с Павлом Корсаком. Бумага, железо, несколько слов. И весь её прежний день распался на части.

Лев вернулся быстро.

– Два до Выгоды. Второй класс был бы удобнее, но в нём нас легче запомнят. Пойдём в третий.

– Какая забота о моей скромности.

– Трогательное внимание к вашему долголетию.

Они поднялись в вагон за минуту до отправления. Внутри стояла та самая ночная теснота, в которой люди уже слишком устали, чтобы быть вежливыми, и ещё недостаточно спят, чтобы замолчать. На верхней полке храпел солдат. У окна старуха держала на коленях корзину с курами, накрытую мешковиной. Через проход спал на чемодане мальчишка-подмастерье. У самой двери молодой семинарист читал книжку при слабом свете лампы, и тень от ресниц лежала у него на щеках так старательно, что Вера сразу перестала ему верить.

Лев усадил её к окну, сам сел рядом, плечом к проходу. Правильное место. В случае беды сперва достанут его. Почему-то именно эта мысль оказалась неприятно тёплой.

Поезд дёрнулся, заскрипел, пополз и через несколько секунд уже шёл ровнее. За окном поплыли редкие фонари, сырые задние дворы, склады, чёрные силуэты вагонов на боковых путях. Одесса отступала без сожаления. Она всегда умела отпускать людей так, будто знала: половина всё равно вернётся, а вторая половина не сумеет забыть.

Некоторое время они молчали.

Вера смотрела в чёрное стекло, где дрожало её собственное лицо под чужой фуражкой, и пыталась привести мысли к порядку. Дуня уже должна была добраться до тётки. Марк Семёнович завтра получит записку. Хозяйка квартиры, несомненно, к полуночи успеет сообщить о загадочном происшествии на Маразлиевской трём соседям, булочнику и провизору. К утру город начнёт жить новой версией её жизни. Одесса не любила пустых мест. Если фактов не хватало, она доделывала их с прекрасной лёгкостью.

– Вы думаете о доме? – неловко спросил Лев.

– О том, что чужие руки трогали мои рукописи. Это хуже кражи.

– Значит, вы действительно пишете не только счёта и записки модисткам.

Она повернула к нему голову.

– Откуда такой блестящий вывод?

– Ваша гостиная была завалена не письмами в банк.

– А вы, оказывается, наблюдательны.

– Я уже имел удовольствие услышать это на аукционе.

– Не обольщайтесь. Я тогда ещё не знала, до чего вы навязчивы.