Поцелуй перед штормом

Корсак медленно разжал кулак. В руке у него остался лоскут серой ткани.

– Номер видели? – бросил он, не оборачиваясь.

– Нет. Только блеск, грязь и дурные манеры.

– Этого достаточно, чтобы понять владельца?

– Для Одессы – половина города.

Он повернулся к ней. На скуле темнела свежая царапина. В волосах застряла пыль. Белый манжет рубашки был измазан её помадой. Вера увидела пятно и разозлилась ещё сильнее. На себя.

– Вы в порядке? – его голос коснулся её, словно проверяя на прочность.

– Нет. У меня украли книгу за двести пятьдесят рублей. Полагаю, это слегка портит настроение.

– Что успели удержать?

Вера раскрыла ладонь. Между пальцами лежал вырванный лист, сложенный вдвое. Бумага была плотная, пожелтевшая. С краю тянулся неровный рваный зубец. На верхней стороне темнел карандашный рисунок розы. Семь шипов на стебле. Лента у основания. Ниже – несколько строк.

Почерк она узнала мгновенно. Воздух на секунду исчез.

Корсак сделал шаг ближе.

– Покажите.

– С какой стати?

– С той, что у нас только что отняли одну и ту же вещь.

– У нас с вами пока нет ничего общего.

– Уже есть. Враг с автомобилем.

Вера перевела тяжелый взгляд с него на желтизну листа. Разворачивать тайну под открытым небом во дворе аукционного дома казалось глупо даже по меркам её собственной работы. Она сунула бумагу в ридикюль и резко сказала:

– Здесь читать нельзя.

– Согласен.

– Ваш кредит доверия не покрывает даже права на правку единственного знака.

– Прекрасно. Тогда позвольте хотя бы вывести вас со двора. Если люди в сером пальто готовы гасить свет ради старого журнала, на этом они вряд ли остановятся.

Логика была неприятно убедительна.

Вера молча пошла к воротам. Корсак поднял с камня отлетевшую булавку, убрал в карман и двинулся рядом.

На улице весна ничуть не смутилась. По Ланжероновской катили экипажи. Два мальчишки спорили из-за апельсина. Швейцар соседнего дома вытряхивал коврик. Солнце лежало на мостовой в лужах. Мир продолжал жить с полным презрением к её финансовой катастрофе.

Веру ждала коляска.

– Куда вы направляетесь? – полюбопытствовал Корсак.

– Домой.

– В таком случае я провожу вас.

– Нет.

– Да.

Она повернула к нему лицо.

– Вы часто разговариваете с женщинами тоном, которым отдают швартовы?

– Только в тех случаях, когда их уже один раз пытались ограбить у меня на глазах.

– У вас отвратительная привычка считать происходящее своим делом.

– Такая привычка спасала мне жизнь ни один раз.

– Это не делает её приятнее.

– Я не стремлюсь быть приятным.

– Заметно.

– Вы тоже, кстати.

Вера не удержалась и едва заметно улыбнулась.

– Очень жаль, Корсак. Я только что почти решила счесть вас полезным.

Он открыл перед ней дверцу экипажа.

– Почти – уже начало.

Она села. Он, не спрашивая разрешения, занял место напротив. Кучер получил адрес и тронул лошадей.

Несколько минут они молчали. Колёса катили по неровной мостовой. За окном текли дома, витрины, продавцы газет, дамы в светлых весенних костюмах, матросы, служащие, студенты. Где-то возле Греческой площади заиграл шарманщик. Вера держала ридикюль обеими руками. Корсак смотрел в окно и, казалось, думал не о ней. Это раздражало. И облегчало.

Наконец Вера сказала:

– Почему вам понадобилась эта подшивка?

– Вначале вы.

– Нет.

– Тогда останемся с загадками до вечера.

– Не льстите себе. Загадка из вас слишком угловатая.

Он повернулся. В глазах опять мелькнул тот сухой отблеск веселья.

– Вы всегда колете людей сразу?

– Нет. Иногда сначала слушаю.

– Тогда слушайте. На листе был знак. Роза с семью шипами. Верно?

Вера медленно кивнула.

– Я видел этот знак раньше, – продолжил он. – На кольце моего отца. И на сейфе в его каюте.

Фраза была лишена внешнего блеска, но именно эта неброская честность придала ей сокрушительную мощь.

– Ваш отец был капитаном? – спросила Вера.

– Судовладельцем и капитаном. Павел Корсак.

Фамилия легла на место с глухим щелчком.

Да. Вот где она её слышала. В бабушкиной гостиной. В те годы, когда мужчины с такими именами возвращались с рейсов, приносили редкие ткани, диковинный табак и истории, за которые светские дамы готовы были прощать им всё.

– Он умер? – осторожно обратилась Вера.

– Два года назад. На рейсе из Константинополя. Перед смертью оставил мне закрытый ящик и распоряжение никогда не продавать кольцо. В ящике были бумаги, долги и половина тишины. Объяснений не хватало. Зато сегодня утром мне сообщили, что у Стороженко выставят «Серебряную розу» за девяносто восьмой год. Отец держал такой том в сейфе много лет. Затем том пропал.

– Вы считаете, ваши семейные тайны обязаны меня волновать?

– Уже волнуют. Вы сидите с листом из той же книги.

Вера расстегнула ридикюль, достала лист и развернула его наполовину, прикрыв пальцами нижнюю строку.

Сверху всё было достаточно невинно: роза, цифра один у края, едва заметная на полях, и слова: Сердце открывает первая гавань.

Корсак посмотрел на рисунок и внезапно подался вперёд.

– Дайте ближе.

– Нет.

– Тогда хотя бы не прячьте нижнюю строку так старательно. Это наводит на мысли.

– Хорошо. Пусть вас наводят мысли. Мне они иногда служат вернее мужчин.

– И всё же там есть ещё что-то.

– Да.

– Про меня?

Вера подняла брови.

– Вы слишком высокого мнения о собственной значимости.

– Возможно. Значит, про другого Корсака?

Она молчала.

Он выдохнул, коротко, почти беззвучно.

– Вот и ответ.

Вера аккуратно сложила лист и убрала обратно.

– На сегодня вам достаточно.

– Ошибаетесь. На сегодня мне достаточно понять одно: ваш интерес к этой книге начался не сегодня утром.

– Ваш тоже.

– Верно.

– Прекрасно. Значит, мы квиты.

– Нет. Вы всё ещё не сказали, почему бабушкин почерк предупреждает вас насчёт моей фамилии.

У Веры замерли пальцы на застёжке ридикюля.

– Вы не могли знать, что это почерк моей бабушки.

– Теперь мог. Вы побледнели на одну секунду. На этом лице секунда заметна.

Она отвернулась к окну.

Коляска уже свернула на Маразлиевскую. Вера увидела свой дом – желтоватый фасад, чугунный балкон второго этажа, вывеску часовщика внизу, горшки с геранью на подоконнике хозяйки. Всё выглядело спокойно. Настолько безмятежно, что внутри сразу зазвенело предупреждение.

Дверь парадной была приоткрыта. Швейцара внизу не было.

Кучер остановил лошадей. Корсак вышел первым, подал ей руку. Вера ступила на мостовую и почувствовала: в животе у неё медленно разворачивается холодный нож.

– Что? – тихо спросил он.

– Дверь.

Он посмотрел туда же и сразу изменился. Исчезла сухая светская насмешка, которая и без того держалась на нём непрочно. Осталась собранность.

– Ключ есть?

– Да.

– Не доставайте. Я войду первым.

– Это мой дом.

– Сегодня – место преступления. Спорить будем позже.

Они поднялись по лестнице. На площадке второго этажа пахло пылью и вареньем из хозяйской кухни. У двери Веры тонкая латунная щеколда была сбита. Дерево у замка треснуло.

Вера ничего не сказала.

Корсак открыл дверь плечом и шагнул внутрь.

В гостиной царил беспорядок. Не грубый погром, а умный, холодный обыск. Ящики письменного стола выдвинуты. Книги сняты с полок. Подушки надрезаны. Бумаги сдвинуты стопками. Шкатулка для перчаток лежала на полу. На диване белели её рукописные страницы. Кто-то читал не из интереса, а из необходимости. И этот кто-то переворачивал её жизнь руками человека, который торопится, но знает, что именно ищет.

Начав движение медленно, Вера внезапно прибавила ход, чтобы через секунду замереть у тумбы в гостиной, словно натолкнувшись на невидимую преграду.

Ларец бабушки стоял раскрытый. Крышка была поднята. Внутренний бархат вспорот ножом. Письма высыпаны на стол. Серьги брошены сверху. Ключ исчез.

– Что пропало? – нарушил её смятение Корсак.

– Ключ.

– Только он?

Вера быстро оглядела комнату. Серебро на месте. Булавка для шляпы на месте. Портмоне в шкатулке. Украшения в коробке. Деньги под стопкой книг. Пропал только старый, истёртый, с виду бесполезный ключ.

– Да, – сказала она. – Только он.

– Значит, искали не деньги.

– Благодарю. Без вас я бы не догадалась.

Корсак опустился на колено у тумбы и провёл пальцами по внутреннему бортику ларца. Затем нажал в одном месте. Ничего. В другом. Тонкая планка поддалась. Дно чуть приподнялось.

Вера замерла.

– Здесь есть второе отделение, – невинно отметил он.

– Откуда вы…

– Любой человек, который прячет ключ в старом китайском ларце, прячет и что-нибудь ещё.

Он вынул тонкий конверт цвета слоновой кости. Пыль не успела лечь на него. Значит, тайник никто не нашёл. Повезло впервые за день.

На конверте тёмными чернилами стояло:

Вере Яхонтовой. И сыну Павла Корсака. Открыть вместе.

Несколько секунд никто не двигался. Вера смотрела на почерк бабушки и чувствовала, как в груди медленно меняется весь порядок сегодняшнего дня. До этой минуты она могла убеждать себя, что случайно столкнулась на аукционе с неприятным, опасным и очень не вовремя красивым мужчиной. Бабушка только что лишила её этой роскоши.

Корсак поднялся.

– Теперь вы всё ещё намерены утверждать, что у нас ничего общего нет?

Вера взяла конверт. Бумага была плотной, тёплой от его пальцев.

– Нам ещё только предстоит выяснить, за что моя бабушка решила испортить мне жизнь именно вами.

– Боюсь, взаимно.

Она посмотрела на него. На выгоревшую прядь у виска. На царапину на скуле. На белый манжет со следом её помады. На спокойные серые глаза, в которых впервые за весь день не было преимущества. Только та же тревожная сосредоточенность, что и в ней.

Вера медленно провела ногтем по краю конверта.

И только тогда заметила на обратной стороне ещё одну строку, вписанную позже, торопливо, другим карандашом.

Если эти строки застали вас в стенах собственного дома, значит, погоня безнадежно отстала от графика. Не оставайтесь там ни минуты.

Глава вторая. Первая гавань

17 апреля 1913 года. Одесса, к вечеру.

Вера перечитала строку на обороте конверта дважды. Бумага уже не дрожала в пальцах, трепет ушёл глубже и устроился под рёбрами.

– Выходим, – нарушил молчание Лев.

Не приказал. Решил за двоих. Это раздражало особенно сильно именно потому, что было разумно.

Вера сунула конверт в ридикюль, быстро оглядела гостиную и поняла: взять с собой весь прежний день не получится. На диване белели рукописи. На ковре лежала раскрытая коробка с перчатками. На столе валялись письма, серьги, нож для бумаг, связка карандашей, редакционная папка с фамилией Николая Яра. Чужие руки трогали её вещи, перебирали листы, распарывали бархат, заглядывали туда, куда не имели права даже взглядом. Унижение било сильнее страха.

– Минуту, – в её голосе промелькнуло упрямство. – Я не уйду, оставив рукопись на полу.

– Если вы сейчас начнёте спасать литературу, нас отсюда вынесут вместе с нею.

– Литература меня кормит. В отличие от некоторых мужчин.

Лев не ответил. Просто поднял с ковра папку, сложил внутрь рассыпавшиеся листы и протянул ей.

Жест вышел слишком точный. Вера приняла папку молча, положила сверху накидку, перчатки, маленькую шкатулку с наличными, сунула в сумку записку бабушки, две тетради с черновиками и на секунду замерла у книжного шкафа. Там стояла фотография в серебряной рамке: она в восемнадцать, серьёзная, слишком тонкая, в шляпе с перьями, рядом бабушка, довольная жизнью и собственной беспардонностью.

Вера сняла рамку с полки.

– У вас есть пять секунд, – не выдержал Лев.

– Не торгуйтесь со мной. Вы уже пробовали.

Он посмотрел на раскрытый ларец.

– Конверт мой.

– Наш, – отрезала Вера.

– Хорошо. Тогда и опасность общая.

Внизу хлопнула дверь парадной. Оба повернули головы.

Дуня возникла на пороге без шляпки, с растрёпанной косой и скомканной запиской в кулаке. Пальто было застёгнуто не на те пуговицы, щёки горели от бега, глаза блестели от страха.

– Барышня!

Вера выдохнула впервые за эти мгновения.

– Ты где была?

Дуня перевела взгляд с разбитого замка на развороченную гостиную, увидела чужого мужчину у стола и побледнела ещё сильнее.

– Господи… Я думала, вы уже дома… А тут…

Слова путались, дыхание сбивалось.

Вера шагнула к ней, взяла за плечи.

– Тихо. С самого начала.

Дуня судорожно кивнула, проглотила воздух и голос окреп:

– Я рукопись Марку Семёновичу отнесла, как вы велели. Он взял, ещё сказал, что если развязка снова явится к ужину, то он умрёт на редакционном диване и будет вам являться по ночам. Я уж домой шла, почти до подъезда дошла, и тут меня мальчишка нагнал. Рыжий, в кепке. Подал записку. Сказал: от барышни, очень спешно.

Она разжала пальцы. Бумага была дешёвая, с синим линейным краем.

– Пишете, что после торгов домой не заедете и велите мне сейчас же бежать на Ришельевскую, к мадам Бертран, забрать коробку с новой вуалью. А если коробка не готова, ждать, хоть час, хоть два, и домой не возвращаться, пока не заберу. Я и поверила. Бумага ваша… то есть похожая. И слова ваши. Про то ещё, что мадам Бертран опять всё тянет до последней минуты и если она перепутала оттенок, вы её этой вуалью удавите.

У Веры предательски дернулись губы. Да, это действительно звучало похоже на неё.

– У Бертран что сказали?

– Что для вас ничего не отложено и никто сегодня за вуалью не должен приходить. Я сперва решила, что мальчишка адрес перепутал. Потом обратно побежала. А тут дверь…

Она снова посмотрела на вскрытый ларец и осеклась.

Лев взял со стола смятую записку и быстро пробежал её глазами.

– Вам знаком посыльный?

– Нет, сударь. Только знаете что? За углом стоял ещё один господин. В сером пальто. Я его ещё утром у дома заприметила. Он на меня посмотрел так… неприятно.

Вера и Лев переглянулись. Серое пальто.

Значит, за квартирой следили с утра. За Дуней тоже. И знали, что её можно увести не угрозой, а пустяком – шляпной коробкой и удачно подделанной интонацией. Это больше не было похоже на изысканную тайну. От истории несло липким любопытством шпиков, подкупленной тишиной подворотен и звериным терпением ловца.

– Собирайся, – безапелляционно распорядилась Вера. – Домой ты сегодня не вернёшься.

– А вы?

– Я тоже.

Дуня глянула на Льва с тревогой и преданностью, которую он явно не заслужил заранее.

– Барышня, вам нельзя одной.

– Именно поэтому я и не одна, – сухо отозвалась Вера.

Лев сложил записку, сунул в карман.

– У вас есть родня или надёжная женщина, где можно переночевать?

– Тётка на Молдаванке, – быстро нашлась Дуня. – Она прачка. Только там тесно…

– Теснота – это просто близость, – Вера покачала головой. – А вот удобство сегодня – непозволительная роскошь. Оно делает нас ленивой мишенью.

Она вынула из шкатулки деньги, разделила пополам, одну часть отдала Дуне.

– Возьмёшь извозчика от угла, не от дома. Если заметишь серое пальто – не едь, а иди в людное место, в булочную, в аптеку, к полицейскому. Ночью будешь у тётки. Завтра утром пошлёшь записку Марку Семёновичу и ничего не будешь объяснять. Поняла?

– Да, барышня.

– И ещё. Если к тебе придут с вопросами о Николае Яре, ты впервые слышишь это имя.

Дуня моргнула, потом кивнула с такой серьёзностью, что Вере захотелось её обнять. Времени не было.

Лев подошёл к двери, прислушался, выглянул на лестницу.

– Чисто. Я спущусь первым. Вы через минуту.

– С какой стати мы должны подчиняться вашему корабельному уставу? – вскинув бровь, поинтересовалась Вера.

– С той, что я умею считать риск.

– А я умею считывать мужчин, уверенных в своей непогрешимости.

– Сегодня вам пригодятся оба навыка.

Он ушёл на лестницу. Вера успела поправить Дуне воротник, сунуть ей в карман ключ от нижнего ящика письменного стола и шепнуть:

– Если я не вернусь завтра к полудню, иди к нотариусу Гольденвейзеру. Скажешь: про ларец Аделаиды Аркадьевны. Он поймёт.

У Дуни задрожали губы.

– Вы вернётесь?

– Разумеется. Иначе кто будет ругаться на твои пересоленные пирожки?

Дуня всхлипнула уже со смехом.

Через минуту они спустились вниз. Лестничный пролёт пустовал, внизу пахло вареньем из хозяйской кухни и старой известкой. У подъезда стояла хозяйка квартиры, вдова аптекаря, в чепце и шали, ужас на лице боролся у неё с любопытством.

– Госпожа Яхонтова! Что у вас наверху? Я слышала…

– Неприятность, – не позволила ей договорить Вера. – И, боюсь, не последняя. Если кто-нибудь станет меня спрашивать, вы меня не видели со вчерашнего дня.

Хозяйка раскрыла рот.

– Но ведь…

– Именно. Это и ответ.

На улице тянуло вечерним морем. Солнце уже уходило за крыши, медь на окнах темнела, трамваи звенели резче, мостовая сыро блестела после короткого дождя. Лев стоял у кромки тротуара и разговаривал с извозчиком. Когда Вера с Дуней подошли, он помог Дуне сесть в первую пролётку, назвал адрес прачки на Молдаванке и коротко добавил кучеру:

– По людным улицам. На углах не стойте.

Кучер смерил его взглядом, увидел деньги, перестал спорить и тронул лошадь.

Дуня обернулась, перекрестила Веру пальцами наудачу и уехала.

– Теперь вы, – развернулся к ней Лев.

– Куда?

– В порт.

– Разумеется. Куда ещё приличной женщине ехать под вечер с малознакомым мужчиной.

– Приличная женщина уже была ограблена, выслежена и втянута в дело пятнадцатилетней давности. Пора перестать делать вид, что вы всё ещё сидите у себя в гостиной.

Вера села в экипаж первой.

– С этой минуты вы мне отвратительны почти так же сильно, как необходимы.

– Прекрасное начало союза.

– Не обольщайтесь. Я ещё не решила, союз ли это.

– А я решил.

Он захлопнул дверцу, назвал извозчику адрес на Практической гавани и сел напротив.

Колёса ударили по камню. Город поплыл мимо, всё более синий, всё менее светский. Мимо прошли Ришельевская, Греческая, лавки с позолоченными вывесками, витрины ювелиров, булочные, дамы с покупками, чиновники с портфелями. Затем потянулись склады, конторы, тёмные дворы, запах угля и сырого каната. Одесса меняла перчатки на рабочие руки.

Вера сидела прямо, держа ридикюль на коленях. Шляпка съехала на полтона набок, одна шпилька почти вышла из причёски, вуаль мешала видеть. Она сняла перчатки, затем шляпку и положила рядом. Воздух ударил в лоб прохладой. Лев смотрел не на неё, а в окно, на мостовую, на перекрёстки, на прохожих. Он проверял хвост.

– За нами едут? – невозмутимо спросила Вера.

– Пока нет.

– Утешает. Мне нравится находиться в центре событий без зрителей.

– Ваша Дуня умница.

– Я знаю.

– И очень к вам привязана.

– Это взаимно.

Он кивнул, затем добавил:

– Записку подделывал человек, который видел ваш почерк только мельком. Буква «р» слишком старательная. У вас она всегда быстрая.

– Вы изучаете женские записки с профессиональным интересом?

– Я изучаю всё, что может убить день.

– Полезная привычка.

Экипаж свернул к порту. Воздух мгновенно стал другим: смола, соль, пар, рыба, мокрое дерево, мазут, зерновая пыль. Вечерний свет сидел на воде полосами старого серебра. За рядами складов уже виднелись мачты, трубы, краны, лебёдки, цепи, баржи, тёмные борта пароходов. Где-то далеко гудок разрезал воздух до самой груди.

Лев первым вышел из экипажа и подал Вере руку. Гордость нашептывала ей отказаться, но обстоятельства взяли верх. Ладонь у него была тёплая, сухая, с тем самым твёрдым спокойствием, которое раздражало с первой минуты знакомства.

Они шли по дощатому настилу вдоль причала. Под каблуками стучало дерево. Слева вздрагивала тёмная вода. Справа стояли склады, пакгаузы, конторы под жестяными крышами. Рабочий день почти закончился, но порт никогда не затихал целиком: у одного борта грузили мешки, у другого ругались возчики, на рейде горели огни, у дальнего крана надрывалась лебёдка.

– Ваше судно? – спросила Вера, увидев у пирса небольшой паровой буксир с тёмным корпусом и медной табличкой на рубке.

– Моё.

На борту золотом читалось: «Нереида».

Она прониклась названием с первого прочтения. Морская нимфа на корабле грубого назначения. В этом чувствовалась привычка Льва к вещам, которые не обязаны соответствовать ожиданиям.

На трапе показался коренастый седой мужчина в вязаном свитере и потёртом бушлате. Он выглядел как трофей, отвоеванный у бездны. Море долго гравировало эти черты: опустило тяжелые веки, въелось солью в поры и выбелило брови, словно плавник. А кривой, не раз ломанный нос завершал этот портрет человека, который слишком часто спорил с волной.

– Поздно вы сегодня, Лев Павлович, – обратился он, затем увидел Веру, глянул на её шляпку, на ридикюль, на разворошённую прическу и без всякого удивления отступил на полшага. – Прошу, сударыня.

– Матвей Ильич, – коротко представил Лев. – Механик, рулевой, совесть этого парохода. Матвей, никого к нам не подпускать. Если придут с вопросами – я у гаванных книг.

– Понял.

Вера поднялась на борт. Подошвы почувствовали лёгкую пружину палубы. Здесь всё пахло железом, паром, мокрой краской, табаком и чистотой, наведённой не ради красоты, а ради службы. Медные детали были натёрты. Канаты уложены. У рубки висел сигнальный фонарь. На корме – катушка троса, крюк, складной багор. Мир Льва Корсака не терпел лишних кружев.

– В каюту, – сообщил он.

– Я бы предпочла кабинет с ковром и креслами.

– Я тоже. Но сегодня мы живём по средствам.

Каюта оказалась неожиданно просторной. Узкий диван вдоль стены, стол, намертво привинченный к полу, шкафчик с картами, книжная полка, лампа под зелёным абажуром, медная печка в углу. На столе лежали циркуль, навигационная линейка, раскрытая карта побережья, спички и стакан с тремя остро заточенными карандашами. Идеальный порядок: досягаемость – мгновенная, чистота – абсолютная.

Вера сняла накидку, опустилась на диван и впервые за этот день ощутила усталость не в мыслях, а в теле. Ноги гудели. Корсет мешал дышать. На ладони от рваного переплёта осталась красная полоска.

Лев заметил её руку, достал из шкафчика пузырёк с йодом и чистую тряпицу.

– Не нужно.

– Нужно. В порту грязь любит кровь.

– Ужасно романтично.

– У меня тяжёлый характер. Романтика на нём не держится.

Он сел напротив, взял её ладонь и промокнул царапину йодом. Делал он это быстро и аккуратно, без лишней нежности. Вера смотрела на его голову, наклонённую над её пальцами, на выгоревшую прядь у виска, на длинные жёсткие ресницы, на линию шеи под распахнутым воротом и злилась на собственное внимание.

– Не заигрывайте, – мягко осадила она его, пряча улыбку.

Он поднял глаза.

– С вашей раной?

– С моим терпением.