Поцелуй перед штормом

– Оно и так держится на честном слове.

Он отпустил её руку, убрал пузырёк и протянул ладонь за конвертом.

– Теперь письмо.

Вера вынула конверт, на секунду задержала на нём пальцы и только потом отдала. Лев вскрыл бумагу ножом для карт, который взял со стола, расправил лист и стал читать молча. В каюте слышно было, как за стенкой у машины шипит пар и как вода глухо бьёт в корпус.

Почерк Аделаиды Яхонтовой шёл по бумаге легко, уверенно, с той самой безжалостной ясностью, которая когда-то сводила людей с ума.

«Вере Яхонтовой и сыну Павла Корсака.

Если вы читаете это вместе, значит, у меня оказался хороший нюх, а у моих врагов – терпение. Дом уже обыскали, ключ уже украли. Не жалейте. Железо без бумаги бесполезно. Бумага без головы тоже.

Роза с семью шипами отмечает путь, по которому в апреле девяносто восьмого года мы с Павлом вывели из-под чужих рук одну вещь. В ней достаточно денег, чтобы спасти корабль, и достаточно писем, чтобы утопить дом. Люди за неё уже умирали. Если снова потянуло кровью, значит, старые долги поднялись раньше срока.

Начинайте с первой гавани. В портовой книге за 19 апреля 1898 года ищите лихтер «Орион». Его груз врёт. Его место говорит правду. Следуйте за местом и за числом под таможенным штампом.

Вера, не доверяй имени Корсак, пока его владелец не скажет тебе, что именно утонуло в ту ночь.

Сын Павла, не доверяй имени Яхонтова, пока его владелица не скажет тебе, почему я никогда не носила жемчуг из синей шкатулки.

Оба не тратьте время на полное доверие. На него у людей уходит жизнь, а у вас есть в лучшем случае неделя.

А. Я.»

Лев дочитал, положил лист на стол и некоторое время смотрел на дерево столешницы. Мышцы у него на челюсти застыли.

– Что именно утонуло в ту ночь, – повторил он негромко.

– Очень полезный вопрос, – смело вступила Вера. – Я бы тоже начала с него.

– А я бы начал с синей шкатулки и жемчуга.

Она подняла брови.

– Бабушка владела несметным множеством шкатулок. И ни капли совести, чтобы помнить, в которой из них годами томится забытый жемчуг.

– Значит, у нас честная ничья. Вы не знаете про шкатулку, я – про ночь.

– Пока.

Он встал, подошёл к карте на стене и, не оборачиваясь, сказал:

– В девяносто восьмом отец ещё ходил не на своих судах. Он служил на буксире и временами брал частные подряды. Весной того года у него действительно был лихтер «Орион». Старый, плоскодонный, для коротких грузов по гавани. Я видел его только мальчишкой, потом судно продали на слом.

– И что могло утонуть?

– По документам – тишь да гладь. На деле же отец просто затаился. После смерти у него остались бумаги по счетам, записи о рейсах и одна странность. На обороте навигационной карты он вывел ту же розу. Без объяснений.

Вера села ровнее.

– Почему вы не сказали об этом раньше?

– Вы и не спрашивали.

– Прекрасный мужской приём. Спрятать половину ответа и ждать восхищения за вторую.

Лев повернулся.

– А вы ожидали от меня исповедь через час после знакомства?

– Нет. Честно говоря, я ожидала большее количество галстуков и меньшее тайн.

В дверь постучали. Матвей просунул голову.

– Лев Павлович, в конторе гавани старик Шафран ещё сидит. Если что-то нужно, поторопитесь. Через час закроют.

– Спасибо. Лампу на носу зажги и никого не пускай.

– Уже.

Лев взял бушлат со спинки стула. Вера поднялась тоже.

– Я иду с вами.

– Разумеется.

– Это был не вопрос.

– А я и не давал вам повода отвечать.

Он подал ей накидку. Вера надела её, на ходу закалывая волосы заново. Пальцы не находили покоя. Это был не страх, а эхо неистового темпа, в котором пришлось прожить этот день.

Когда они вышли на палубу, вечер уже лёг на воду плотно и прохладно. Огни в порту горели жёлтыми мазками. Вдалеке двигались чёрные силуэты буксиров. Ветер трогал края её накидки и сразу же находил щели в ткани.

Лев, не спрашивая, накинул ей на плечи свой короткий тёмный плащ, пахнувший дымом и морем.

– Я не замёрзла.

– Зато я не оглох.

– От чего?

– От ваших будущих жалоб.

Желание избавиться от плаща было сильным, но воля внезапно дала осечку. Тяжесть чужого тепла на плечах заставила её передумать.

Контора первой гавани стояла в стороне от главного движения, у старого бассейна, который портовые по привычке продолжали так называть, хотя на новых планах у него уже значилось другое имя. Здание было низкое, каменное, со следами соли на стенах и узкими окнами. На ступенях сидел сторож с усами щёткой и фонарём под мышкой. Он приподнялся, увидел Льва и лишь спросил:

– По делу?

– По книгам за девяносто восьмой.

– Старик ворчит с пяти часов.

– Значит, не разогрелся.

Внутри пахло мокрой бумагой, скипидаром, ламповым керосином и тем особым канцелярским временем, в котором годы лежат стопками и пылятся одинаково. За высоким столом под лампой сидел сухой старик в нарукавниках. Нос у него был острый, волосы редкие, пенсне держалось на честности. Увидев вошедших, он поднял голову с выражением человека, которому в последнюю минуту смены принесли личное оскорбление.

– Нет, – сказал он прежде, чем Лев успел открыть рот.

– Даже если это спасёт честь порта? – неожиданно бросила Вера.

Старик моргнул.

– Честь порта переживёт и без моих книг, сударыня.

– Вы уверены? Я вот только что слышала, что именно ваши книги помнят здесь лучше всех.

Пенсне чуть качнулось. Лесть слегка запоздала с эффектом, зато ударила без промаха.

Лев положил на стол визитную карточку.

– Лев Корсак. Мне нужна приходная книга первой гавани за 19 апреля 1898 года. По делу отца.

Взгляд заскользил по лицу, и в глазах старика всплыло что-то забытое. Это была не доброта, а проступивший сквозь годы след.

– Павел Корсак? – уточнил он.

– Да.

– Упрямый был человек.

– Наследство иногда живучее золота.

Старик фыркнул, встал, тяжело двинулся к шкафам и начал перебирать корешки. Вера смотрела, как движутся его сухие пальцы. На третьей полке, в дальнем ряду, он вынул толстую книгу в потёртом зелёном переплёте и поставил на стол с уважением, которого нынче уже не дождёшься даже от сыновей.

– Час. Не больше, – скупо вымолвил он. – Чернилами не лезть. Пальцы влажные сначала вытереть.

– Мы пришли не разрушать цивилизацию, а провести инвентаризацию её заблуждений, – мягко улыбнулась Вера.

Старик отошёл к лампе, сел, но краем глаза всё равно следил.

Лев раскрыл книгу. Толстые листы зашуршали. Строки маршировали по бумаге чернильным строем: даты, названия судов, тоннаж грузов и лаконичные отчеты о пошлинах. Жизнь порта в цифрах и коротких словах, где ни один человек не обещал любви и потому всё выглядело удивительно надёжно.

– Итак, девятнадцатое апреля, – собранно сообщил Лев.

Они склонились над страницей почти плечом к плечу. Вера чувствовала тепло его рукава. От этого сосредоточиться становилось то легче, то труднее.

Запись про «Орион» нашлась на середине разворота.

«Лихтер «Орион». Кап. Корсак П. П. Груз: цепь якорная, бочки смоляные, части котельные. Место разгрузки: 1-я гавань, складской ряд С».

Чуть ниже темнел круглый таможенный штамп. Под ним стояла маленькая цифра: 17.

– Груз врёт, – напомнил Лев.

– Место говорит правду, – тихо повторила Вера.

Она наклонилась ближе. На полях у строчки была едва заметная отметка карандашом. Крошечная. Почти стёртая. Семь коротких насечек и лепесток. Роза.

– Вот, – показала она.

Лев проследил за её пальцем.

– Отец бы не рисовал в книге. Слишком рискованно.

– Значит, рисовала бабушка. Или человек, работавший на неё.

Вера провела ногтем ниже штампа и заметила ещё одну странность: буква «С» в словах «складской ряд С» была написана поверх другой, более тонкой. Сначала здесь стояло что-то иное.

– Подождите.

Она повернула книгу к лампе. Чернила разного возраста проступили сильнее.

– Это не «С». Здесь был номер… нет, не номер… буква «Е». А ниже… видите? Запятая не на месте.

Лев прищурился.

– «Е, 17»… Значит, не ряд С, а секция Е, ячейка семнадцать.

– Складской ряд исправили позже. Кто-то спрятал точное место под общей записью.

Старик за своим столом кашлянул.

– В девяносто восьмом секция Е была в старом таможенном пакгаузе, – безучастно изрёк он, не поднимая глаз от бумаг. – Его год назад собирались сносить, да руки не дошли. У западного мола стоит до сих пор, пустой.

Лев закрыл книгу.

– Благодарю.

Старик наконец поднял глаза на Веру.

– Сударыня, если ваш брат или муж опять ввяжется в покойников, не тащите его в мои журналы.

– С удовольствием, – ответила она. – Проблема в том, что это не отец и не муж. Это всего лишь неприятность.

Старик фыркнул второй раз. Видимо, Вера ему понравилась против воли.

Когда они вышли на улицу, ветер усилился. Портовой воздух стал почти чёрным, с серебряной кромкой на волнах. Огни по причалам дрожали. Где-то за складами лаяли собаки.

– Если там пакет или что-то ещё, – напряжённо выговорил Лев, – люди в сером пальто придут туда тоже. Не сегодня, так ночью.

– Значит, нужно успеть раньше.

– А если пакет уже забрали?

– Тогда я проведу очень неприятный вечер и, вероятно, кого-нибудь укушу.

Он посмотрел на неё искоса.

– Напомните не подставлять вам руку.

– Уже поздно.

Они шли быстро. Порт под ногами менялся: здесь доски, там голый камень, потом опять деревянный настил, ржавые рельсы для вагонеток, бочки, ящики, чугунные тумбы для швартовов. У воды чернел старый пакгауз – длинное строение с высоким двускатным потолком и выбитыми окнами в верхнем ярусе. Кирпич местами потемнел от влаги. На двери висел свежий замок, хотя хрустящая новизна уже сменилась привычной тусклостью. Значит, место не совсем заброшено. Ещё хуже.

Лев остановился в тени сложенных ящиков.

– Подождите здесь.

– Нет.

– Там может быть кто угодно.

– Я уже провела день в обществе «кого угодно». Переживу ещё десять минут.

Он не стал спорить. Видимо, понял бесполезность.

Из кармана бушлата он вынул тонкий инструмент, потом второй. Вера отметила это с большим интересом.

– Капитаны вашего круга все умеют вскрывать замки?

– Только те, кого жизнь воспитывала без француженки и рояля.

– Обидно. У меня была француженка без рояля, но нет навыка.

– Зато у вас есть шляпная шпилька длиной с кинжал.

– Я женщина предусмотрительная.

Замок поддался через полминуты. Дверь открылась с низким деревянным стоном.

Внутри пахло затхлой солью, гнилой верёвкой и железной пылью. Лев зажёг фонарь. Жёлтый круг света выхватил ряды старых таможенных ячеек вдоль стены, столы для досмотра, крюки под потолком, обрывки упаковочной бумаги, крысиную тропу по полу. На дальнем конце лежал перевёрнутый деревянный щит с выцветшей буквой Е.

– Секция, – выдохнула Вера.

Они прошли к стене. Ячейки тянулись двумя рядами, железные дверцы, латунные таблички, стёртые номера. Семнадцатая оказалась почти внизу. Табличка висела криво. На замке виднелась свежая царапина.

– Нас опередили? – шепнула Вера.

Лев опустился на колено, провёл пальцем по металлу и отрицательно качнул головой.

– Пытались. Ключом не заходили.

– Откуда вы знаете?

– Скважина чистая. С царапиной работали инструментом.

Он снова достал отмычки. Вера держала фонарь. Свет лежал на его руках, на крепких пальцах, на старом шраме у кисти. Через несколько секунд внутри щёлкнуло.

Дверца открылась. В ячейке лежал свёрток в промасленной ткани, плоский металлический футляр и маленькая фотография без рамки, просто прислонённая к задней стенке. Вера вынула снимок первой.

На ней бабушка была молодой. Лет тридцать, не больше. Светлое платье, короткий жакет для прогулок, волосы собраны высоко, подбородок поднят, взгляд дерзкий, живой. Рядом стоял мужчина в тёмной морской тужурке. Высокий, серьёзный, с тем же резким профилем, той же выгоревшей полосой у виска, что сейчас была у Льва. Только глаза на фотографии смотрели мягче.

– Ваш отец? – оживлённо спросила Вера.

Лев взял снимок, не касаясь её пальцев. На обороте рукой Аделаиды было написано:

«В тот день мы решили никому не верить. Правильное решение, дурное счастье».

Вера положила фотографию в сумку. Лев развязал промасленную ткань. Внутри оказался железнодорожный накладной лист на плотной бумаге, свернутый вчетверо, и узкая карточка-ярлык с дырочкой для бечёвки.

На бланке значилось:

«Отправка грузовая. 21 апреля 1898 года. Станция Одесса-Товарная – станция Выгода. Получатель: оранжерея А. Беккера. Наименование груза: ящик с розовыми кустами. Место: одно».

На полях карандашом шёл короткий почерк Аделаиды:

«Под стеклом жарче, чем в порту. Вторая роза спит там, где зимуют апельсины».

– Оранжерея Беккера, – задумчиво подметил Лев. – Немецкая усадьба под Выгодой. Я там грузил котлы года два назад.

– Прекрасно. Значит, у нас есть следующая остановка и мужчина, который наконец-то полезен.

Он не успел ответить. Снаружи по настилу ударили шаги. Оба замерли. Судя по шагам, их было по меньшей мере трое. Металл звякнул о металл. Кто-то пытался открыть ворота.

– Поздно, – сказал Лев очень тихо.

Он задул фонарь. Пакгауз погрузился в темноту, только через щели под крышей проникал слабый серый свет от причала.

– Влево, – шепнул он.

Вера отступила за стол досмотра, прижимая к груди бумаги. Сердце работало часто и зло. Внутри не было ни одной возвышенной мысли. Только холодная арифметика: трое опасных незнакомцев, темнота, узкий проход, каблуки мешают бежать.

Дверь предательски скрипнула ещё раз. Внутрь скользнул свет ручного фонаря. Серое пальто вошло первым.

Вера узнала фигуру сразу. Тот самый человек с аукциона. Средний рост, узкие плечи, осторожный шаг, шляпа надвинута низко. За ним вошёл второй, шире в кости, в кепке. Третий оставался снаружи.

– Быстро, – приказал серый. – Ячейка семнадцать.

Слова были сказаны вполголоса, но Вера услышала каждую букву. Значит, они добрались до книги или до кого-то, кто знал о секции Е. Получается, времени у них осталось ещё меньше, чем обещала бабушка.

Лев едва заметно двинулся рядом с ней. В полной темноте присутствие его тела ощущалось сильнее голоса.

Серый остановился у открытой ячейки.

– Чёрт.

Второй сунул фонарь внутрь.

– Пусто.

– Не пусто. Они были здесь.

Фонарь резко пошёл по рядам, по полу, по стенам. Свет скользнул по краю стола. Вера прижалась к древесине и ощутила, как шляпная шпилька сама просится в руку. Она вытащила её из волос бесшумно.

Луч света пошёл обратно. В это мгновение Лев шагнул из темноты и ударил широкого в запястье. Фонарь полетел на пол, стекло треснуло, свет захлебнулся. Серый рванулся назад, выхватил что-то из кармана. Не пистолет. Нож. Узкий, матовый.

– К двери! – резко бросил Лев.

Лимит на страх был исчерпан, не успев открыться. События обрушились лавиной, не оставив места для вдоха.

Широкий в кепке с рычанием бросился на Льва. Тела глухо врезались в стол. Доски заскрипели. Серый попытался обойти справа, туда, где стояла Вера. Она увидела белки его глаза в полутьме, шагнула вбок и всадила шпильку ему в кисть.

Он вскрикнул сквозь зубы. Нож со звоном ударился о пол.

– Дьяволица! – прошипел он.

– Благодарю, – изволила заметить Вера, сохраняя внешне полнейшее бесстрастие, и ударила ещё раз, теперь в плечо, не изящно, а зло и с полной убеждённостью.

Снаружи в дверь уже влетал третий. Лев, не отпуская первого, рванул его на себя и швырнул прямо под ноги вошедшему. Оба рухнули. Воздух наполнился матом, древесной пылью, тяжёлым мужским дыханием и её собственным бешено ровным пульсом.

– Бегите! – крикнул Лев.

– Без вас – нет!

Очень глупая фраза. Совершенно лишняя. Но она уже вышла.

Серый снова рванулся к ней, прижимая раненую правую руку к груди, точно побитое крыло. Вера отпрянула к окну, под каблуком хрустнуло битое стекло и мусор – пол уходил из-под ног. Спина встретила ледяную невозмутимость кирпичной кладки. Тяжёлая ладонь Серого вцепилась в плечо, сминая ткань, и в лицо ей хлестнуло удушливой смесью дешёвого одеколона и звериного пота.

Тут из темноты вылетел Лев. Удар пришёлся серому в челюсть так коротко и сильно, что человек просто исчез из её пространства, отлетел к стене и сполз вниз. Лев схватил Веру за запястье.

– Теперь действительно бегите.

Они рванули к боковой двери, которую Вера раньше и не заметила. Доски под ногами гремели. Лев толкнул створку плечом. Холодный воздух ударил в лицо. За дверью шёл узкий настил прямо к воде и к борту маленького служебного катера, привязанного у сваи.

– Ваш? – успела спросить Вера на бегу.

– Он ничей.

– Меня восхищает ваша нравственная гибкость.

Он почти втолкнул её на катер, оттолкнул багром от настила и одним рывком завёл мотор. Позади уже слышались голоса. На настиле мелькнула кепка, потом ругательство. Кто-то прыгнул следом, промахнулся и с тяжёлым плеском ушёл в воду. Вера резко обернулась. Тёмная поверхность захлопнулась над телом и тут же выбросила ругань вперемешку с кашлем.

Катер дёрнулся, ушёл в сторону, нырнул между сваями и вышел в полосу открытой воды между причалами.

Ветер сбил у Веры дыхание окончательно. Волосы растрепались, накидка хлопала, ридикюль она прижимала к себе одной рукой, другой держалась за борт. Лев стоял у руля, весь собранный в одно движение. Лицо под портовым светом выглядело жёстким, холодным, прекрасным в той опасной мужской точности, которая не просит восхищения и потому получает его сама.

Через минуту пакгауз остался позади. Ещё через две они были у борта «Нереиды».

Матвей уже ждал на корме с багром.

– Что у вас там, чёрт побери, за вечер? – сурово спросил он, помогая Вере подняться.

– Познавательный, – кокетливо отметила она, едва касаясь палубы.

Лев привязал катер, поднялся следом и коротко приказал:

– Отдать носовой. Через пять минут выходим на внешний рейд.

Матвей только кивнул. На его лице не появилось ни одного лишнего вопроса. Это тоже говорило о Льве многое.

В каюте лампа горела ровно и мирно, словно никакой погони за бортом не существовало. Вера села, сорвала с головы окончательно измученную шпильками причёску и позволила волосам упасть на плечи. Щёки горели. На рукаве накидки темнело чужое пятно от грязной ладони. Она посмотрела на него с отвращением и внезапно рассмеялась.

Лев остановился у двери.

– Что?

– Если я доживу до старости, то потребую от судьбы менее хлопотные вечера. Можно без ножей, пакгаузов и мужчин, ворующих катера.

– Это был не вечер. Это было начало.

– Вы сегодня особенно очаровательны.

Он поставил на стол найденные бумаги, фотографию и металлический футляр. Под крышкой изящного портсигара не оказалось ни следа табака – лишь бирка в виде полоски пожелтевшего картона, хранившая на себе бледный оттиск ушедшей эпохи. На ней карандашом Аделаиды шло ещё одно короткое замечание:

«Не верь тому, что растёт. Верь тому, что греет корни».

Вера взяла бирку.

– Печь, – догадалась она сразу. – В оранжерее. Не кадки, не розы, не стеллажи. Печной ход или котельная.

Лев сел напротив.

– Значит, на Выгоду.

– Когда поезд?

– Утром есть рабочий, рано. Есть вечерний товарно-пассажирский через два часа. Ночевать в городе нельзя.

– А в пригородной усадьбе с апельсинами, куда за нами уже могут ехать люди с ножами, можно?

– Лучше плохая неизвестность, чем хороший адрес, который известен врагу.

Он был прав. Это начинало раздражать с регулярностью приливов.

Вера провела пальцем по железнодорожной накладной. Плотная бумага пахла машинным маслом, старой пылью и слабым остатком цветочного ящика, который когда-то действительно мог везти розы. Станция Выгода. Оранжерея А. Беккера. Одна вещь. Один ящик. В девяносто восьмом году через порт и железную дорогу прошло столько груза, что спрятать среди него маленький секрет оказалось до смешного легко. Не магия. Логистика. Бабушка всегда уважала именно её.

– Что вы теперь скажете о вашей Аделаиде Аркадьевне? – устало поинтересовался Лев.

– Что она была умна, безжалостна и слишком уверена, что все вокруг обязаны уметь быстро думать.

– Значит, мы ей подходим.

– Не льстите нам обоим.

Он помолчал, затем вынул из кармана смятую бумажку – ту самую фальшивую записку, присланную Дуне.

– Посмотрите на оборот.

Вера перевернула лист.

На обратной стороне проступил бледный фиолетовый штамп: «Клуб коллекционеров и библиофилов. Екатерининская, 14».

– Интересно, – задумчиво вывела она, словно медленным смычком по струне.

– Очень.

– Серое пальто связано с коллекционерами?

– Или с тем, кто любит прятаться среди них. В Одессе нет ничего удобнее общества людей, которые охотятся за редкостями и с большой душой платят за молчание.

– Вы кого-то подозреваете?

Лев держал паузу дольше, чем того требовал приличия, заставляя собеседника ловить собственное эхо.

– Есть один человек. Не хочу ошибиться раньше времени.

– Мне начинает нравиться, что моя бабушка велела не доверять вашему имени.

Он усмехнулся без радости.

– Взаимно. Про синюю шкатулку вы тоже ещё ничего не рассказали.

– Потому что мне пока нечего рассказывать. Но я выясню.

– Я тоже.

Матвей постучал в дверь, затем поставил на стол чайник, два стакана в подстаканниках и тарелку с ломтями хлеба, сыром и холодной ветчиной.

– До поезда час с четвертью, – проронил он. – На внешний рейд уйдём минут на сорок, потом верну шлюпку. На вокзал довезу вас яликoм и возчиком от мола. Расписание нашего судна – величина неизменная, и ваших гостей в нём нет.

– Спасибо, Матвей Ильич, – благодарно улыбнулась Вера.

Старик скользнул по ней быстрым взглядом, в котором уже жила осторожная симпатия.

– Вам бы переодеться, сударыня. В городском костюме по котельным лазать неудобно.

– Какое счастье, что мне попался человек с морем и здравым смыслом в голосе. В отличие от капитана.

– Капитан у нас из породы упрямых, – заметил Матвей. – Но руку держит верную.

– Я уже имела удовольствие убедиться.

Когда дверь за ним закрылась, Лев налил чай. Пар поднялся над стаканом. Лампа осветила его кисти, чайный блеск, железнодорожную накладную, фотографию молодой Аделаиды и Павла. Всё на столе теперь складывалось в новый узор. Не разгаданный, но уже живой.

– У вас есть что-нибудь менее торжественное, чем мой сегодняшний костюм? – спросила Вера.

– На судне? Только мужские вещи.

– Вы удивитесь, но в нынешних обстоятельствах меня оскорбляет не это.

Он встал, открыл шкафчик и вынул чистую белую рубашку, тёмный шерстяной жилет и короткую морскую куртку.

– Возьмите. В соседней каюте можно переодеться.

Вера взяла вещи. Ткань была тёплая, пахла сухим мылом и ветром. Окинув взглядом одежду, она перевела пристальный взор на него самого.