Его Веснушка

Ксюша молча кивнула. Никита встал со стула, шагнул к ней, притянул к себе и крепко обнял — так, что на мгновение всё вокруг перестало существовать. Его губы легко коснулись её виска, оставив на коже едва уловимое тепло.

Он ушёл. Ксюша стремительно подбежала к окну, едва не задев стул. Прижалась лбом к холодному стеклу, она молча наблюдала, как Никита выходит из подъезда и сворачивает за угол. Как только он исчез из виду, девушка развернулась и направилась к шкафу.

Собравшись, Ксюша решила: сначала к Алле, потом — по обстоятельствам. Мысли о встрече с отцом она откладывала, не желая заранее накручивать себя.

В автобусе, устроившись у окна, она набрала сообщение подруги, предупреждая о скором приезде. Ответ пришёл почти мгновенно.

По прибытии её уже ждала Алла — стояла у порога, нервно теребя край свитера. Ксюша, хмурая и напряжённая, коротко кивнула в знак приветствия, и они молча прошли в дом.

Сразу нахлынули воспоминания: как она когда‑то жила в этом уютном доме, как мама Аллы баловала её душистыми домашними пирожками, как тепло и спокойно ей было в этой семье. А теперь всё это казалось далёким сном — тёплым, родным, но безвозвратно ушедшим.

Они устроились на кровати, где когда‑то засыпали, прижавшись друг к другу. Алла обхватила подушку, прижалась к ней щекой, словно ища утешения. Взгляд её метался, избегая Ксюшиных глаз, а голос дрогнул, когда она произнесла:

— Ксюша… Прости меня.

Алла заговорила — быстро, сбивчиво, на одном дыхании. Слова летели, обгоняя друг друга: про Артура, про чувства, про всё, что она так долго скрывала. Она не давала себе передышки — боялась остановиться, боялась поймать взгляд Ксюши, прочитать в нём осуждение. Пальцы впились в подушку.

— Я в него влюбилась! Ещё давно! Не могла тебе сказать — видела, как он на тебе завис! А потом…Ну, ты уже знаешь, что было потом…

Ксюша снова держалась холодно, словно отгородилась от подруги невидимой стеной. Она не обижалась на подругу, но теперь держала дистанцию — осторожная, настороженная.

Алла подняла лицо, опухшее от слёз. Взгляд, полный мольбы, скользнул по лицу Ксюши, пытаясь найти хоть каплю сочувствия.

— Ксю, ты мне даже ничего не скажешь? Обижена? Прости, прости меня… Это моя первая любовь. И первый раз. А ему всё равно, — она снова зарыдала, уткнувшись в подушку.

Ксюша чуть придвинулась к подруге и осторожно, почти машинально, начала гладить её по спине. Слова не находились — в горле стоял ком, а в голове крутились противоречивые мысли. Ей не было жаль Аллы в прямом смысле, но вид заплаканного лица, судорожные всхлипы и беззащитность подруги пробуждали в ней острое сочувствие.

«Она сама виновата, — мелькнула холодная мысль. — Зачем полезла к нему? Он просто воспользовался моментом — был пьян, не отдавал отчёт своим действиям…». Но тут же внутренний голос возразил: «А будь я на её месте — как бы поступила?»

Мысли невольно перекинулись на Никиту. Они даже не обсуждали, кем приходятся теперь друг другу, не ставили никаких границ — но сегодня, тая в его объятиях, Ксюша была готова переступить черту. «Но у нас хотя бы есть взаимность, — мысленно оправдывала она себя. — Никита что‑то чувствует ко мне, это видно по взгляду, по тому, как он меня нежно касается… Поэтому я могла позволить этому случиться».

А Алла… Алла знала, что Артур к ней равнодушен. Понимала, что он не испытывает к ней ничего похожего на любовь — и всё равно переспала с ним. От этой мысли внутри что‑то сжалось: Ксюша вдруг отчётливо осознала, насколько по‑разному они подошли к одной и той же ситуации. В этом было что‑то болезненно несправедливое — и в то же время пугающе понятное. Она снова погладила Аллу по спине — чуть сильнее, в знак поддержки.

Алла снова подняла голову, лицо всё ещё было мокрым от слёз, глаза покраснели. Она заговорила прерывисто, чуть заикаясь, будто слова спотыкались на губах:

— А знаешь, что я вдруг поняла? — она сделала короткий вдох, пытаясь собраться с мыслями. — Наши ситуации… они ведь так похожи. Ты не любила Артура — а он за тобой бегал. А я… я бегала за ним, хотя он в меня даже не был влюблён. Получается, у нас какой‑то странный любовный треугольник вышел… — она на мгновение замерла, словно сама поражённая этой мыслью. — Боже, я никогда даже не думала об этом так… Я же всегда презирала такие игры, осуждала тех, кто в них участвует… А теперь сама оказалась в центре всего этого. Прости меня, Ксюша. Прости, пожалуйста… — голос сорвался, и последние слова она почти прошептала, сжимая пальцами край подушки.

Ксюша продолжала спокойно гладить её по спине — размеренно, почти механически, — и лицо её оставалось бесстрастным.

— Мы все совершаем ошибки, — произнесла она ровным голосом. — Но не все готовы их признать и попытаться исправить. Я на тебя не обижена. И, знаешь… с какой‑то стороны, я тебя понимаю. Поэтому принимаю и прощаю.

Алла вскинула глаза — в них вспыхнула искра надежды, а следом — искренняя радость. Не раздумывая ни секунды, она порывисто бросилась к подруге и крепко обхватила её руками, уткнувшись носом в плечо.

— Ещё тогда, в школе, — зашептала она дрожащим голосом, — я увидела тебя и сразу поняла: ты — самый добрый человек на свете. Мне так повезло, что ты есть у меня…

Ксюша аккуратно, почти осторожно, приобняла подругу в ответ — сдержанно, без прежней теплоты, но всё же это прикосновение уже не было холодным.

За время разлуки накопилось столько тем для разговора, что слова полились рекой. Алла вновь и вновь просила прощения — искренне, без наигранности, — и постепенно лёд между ними таял. Они болтали без умолку, пока разговор не коснулся отца Ксюши.

— Ты должна поехать к нему сейчас, — твёрдо сказала Алла. — Вдруг с ним что‑то случилось?

Ксюша замерла. Она попыталась представить худшее — и не почувствовала ничего. Ни страха, ни тревоги, ни боли. Сердце к отцу давно охладело, погребённое под грузом старых обид. Но взгляд Аллы, полный искренней тревоги, не давал отступить.

Под настойчивыми уговорами подруги Ксюша всё же вызвала такси. Несколько минут она ещё колебалась у порога, будто надеясь, что ситуация разрешится сама собой. Но Алла мягко подтолкнула её к двери:

— Иди. Просто иди.

И Ксюша вышла на улицу, села в машину и отправилась к отцу.

Глава 66

Наливая в бокал апельсиновый сок, Никита точно отмерял пропорции: на две части сока — одну часть джина, — а рядом уже ждал лёд и дольки апельсина для украшения. Он делал всё на автомате, чувствуя, как в груди, где‑то между рёбер, что‑то глухо щемит.

— Ник, что опять стряслось? — Серёга долго не решался спросить, но, видя угрюмое выражение лица коллеги, всё же не выдержал.

— Это моя последняя смена, — бросил Никита, не отрываясь от работы.

Серёга замер, сжимая в руках две бутылки, и удивлённо уставился на него. Никита не планировал сообщать об увольнении сегодня — хотел отложить разговор, но теперь понял, что так даже лучше.

— В смысле — последняя смена? — растерянно переспросил товарищ.

Никита мысленно вернулся к недавнему разговору.

Дверь кабинета начальника слегка скрипнула, когда он приоткрыл её и осторожно просунул голову.

— Волк звали?

Борис Волков махнул рукой, подзывая к себе. Никита опустился на стул напротив и замер в напряжённом ожидании, чувствуя, как в груди нарастает тревожное предчувствие.

— Не буду ходить вокруг да около, — медленно произнёс начальник, затягиваясь сигаретой. Серый дым поплыл по кабинету. — Ты мне нравишься: работаешь хорошо, смены не прогуливаешь. Но нам пора прощаться.

В груди что‑то сжалось.

— Увольняете? — глухо спросил Никита.

— Да.

Короткое слово повисло в воздухе.

— Могу я узнать причину? — собрав остатки самообладания, выговорил парень.

— Причину тебе знать ни к чему, — холодно отрезал Волков. — Отработай смену до конца. Потом зайди за расчётом — я добавлю немного сверху за добросовестность. Но не задавай больше вопросов, парень. Иди.

Волков отвернулся к окну. Решение далось тяжело. Он долго колебался, но просьбу племянника отвергнуть не смог. Кровь важнее всего — этот принцип он никогда не нарушал.

Никита вышел из кабинета, не чувствуя своего тела. Шаг, ещё шаг… Движения были механическими, будто кто‑то управлял им извне. Очнулся он уже за барной стойкой.

— Эй, Никитос, ты меня слышишь? — Серёжа подошёл вплотную, развернул его к себе и слегка потряс за плечо.

Никита медленно сфокусировал взгляд на лице коллеги, выныривая из омута тяжёлых мыслей. В памяти всплыли последние слова Серёжи — и он коротко, почти без интонации, ответил:

— Уволился.

Он не стал рассказывать правду. В глубине души Никита по‑прежнему уважал Волка — слишком многое их связывало, чтобы теперь поливать его грязью. «Если меня уволили, значит, на то были причины», — мысленно повторил он, пытаясь унять саднящую боль. Он готов был принять эту реальность, смириться с ней, как смиряются с неизбежным.

— Вот это новость! — Серёжа отпустил плечо Никиты и отступил на шаг, удивлённо вскинув брови. — А чего заранее не сказал?

— Да замотался… — Никита провёл рукой по волосам, избегая прямого взгляда. — Сейчас вот думаю, куда устраиваться. Голова кругом, — добавил он, стараясь говорить легко, будто всё это — лишь мелкая неурядица, а не переломный момент в жизни.

Увольнение выбило Никиту из колеи. Ещё вчера казалось, что жизнь идёт на лад, а сегодня — снова всё сначала: искать, где заработать, экономить на всём, думать, как прожить. Он злился на себя, сомневался в своих силах.

Но сильнее всего его пугала одна мысль: он может снова оттолкнуть Веснушку. Это пугало больше финансовых проблем, больше неопределённости — потерять её было страшнее всего.

В этот миг Ксюша добралась до отчего дома. Она замерла на месте — воспоминания нахлынули внезапно, накрыв её волной, будто всё произошло только вчера.

Ксюша медленно обвела взглядом детскую площадку — ту самую, где когда‑то бушевали самые яркие эмоции: скрип качелей, звонкий смех, горькие слёзы обиды… И тот день, когда она впервые остро ощутила свою непохожесть — будто все вокруг вдруг стали говорить на другом языке.

Двор, знакомый до последней трещинки в асфальте, ожил перед её глазами — и вместе с ним ожили давние ощущения. Ксюша снова почувствовала на себе эти взгляды: тёплые, сочувствующие — от тех, кто жалел её, и холодные, презрительные — от тех, кто знал о её семье слишком многое и презирал её из‑за отца. Где‑то вдалеке скрипнули качели — точно так же, как в детстве.

Ксюша стряхнула оцепенение и шагнула в старый, обшарпанный подъезд, пропитанный затхлым запахом. Вскоре она замерла перед грязной дверью, которую, похоже, не мыли годами. Рука дрогнула, поднялась к двери… и бессильно опустилась.

«Зачем я вообще приехала?» — мысленно спросила себя Ксюша. Она уже развернулась, чтобы уйти, но вдруг раздался тихий щелчок замка, и дверь открылась.

На пороге стоял её отец. Они замерли, пристально вглядываясь друг в друга.

Он заметно ссутулился, глаза потускнели, а в волосах прибавилось седины. На нём была та же одежда, что и в день их последней встречи. Всего пара месяцев прошла — но перемены оказались колоссальными и, увы, в худшую сторону.

— О, дочка всё же пришла… — он улыбнулся, обнажив гнилые зубы.

Ксюша застыла, не в силах пошевелиться. В душе бушевал хаос — воспоминания прошлого сталкивались с мыслями о том, как поступить сейчас.

«Я уже здесь, он передо мной. Дороги назад нет, — пронеслось в голове. — Надо узнать, что он хотел, и поскорее уйти из этого ненавистного места».

Но тело не слушалось. Ей было больно смотреть на отца. В груди клубилась смесь чувств: отвращение и стыд за его образ жизни, обида за прошлое, вина за то, что не смогла его переубедить, злость — на себя за бездействие, на него — за полное пренебрежение к собственной жизни.

— Давай, Ксюха, проходи, чего стоишь как не родная? — отец вышел босиком на лестничную клетку, приобнял дочь за плечи и потянул в квартиру.

Ксюша на ватных ногах переступила порог. В доме ничего не изменилось: те же старые обои, та же потрёпанная мебель. Но, к удивлению, в воздухе витал молочный запах — вовсе не спиртное.

— Разувайся, проходи, — мужчина заметно нервничал, что было совсем не похоже на её отца.

Ксюша разделась и, чувствуя, как бешено колотится сердце, прошла на кухню. Там оказалось куда чище, чем в тот день, когда она покинула дом. Осмотревшись, она заметила парное молоко. «Странно… На папу это совсем не похоже», — мелькнула мысль.

— Ксюша, садись, садись. Голодная? — спросил он, суетливо маяча по кухне.

— Нет, — она покачала головой, аккуратно присела на потрёпанную табуретку и, не зная, куда деть непослушные руки, скрестила их в замок.

— Ну, как ты живёшь, дочь? — мужчина опустился на вторую табуретку и посмотрел на девушку виноватым взглядом.

— Всё нормально, — холодно ответила Ксюша. — Зачем ты меня позвал?

Она не понимала, зачем он её позвал, но точно знала: не ради праздного интереса.

— А я что, не могу просто соскучиться? Просто позвать пообщаться? — недовольно бросил он и с осуждением взглянул на дочь.

«Другой отец — может, но точно не ты», — мелькнуло в её голове.

— Тогда расскажи, как твоя жизнь, — произнесла она без всякого интереса, лишь бы нарушить тягостное молчание.

— Ну так это…

Едва он начал говорить, как его прервал резкий плач ребёнка. Ксюша резко повернула голову, пытаясь определить, откуда идёт звук. Отец рывком вскочил с табуретки и поспешил в соседнюю комнату.

Ошеломлённая, Ксюша тут же поднялась и последовала за ним.

Остановившись в дверном проёме, Ксюша едва узнала свою старую комнату: прежние однотонные обои сменились яркими — с изображениями животных. На месте её односпальной кровати стояла детская кроватка, откуда доносился пронзительный плач младенца.

Мужчина взял малыша на руки и начал убаюкивать.

— Ксюша, налей, пожалуйста, молоко в бутылочку, — тихо произнёс отец, не отрывая взгляда от ребёнка.

Ксюша, застывшая в проходе, резко отшатнулась. Перед глазами плыло, мысли путались: чей это ребёнок? Словно во сне она принесла кастрюлю с парным молоком и снова замерла на пороге комнаты, не решаясь переступить через него.

— Дочь, скорее! Видишь, она никак не успокаивается? — поторопил отец, укачивая громко плачущего младенца.

Собравшись с силами, Ксюша подошла к столику, где стояла бутылочка. Руки дрожали, когда она осторожно перелила молоко, закрутила крышку и протянула бутылочку отцу. Он тут же начал поить дитя.

Когда ребёнок успокоился, отец аккуратно уложил его в кроватку и, махнув рукой, позвал Ксюшу выйти из комнаты. Они снова оказались на кухне.

— Я, конечно, планировал познакомить тебя с сестрой по‑другому, но уж как вышло. Сейчас она немного поспит — и мы снова подойдём к ней, ты сможешь получше с ней познакомиться, — как ни в чём не бывало говорил отец.

Ксюша почти не слышала остального — в сознании застряло единственное слово: «сестра». Она пошатнулась, ощутив, будто что‑то тяжёлое придавило грудь.

— Что ты сказал? Сестра? — губы едва шевелились, словно онемели.

Отец снова сел на табурет и протёр уставшее лицо рукой. Теперь Ксюша отчётливо увидела, насколько он измождён.

— Я и сам был в шоке, когда Галя сказала, что беременна. Ты, наверное, её не помнишь… У меня тогда земля из‑под ног ушла — после смерти твоей мамы… В общем, было много всего… Ты уже взрослая, понимаешь, откуда берутся дети. Так появилась Анечка. Мы не планировали — так вышло. Долго не решался тебе сказать: ты и так на меня обижена… Но мне нужна твоя помощь, — сбивчиво произнёс мужчина и вдруг замолчал.

Ксюша слушала, вцепившись рукой в косяк двери, чтобы не упасть от шквала ошеломляющих новостей. Все чувства смешались, в голове царил хаос. Слова отца не проясняли ситуацию — лишь порождали новые вопросы.

— Понимаю, тебя это шокировало, нужно время. Но вот в чём дело: Галя в больнице, у неё осложнения. А у меня смены — сама понимаешь, надо прокормить Анечку. Я хотел спросить: может, у тебя получится взять сестричку на время, пока Галю не выпишут? Мне не на кого её оставить… Помоги, дочь, прошу, — его голос дрогнул, став умоляющим.

Ещё не оправившись от первого потрясения, Ксюша ощутила второе — словно её снова и снова окунали в ледяную воду. Мысли путались: находиться в этом доме рядом с отцом, на которого она до сих пор была обижена, стало невыносимо.

Ксюша покачала головой и попятилась в прихожую. Дыхание сбилось, в груди сдавило. Не говоря ни слова, она выскочила из квартиры.

Уже выходя, распахнув подъездную дверь, она услышала за спиной голос отца:

— Позвони мне, если будешь согласна.

Ксюша бегом добежала до остановки и села в первый попавшийся автобус. Дрожащими руками она набрала номер Никиты — ответа не последовало. Следующие звонки тоже остались без ответа.

В то самое время Никита отработал свою последнюю смену, но так и не поехал к Ксюше. Он не хотел обременять её своими проблемами, а изображать беззаботность не хватало сил. Увидев её пропущенные звонки, он долго колебался, но так и не решился перезвонить. Вместо этого отправил сообщение с извинениями и просьбой не волноваться — и отключил телефон.

Получив зарплату, парень вышел из бара под прощальные окрики Гоши и Серёжи. Коллеги, хоть и были ошарашены его решением, поддержали: сказали, что пора что‑то менять в жизни и что он молодец. Никита лишь ухмыльнулся в ответ, попрощался и отправился к матери в больницу. Ему нужно было убедиться, что тех денег, что он заплатил, хватит до того момента, пока он не найдёт новую работу.

Опершись головой о холодное стекло такси, он закрыл глаза и мысленно увидел Веснушку. Страх подкрадывался, но отступал перед образом будущего — где всё наладилось, где он рядом с Ксюшей. Он сделает это. Обязательно.