Невидимые нити - 3

Спустя некоторое время Татьяна обнаружила – тоска-кручинушка по отвергнутому Павлику вернулась, заявила о себе вновь. Депрессию никто не звал, не ждал, но она пришла, никому не нужная, безжалостная и непредсказуемая. Наступил дисбаланс во взгляде на всё, что окружало Синявскую: некогда весёлая деревушка казалась захолустной, школа – маленькой, люди вокруг – хмурыми, и даже багряная осень куда-то исчезла – её золотой окрас смыли унылые непрекращающиеся дожди.

Татьяна твердила: «Всё забыто! В отношениях с Павликом поставлена точка – нужно двигаться вперёд!» Мысленная установка не помогла – однажды прямо посреди урока случился нервный срыв. Не справившись с нахлынувшими чувствами, молодой педагог убежала, бросив учеников без присмотра. Очнулась в лесу, где принялась рыдать, обхватив сосну двумя руками, благо в одиночестве на любимой поляне позволительно делать это сколько угодно и как угодно. Старые мудрые ели и сосны отнеслись благосклонно к страданиям девушки: «Поплачь, мол, дорогая, легче станет, в слезах горе растворяется!».

Столь эмоциональная и интенсивная психотерапия на лоне природы давала положительные результаты, но лишь на время. Спустя некоторый период депрессия опять возникала из ниоткуда без спроса и без стука. Незаметный щелчок в голове – и розовое становилось серым, красивое – не радовало, смешное не веселило. Таня опять бежала в лес на любимую поляну и, вытянув руки вперёд по направлению к столице, кричала: «Па-а‑а‑а‑влик! Ве-е‑ернись!» Она знала, знала, что любимый услышит, что она растормошит его равнодушие и заставит парня скучать по былому. Утешительный бред, конечно, но верить в это хотелось!

Действие колдовства

Утро пятого октября.

Учительская.

Педагоги, взяв в руки журналы, тетради и учебники, ждут призыва первого звонка к началу ежедневного трудового подвига. В этот ответственный момент дверь учительской со скрипом отворилась – и на пороге, как по волшебству, возникла долговязая родная и милая сердцу Татьяны фигура Горлика. Звук, который издали дверные навесы, и ворвавшийся из коридора свежий воздух в полумрак учительской сельской школы, слабо освещённой светом единственного окна, заставил коллег Синявской дружно повернуть головы в сторону вошедшего высокого светловолосого паренька, одетого в модный джинсовый костюм.

В учительской повисла тишина. Чтобы пауза не затянулась надолго, молодой человек поприветствовал честное собрание и, отыскав глазами Синявскую, направился к ней, но Антонина Филипповна на правах главного должностного лица преградила незнакомцу проход между столами.

– Вы к кому? – спросила она, выпятив грудь вперёд, демонстрируя готовность в любую минуту защитить школу, коллектив и себя. – Вторглись, словно ураган!

– Простите, не желал никого напугать!? – извинился парень и предпринял попытку прорваться сквозь мощный заслон в виде внушительной фигуры директора.

– Здесь всё происходит так, как я того желаю! Беспорядок в храме знаний не потерплю, тем более, что сейчас начнётся первый урок.

– Я не посягаю на ваш храм!

– Коллеги, – обратилась директор к учителям, которые в этот момент с некоторым недоумением наблюдали сцену, разыгравшуюся в учительской, – посмотрите, как наш гость копытами бьёт – весь в нетерпении! Внятно отвечайте, зачем пожаловали?

– Извините – волнуюсь! Не разъяснил! Всю ночь ехал, на крыльях летел, дорога дальняя – подустал немного. Сейчас всё расскажу, всё поведаю.

– Кто таков? – продолжила допрос Антонина Филипповна.

– Разрешите представиться – жених Татьяны Степановны, незваным гостем ворвался к вам и нарушил установленный порядок, – заявил блондин с апломбом, словно объявил войну присутствующим.

– Жених!? – Таиса Михайловна прижимает руку к обветренным губам, словно желает прикрыть мелкие трещинки, образовавшиеся во время осенней уборки колхозного урожая со школьниками.

– Да! И я попросил завхоза дать звонок на пять минут позднее.

– Перенос! Неслыханная наглость! – возмущается начальница и громко хлопает журналом по столу.

В учительской наступает немая сцена.

– Татьяна Степановна, откуда взялся такой? – спрашивает Таиса Михайловна, на правах ближайшей подруги Антонины Филипповны.

– Нежданное явление народу. С небес, вероятно!

– Я бы сказала: «Нахальное явление!» – высказалась директор. Она бушевала, пыталась навести порядок, но в это утро всё шло не по плану – с появлением незнакомца в учительской поселился хаос, педагоги, забыв об уроках, шумно беседовали. – Синявская, не ловите мух, а держите крепче стопку тетрадей! – в сердцах сделала замечание Антонина Филипповна.

Тетради, почувствовав, что руки русоведа уменьшили хватку, медленно сползли вниз, образовав на деревянном полу бесформенную груду.

– Я ведь спрашивала – вы отрицали наличие оного! – твердила грозный руководитель и беспрерывно тыкала пальцами то в фигуру парня, тёмным силуэтом выделявшимся на фоне слепящего света, хлынувшего из просторного, имеющего многочисленные окна коридора, то в Татьяну Степановну, безуспешно пытавшуюся собрать детские работы, чтобы навести порядок под ногами. – Если вы думаете, что вам удастся бросить нас посреди учебного года и оставить школу без учителя русского языка, оголить, так сказать, то глубоко заблуждаетесь!

– Сама в недоумении, – лепечет Синявская.

– Не отпущу! – заявляет директор и растопыривает руки.

Страстный диалог прерывает Горлик:

– Всё это крайне интересно и, возможно, актуально, но я, всё же, попытаюсь украсть свою невесту!

– Этого не будет!

– Не навсегда, лишь на несколько минут! – поясняет Павел. – А потом расставим точки над всеми «и», появившимися между нами.

– Представьтесь, хотя бы.

– Горлик Павел Матвеевич.

– Кто вы, что из себя представляете?

– Студент, ваш будущий коллега.

– Всё равно, надо разобраться! – не сдаётся хозяйка кабинета.

– Вот сейчас всё и выясним, – отвечает Горлик и бесцеремонно тащит Синявскую за руку в коридор, закончив с неистовым поцелуем, спросил: – Ну, что!?

– Что, что? – недоуменно пролепетала Синявская, отбиваясь руками.

– Соскучилась? Или я для тебя уже никто? – продолжил допрос мнимый жених, широко раздувая ноздри и прижимая всем своим долговязым корпусом Татьяну Степановну к стенке.

– Нет, но…

– Меня всего трясло и колотило, пока добирался.

– С чего бы это?

– Как представлю…

– Что?

– Что местные кавалеры… вокруг тебя крутятся.

– Ты прав – волчком вертятся, – медленно ответила Татьяна, краем глаза заметив, что вена на шее Горлика раздулась. Жар, бушевавший внутри кровеносного сосуда, обдал теплом щёку Синявской.

– Ах, так это правда? У‑у! – прорычал Горлик и, сосредоточившись на гневе, не заметил, что глаза подруги засверкали искрами торжества.

– Я свободная девушка.

– Есть уже кто-то? – допытывался Горлик.

– Если да, то что?

– Задушу!

– Великолепно! – рассмеялась девушка.

Пойми этих женщин! После садистских слов Павлика она успокоилась и поднесла губы к длинной шее Горлика, чтобы утихомирить ходуном ходившую вену. Спустя несколько секунд кокетливо прошептала: – Я на урок, дети ждут.

Я к тебе на крыльях летел

Забудется смятение – и метания исчезнут

После окончания школьных занятий вновь образовавшаяся парочка отправилась в лес, который рос невдалеке от посёлка Мирный. По дороге Горлик то и дело бросался к Татьяне, чтобы обнять или поцеловать, но девушка рекомендовала ему соблюдать дистанцию:

– Деревня – люди смотрят! Не забывай, к учителям пристальное внимание со стороны любопытных, – шептала Синявская.

– Боишься, что кавалеры увидят!? – кипятился Горлик.

На облюбованной ранее Танюшей поляне молодые люди отыскали поваленное толстое дерево и разместились на нём, а старый лес надёжно укрыл молодых людей от чужого взгляда.

– Почему не сказала, куда распределилась!? – набросился Горлик с упрёками.

– Специально, – ответила Синявская и посмотрела на бывшего друга с вызовом.

– Преднамеренно!?

– Ты не интересовался.

– Жестокая!

– Не драматизируйте, пожалуйста, Павел Матвеевич! Мы и без этого знаем о ваших актёрских способностях.

– Да я чуть с ума не сошёл, когда приехал с картошки и сообразил, что не знаю, где ты!?

– А что делала соображалка всё лето!? С кем развлекался, с кем веселился по вечерам? Хорошо ль в колхозе было?

– Всё ерунда – пытался отвлечься! Гитара, танцы.

– О‑о! Так и вижу картину: молодой ловелас сидит на травке, а вокруг кружком возлежат у его ног милые девицы, нежные головки в кудряшках на коленки музыканта возложили и трепетно внемлют звукам, которые издаёт дребезжащая старая гитара.

– Это всё плод твоих фантазий.

– Дорогой, помнишь фото из пионерского лагеря, где ваш курс практику проходил? На снимке в центре сидишь ты и улыбаешься во все зубы, а вокруг прекрасным цветником однокурсницы расположились.

– Что старое вспоминать – невинная композиция, дурачились! Думала от меня сбежать?

– Думала проучить и сделать самую главную проверку наших отношений. Как? Как меня нашёл?

– Я пошёл в деканат и мне секретарь – Лариса Евгеньевна, сообщила, куда тебя распределили.

– Не постеснялся?

– Настоящего мужчину трудности на подвиги вдохновляют! Как я всех удивил!?

– Сюрприз удался.

– В Толочине возле здания исполкома оказался в шесть утра. Разбудил сторожа, узнал у него телефон заведующего районо, и вот – я здесь.

– Ты – мой герой!

– Да, я такой! Деньги, правда, последние потратил. А в Толочине – темень, никого возле районо нет, и у меня всего одна двухкопеечная монета. Бросаю двушку в автомат, а рука дрожит, и думаю: «Что, если монета провалится?» Но в трубке услышал: «Алло!»

– В такую рань побеспокоил заведующего!

– А что? – пробасил Павел довольным голосом. – Сказал, что невесту ищу. Мужик мужика всегда поймёт. Пододвинься ко мне, обниму.

– Маловероятно, что Дмитрий Леонидович вспомнил меня!

– Как только я назвал фамилию, – он сразу сообщил, что в Колосово поехала. Ещё и подсказал, как добираться, но я не стал автобус дожидаться – пешком пошёл: не терпелось увидеться. И вот я – пред тобой!

– Заладил: «И вот я здесь, и вот я здесь!»

– Километров шесть пешком протопал.

– Молодец, конечно, но…

– Наконец дождался скупую похвалу! Солнышко, моё! Танюша, иди ко мне. Хватит дуться. Скучал.

– Не верю!

– На крыльях летел!

– Высоко парите, молодой человек! Спуститесь, дорогой, на грешную землю! Мы не можем любить друг друга после того, что сделали!

– Дай мне один день и одну ночь – и я покажу, что другим стал. Сам не знаю, что происходит. Лежу на кровати в общежитии и вроде бы слышу – твой голос зовёт.

– Глупости говоришь.

– Вскакиваю с уютного тёплого ложа и брожу всю ночь по коридорам. Уснуть не могу!

– Сочиняешь.

– Покой потерял!

– Всё наладится.

– После этих галлюцинаций тоска на меня напала: на девушек не гляжу, учиться неинтересно. Жуть!

– Какой ужас! – пляснула Татьяна ладошками. – Колдовство – не иначе.

– Смеёшься! А мне каково!? Представляешь – вижу картину: ты стоишь возле дерева, обнимаешь ствол и кричишь свою коронную фразу: « Горлик! Вернись!» Куда, зачем возвращаться? Жениться-то мне рано! Кстати, пейзаж чем-то напоминал этот, и поляна похожа.

– Бедненький, намаялся. Придётся тебя утешить, – сжалилась Синявская.

Окружающий природный мир замер, и, желая примирить молодых людей, и вовсе куда-то исчез, растворившись в осеннем воздушном пространстве. Остались он и она. Она – и он.

Татьяна чувствовала, что этап бесшабашной студенческой жизни миновал – девушка стала взрослой, мудрой, старой. А что же милый? Тот неожиданно расплакался скупыми мужскими слезами и зарыл лицо в юбке бывшей подруги.

– Всё будет хорошо, – говорила Татьяна и гладила его жёсткие волосы на макушке, задумчиво смотрела вдаль и думала о чём-то своём, потаённом.

– Девушек в общежитии – сколько хочешь, руку только протяни! Песню на гитаре спел – и все у моих ног! А я, дурак, о тебе думал.

– Это временное явление.

– Скучал.

– Пройдёт.

– Хотел видеть – и ничего больше, лишь бы рядом была.

– Больше ни я, ни ветер, ни сосны звать не будем.

– Ты, действительно, кричала!?

– Нет, глупенький, нет. Что вскочил? Ну, вот – птицы защебетали, крыльями захлопали, разволновались, бедняжки.

– Если бы ты звала… Это всё бы объяснило!

– Пошутила, – смеялась девушка. – Сядь!

– Мне бы легче стало, а то гложет, гложет… Неведомые силы тянут… Совладать не могу.

– Вот и вернись в мои объятия.

– Я ж не простак: долго сопротивлялся, – продолжал исповедь Павел.

– И, правда! Что же ты…

– Признайся! Звала!

– Ха, ха, ха!

– Я же чувствую!

– Ха, ха, ха!

– Тебя и силищу твою знаю. Как хлопнешь дверью – во мне, худеньком, всё содрогается!

– Так уж…

– А пощёчину помнишь?

– Ну-у…

– Влепила, видите ли, за непочтительное обращение – искры из глаз моих посыпались. Графиня из графина! А на самом деле – от сохи и пашни, – не унимался Горлик.

Присмиревшая Танька слушала жалобы и приговаривала:

– Успокойся, любимый! Я – рядом, я – с тобой! Сам сказал, что из недр земли выросла крепкая и сильная. Посмотри, какое мягкое покрывало из золотых листьев услал нам клён. Ложись на плащ.

– А когда руку вашей светлости при выходе из троллейбуса не подал? Таким холодным взглядом обдала, что сутки потом согреться не мог. Слышишь меня?

– Слышу, слышу. Тш… Расслабляемся и засыпаем. Сон на природе силы придаёт душе и телу, – говорила колдунья, убаюкивая любимого. – Не волнуйся, спи. Вот так вот, миленький. Вот так. Умница! Хорошо тебе?

– Ворожея ты! – прохрипел молодой человек, чувствуя, что теряет контроль над собой, впадает в полудрёму, растворяется в словах любимой, её мягком шёпоте, в виде эфемерного бальзама лившегося на душу. – Потерялся и себя потерял.

– Отдохни немного, но залёживаться нельзя – земля холодная.

– Жестокая ты! – настаивал Горлик.

– Пусть будет так, – отвечала девушка и целовала расстроенное лицо парня.

Молоденькие ели, что окаймляли поляну со всех сторон, деликатно отвернулись, стыдливо прикрыв глаза ветками, так как вдоволь наговорившихся влюблённых закружил водоворот чувств, захлестнула страсть. Кто на этот раз был виноват в случившемся – не разобрать.

– Опять меня соблазнил, – твердила она.

– Ты меня поманила, – утверждал он.

– Твоя вина!

– Прости! Виноват, виноват, – спохватившись, каялся поверженный и ласкал коленки любимой!

Ах, как мастерски он умел это делать!

Дом в центре города

Ты говорил мне о любви,

И моё сердце пело:

Цветут хризантемы в саду,

Растут хризантемы в саду!

Кто кого заколдовал, кто кого заманил – не разобрать!? Гармония, наступившая в душе обоих после возобновления отношений, убаюкивала разум. В следующие выходные Татьяна вышла на трассу Москва- Минск, проголосовала и добралась на попутной машине до столицы. Когда молодые люди гуляли по площади Ленина и проходили мимо красивого здания из красного кирпича – бывшего костёла, а теперь киностудии «Беларусьфильм», Горлик сообщил:

– Здесь, в актёрском отделе, работает мама моего друга Сергея Якубова.

– Ты никогда не рассказывал о нём, – удивилась Синявская.

– Во время прохождения с Васей Васильевым, моим однокурсником по театральному институту, проб на роль принца, ко мне подошла ассистент режиссёра и сказала: «Вы удивительно похожи на моего сына – надо вас познакомить!» И познакомила. Сергей оказался уменьшенной моей копией. Интересная женщина: чужих людей взять вот так с бухты-барахты свести и соединить их судьбы навсегда! Я знал, что все талантливые люди немного не от мира сего, но чтобы настолько! Давай зайдём в гости.

– А где они живут?

– Здесь – недалеко, рядом с киностудией, – ответил Горлик и указал на одноэтажное деревянное здание, спрятавшееся за монументальными постройками.

– Каким чудом в центре города сохранилась эта халупа?

– Серёжка женился на Лике Жуковой. Отец Лики – профессор, преподаватель научного коммунизма, получил жильё от Белорусского государственного университета. Семья Жуковых переехала в новую квартиру возле кинотеатра «Беларусь», а молодожёны остались жить здесь. Тоже мне халупа! Огромный просторный дом со всеми удобствами возле самого Дома правительства. Хотел бы я иметь такой! Но у меня отец – сторож.

– Извини, кажется, я что-то не то сказала. Почему ты называешь его Серёжка?

– Потому что мой двойник значительно меньше росточком.

– Неужели?

– Сама увидишь. Хочу тебя попросить: «Не задавай молодожёнам вопросов о возрасте».

– Почему?

– В седьмом классе Серёжка влюбился в нежную хрупкую одноклассницу Машу. Он заявил, что желает создать семью. Родители не одобрили неподобающую возрасту фантазию, и тогда у подростка случилась попытка суицида. А потом психиатрическая клиника и лечение…

– Ранний мальчик.

– И ранимый. В девятом классе Серёжка встретил Лику. Родители после недавних неприятных событий не посмели препятствовать сыну в его возродившемся желании опять создать семью.

– Надеюсь, ты не склонен к подобным поступкам?

– Я – поздний ребёнок, который не должен был появиться на свет, поэтому с момента рождения когтями за жизнь цепляюсь.

– Рада, что ты – крепкий орешек.

– Да, такой. О самоубийстве никогда не задумывался.

– Умница!

– А ещё какой?

– Добрый, приветливый, отзывчивый, воспитанный красавец книгоман и театраломан! Я тебя обожаю, но нечего нос задирать.

От похвал Горлик возгордился, его понесло, и он принялся орлом кружить вокруг Танюшки: обнимал, тискал, целовал, пытался носить на руках и всё причитал:

– Ты самая лучшая в мире!

– Умерь, пожалуйста, пыл…

– У меня крышу сносит от счастья! Трам-там-там, трам-там-там. Танька, это вальс! Танцуй со мной.

– Перестань! Цент города – люди смотрят!

– А мне всё равно!

– Неудобно, – хохотала подруга, отбиваясь от цепких рук Горлика. – Остановись, к дому Якубовых подошли. Волнуюсь, как отнесутся коренные минчане, отпрыски богемных семей, к девушке из деревни?

– Всё будет хорошо! В гостях ничему не удивляйся и лишних вопросов не задавай. Молодожёны совсем дети, но у них уже есть дочь.

***

Дочь Якубовых – Кристинка, крохотная малышка, родилась семимесячной. Несмотря на это кричала она заправски. Сергей, общительный голубоглазый блондин, продемонстрировал полное отсутствие в его чертах снобизма. Худенькая Лика – обладательница экзотической внешности (смуглая кожа, раскосые кошачьи глаза, которые иногда были то зелёными, то карими, выступающие скулы, полные пухлые губы, окаймлённые коричневым контуром, из-за чего рот девушки выглядел крупным и сексуальным) очаровала Синявскую своей искренней роскошной улыбкой.

Якубовы оказались весёлыми и открытыми людьми. Таньку встретили приветливо, как свою. К чаю подавались гренки с селёдкой и луком, и при этом не было никаких комплексов по поводу скромного стола.

– Питаемся, в основном, винегретами и макаронами с майонезом, – пояснила Лика.

– По вашим фигурам не скажешь, – удивилась Синявская.

– Порции маленькие.

***

– Красивая эта Лика, – сказала Татьяна, когда Синявская с Горликом покинули гостеприимный дом. – Теперь мне понятно, почему твой друг сходил по ней с ума.

– Тяжело им приходится – безденежье, маленький ребёнок, но молодая пара не ропщет. Живут в центре – в доме всегда многолюдно, шумно и весело.

– Вы с Сергеем действительно схожи! – засмеялась Синявская.

– В театралке училась студентка Анна – невероятная копия Лики. Поговаривали, что в институт её приняли за внешнюю схожесть с Софи Лорен (в Белоруссии дефицит актёров с нетипичной внешностью). Иногда, встретив в городском транспорте Анну, я по ошибке называл девушку Ликой, чем страшно её обижал.

– Ничего странного не нахожу! Ты со своим слабым зрением часто ошибаешься подобным образом, а тут ещё полумрак автобуса. Однажды, возможно, и меня вот так перепутаешь?

– Ни за что! Узнаю любимую издалека по еле уловимым, но до боли знакомым очертаниям. Не волнуйся и иди ко мне, поцелую.

– Смотри мне, – пошутила Танюшка.

– Мистика какая-то! У Лики – свой двойник, а у Сергея – свой. Каково тебе это?

– Говорят, что каждый житель нашей планеты имеет двойника, который где-то ходит, бродит по земельке-матушке. Жаль только, что, несмотря на округлость земного шарика, схожие люди не всегда могут встретиться.

– А наши с Серёжкой пути пересеклись! Соединились, не только невидимыми нитями – уникальный случай.

– Не задирай нос. К добру ли это?

– Конечно, к удаче. Я польщён подобным знакомством. Понимаешь, они – из другого мира! Учились в элитных столичных школах в центре Минска. Якубов вместе со своим другом Игорем Вирковским играли в школьном вокально-инструментальном ансамбле. Мальчики до сих пор витают в облаках и никак не могут приземлиться: их идеал – хиппи, длинный волос, свобода в одежде, и всё что-то кому-то хотят доказать. После школы не пошли получать высшее образование, хотя двери любых вузов для них открыты! Правда, Игорь (меня с ним познакомил Серёжка) больше сумел адоптироваться в обществе. Работает на заводе, изготавливает платы – высококвалифицированный специалист! Инженерную должность занимает, а он без образования и зарабатывает много.

– Сколько?

– Четыреста рублей.

– Ого!

– Да! Но по-прежнему в поиске – пишет романы.

– Взяться за столь серьёзный жанр, не имея диплома литературного института!? Смело!

– Дерзко, я бы сказал. Кстати, Серёжка тоже сочиняет что-то подобное – сам видел рукописные тома. Толсты-ы‑ые! Такие вот они, мальчики из центра нашей столицы. Завидую и невольно стараюсь им подражать, хотя бы в одежде. На свадьбу Якубовых вырядился в полосатый чешский костюм и оранжевую рубашку, привезённую ужгородскими родственниками из Венгрии и подаренную мне. Лишь потом, когда ловил на себе недоуменные взгляды гостей, сообразил, что напоминаю клоуна. Девушка Игоря, Неля, завидев меня на торжестве в костюме Остапа Бендера, сказала: «Этот парень как фантик!»

Павел рассмеялся, а вместе с ним и Татьяна.

– Но почему фантик? Костюм у тебя голубого цвета?

– А ей до сих пор кажется, что брюки были оранжевые. Ха, ха, ха!

– Это из-за рубашки. Я обожаю её, но не в таком сочетании.

– Костюм приобрели мои двоюродные братья в универмаге Ужгорода, в который часто завозят заграничный товар, благодаря близкому соседству города с Чехословакией. Отец, завидев меня в Луске на автостанции в таком аляпистом наряде, от стыда чуть не умер и принялся убегать от сыночка и прятаться за домами. А я нёсся за ним следом с чемоданом и кричал: « Папа! Папа!»

– Ты уже рассказывал эту историю.

– К тому клоню, что провинциальному мальчишке хотелось подражать столичным подросткам.

– Не раз наблюдала за группами хиппи в арке возле ГУМа, где они группируются.

– Серёжка и староста нашей группы Саша Финевич, были завсегдатаями этих сборищ.

– Хиппи меня пугают и одновременно притягивают своей смелостью. В подражание им в девятом классе одела длинную до пят юбку, когда в городе ещё мало кто носил.

– Не ожидал от тебя!

– Ты меня не знаешь, я в душе – бунтарь!

– Тихий.

– Не смейся, ещё намаешься со мной. Хотела заявить всему миру, что я – не такая как все! Особенная. Представляла себя в образе Наташи Ростовой на балу в длинном… и танцую… танцую… танцую…

Танька закружилась по пустынной площади Ленина в вальсе.

– Там-пам! Там-пам! Там-пам-пам!

– Ну, вот! Теперь ты уже не волнуешься, что мы – в сердце столицы и люди не одобрят веселье.

– Так никого не-е‑ет! Вокруг – безлюдье, тишина и безмолвный город, накрытый убаюкивающим покрывалом сна, а ещё ночь, зияющая безмятежной чёрной дырой в пространстве.

– А памятник Ленину?

– Ему нет дела до влюблённых. Он – хранитель порядка в Доме правительства.

– Романтик ты, Танюша! Вот кто! Пошли, а то на поезд опоздаем!

– От романтика слышу. Пока, пока, столица! Я скоро вернусь, а в промежутке буду писать письма тебе и Горлику.

Письмо

Здравствуй, милый! Это – твоя Синявская! Извини, что не получишь весточку за вчерашнее число – простудилась в дороге и заболела. К тому же, накануне отправили школьный педагогический и детский коллективы собирать колхозную картошку. Вернулась с полевых работ с температурой. Светлана лечит свою квартирантку, чем может. В комнате тепло и тихо. Тесновато спать на сложенном диване (ты же знаешь, как люблю просторную постель), но принципиально не раскладываю: диван и я с нетерпением ждём тебя! Лежу, страдаю и скучаю – хотелось бы, чтобы любимый был со мной всегда. 27‑го октября вызывают в Толочин в Дом пионеров на церемонию посвящения в вожатые. По окончании официальной части – танцевально-буфетная программа. Пригласительный – на две персоны. Можно прибыть в сопровождении кавалера, но, к сожалению, его у меня при себе нет. Может, из Минска выписать? Телеграммой!