Выйти Из Игры

Я спрятала рацию за пазуху и, превозмогая боль, встав, пошла обратно к обломкам. Нужно было искать других. И сказать им… Это… Я обыскивала развалины, переворачивала обломки, звала хриплым голосом. И нашла. В тени оторванного крыла, присыпанную искорёженной обшивкой, лежала Мира. Её лицо было бледным, треугольные уши безвольно опущены, а на лбу зияла глубокая ссадина. Но её грудь слабо поднималась.

– Мира! – я бросилась к ней, начала отгребать мусор, – Мира, проснись!

Она застонала, её веки дрогнули. Тёмные глаза открылись, сфокусировались на мне с трудом, в них плавала боль и непонимание.

– Babe? (Детка?) – её губы прошептали что-то на нэра. Я не поняла слово, но поняла вопросительную интонацию.

– Жива! Ты жива! – я схватила её холодную руку, прижала к своей щеке, – Слушай, я… я нашла рацию. Я позвала помощь. Они ответили!

Она смотрела на меня, пытаясь вникнуть. Я понимала, что мои слова для неё – просто шум. Тогда я собралась с духом и, глядя ей прямо в глаза, медленно, по слогам, стараясь точно повторить услышанное, произнесла:

– Хелп он зе вей. Се-вен хоурс.

Я видела, как в её глазах, затуманенных болью, вспыхнула искра осознания. Она попыталась приподняться, схватилась за мою руку.

– Baby… Help… Coming soon… (Детка… Помощь… Скоро будет..) – её голос был слабым, но в нём была надежда. Она поняла. Она узнала в моём корявом повторении слова своего языка.

Я радостно закивала, показывая на небо, на рацию у себя.

– Да! Да!

Но радость сменилась новой волной отчаяния. Я видела, как она пытается что-то сказать мне, её губы шевелятся, формируя слова, которые должны были быть утешением или инструкцией. Но для меня это был лишь тихий, мелодичный лепет. Я не понимала. Я могла только сидеть рядом, сжимая её руку, и повторять, как мантру, эти три заученных звука, которые, казалось, были нашим единственным общим знанием в этом хаосе. Она что-то прошептала, и в её глазах читалась попытка успокоить, сказать «держись». Потом её веки снова сомкнулись от слабости. Я осталась одна. С огоньком надежды внутри, с тремя магическими словами на устах и с полным непониманием, что делать дальше. Но теперь у меня была цель – продержаться некоторое время пока что-то не произойдет....

Глава вторая – Ядовитый монстр

Одиночество после того, как ушёл спасительный голос из рации, было особенным. Оно не было пустым. Оно было наполнено долгом. Эти звуки… "Севен хоур" Горели в моём сознании, как единственная свеча в тёмной комнате. Я не могла позволить ей погаснуть. Значит, нужно было работать.

Встав и отряхнув с колен влажный мох я обвела взглядом поле катастрофы. Обломки дымились тише, но запах горящей изоляции и чего-то едкого, химического, всё ещё висел в странном, фиолетовом воздухе. Мира лежала неподвижно, её дыхание было поверхностным, но ровным. Я нашла в другом разбитом ящике что-то вроде ткани и укрыла её. Это было всё, что я могла сделать.

Кира, – подумала я. – Нужно найти Киру.

Мои поиски были похожи на ритуал немого умалишённого. Я заглядывала под каждую панель, переворачивала каждый крупный обломок, неспособная позвать по имени, а лишь издавая бессмысленные для всех, кроме меня, призывные звуки: «Эй! Ты там!» Мой язык разбивался о тишину леса.

Я нашла ещё троих. Двое были без сознания – мужчина с оленьими рогами и девушка с пушистым, как у белки, хвостом. Я оттащила их поближе к Мире, в импровизированный лагерь под уцелевшим крылом. Третий – молодой парень с заячьими ушами – был в шоке, но на ногах. Он смотрел на меня широкими, невидящими глазами, что-то бормотал на нэра, пока я пыталась жестами показать, чтобы он сидел. Он понял только тогда, когда я мягко, но настойчиво усадила его на землю.

Возвращаясь к лагерю с очередной находкой – разбитой канистрой с водой, – я увидела, что Мира пришла в себя. Она сидела, прислонившись к обшивке, и помогала беличьей девушке пить. Когда наши взгляды встретились, в глазах Миры мелькнуло облегчение, тут же сменившееся профессиональной собранностью. Она кивнула мне, слабо улыбаясь. Она привстала и показала семь пальцев указав пальцем в небо.

Я поняла. Она дала понятный ответ на ту фразу про «севен хоурс». Я кивнула принимая ответ.

– Attention everyone! – крикнула она всем в лагере, – Our girl has managed to contact the base. They promised help within seven hours. (Внимание всем! Наша девочка смогла связаться с базой. Обещали прислать помощь через семь часов.)

Потом начался командный пункт. Мира, Кира (которую нашли с глубокой царапиной на плече, но бодрую и болтливую, как всегда) и заячий парень, который, как я поняла, был техником, устроили совещание. Они говорили быстро, показывая в разные стороны леса, на обломки. Я сидела в стороне, наблюдая за этим балетом жестов и незнакомых звуков. Я была посторонней. Полезным, но глухим и немым инструментом.

Наконец, Мира подошла ко мне. Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной, и положила свою тёплую ладонь мне на плечо. Потом ткнула пальцем в мою грудь.

– You, – сказала она медленно, потом показала на землю под нами. – Here. (Ты. Здесь).

Затем она обвела рукой себя, Киру и техника и махнула в сторону леса, за пределы поля обломков.

– We, – жест в сторону леса. – There. (Мы. Там).

Она повторила это несколько раз, её лицо было серьёзным и умоляющим. «Ты, тут. Мы, туда. Поняла?» Я поняла. Меня оставляли на базе. Нянчиться с ранеными и ждать. Из-за барьера я была обузой в разведке.

Я хотела протестовать. Хотела показать, что могу помочь. Но как? Я могла лишь безмолвно кивнуть, чувствуя горький привкус бесполезности. Мира улыбнулась, погладила меня по голове (мои уши невольно дёрнулись) и, сказав что-то ободряющее на нэра, ушла вместе с другими.

Они ушли и теперь я была одна в сознании из всего лагеря. Страж, который даже не мог крикнуть предупреждение…

Время тянулось. Я проверяла пульс у раненых, смотрела на треснувший переводчик, как на икону, и прислушивалась к лесу. Именно тогда я и услышала это. Не звук, а тишину. Птицы, стрекотавшие на фиолетовых ветвях, вдруг смолкли.

Я встала, насторожившись. Лес замер.

Из-под фиолетовых папоротников, с сухим, шипящим шелестом, выползло Оно.

Неправильной формы скорпион будто слепленный из сине-сиреневой глины. Хвост не изгибался дугой, а волочился за ним, и на середине своей длины он разветвлялся на три тонких, судорожно подёргивающихся отростка. На конце каждого – капля яда, густого, пугающе красного цвета, как запекшаяся кровь на фоне неонового тела.

Он остановился, приподняв передние клешни. Множество фасеточных глаз, черных и блестящих, как бусины, уставились не на лагерь, а прямо на меня. Я замерла. Он почуял движение. Почуял того, кто ещё может сопротивляться.

Инстинкт кричал: «Замри!» Но позади лежали беззащитные. Моё тело, прежде чем мозг отдал приказ, уже сделало шаг вперёд, отсекая его путь к лагерю. Я вскинула руки, зашипела, пытаясь казаться больше. «Уходи!»

Он не ушёл. Он рванулся. Неожиданно быстро для своей грузной формы.

Первый удар пришёлся по ребру. Не клешнёй – концом хвоста, тупым и тяжёлым, как молот. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я отлетела, кувыркнулась по мху. Боль, острая и яркая, пронзила бок. Второй удар я парировала предплечьем – хруст, звон в ушах, но жало пронеслось мимо лица. Я откатилась, пытаясь встать. Тело слушалось плохо, ноги заплетались. А он уже был над мной. Один из трёх жал взметнулся вверх, готовясь к тычку.

Я рванулась в сторону. Жало вонзилось в землю там, где была моя голова. Но второй отросток хвоста, гибкий как хлыст, обвил мою лодыжку и дёрнул. Рухнув на спину я перекатилась избежав очередного удара . Третье жало просвистело в воздухе, целясь в горло. Мне посчастливилось прикрыться рукой. Но счастье ли было…

Острая, жгучая боль вспыхнула в ладони. Не просто укол – как будто в вену влили раскалённый металл. Я вскрикнула, отдернула руку. На коже зияла маленькая, почти аккуратная дырочка, из которой уже сочилась не кровь, а что-то тёмное и вязкое. Яд.

В глазах поплыли тёмные пятна. Скорпион, удовлетворённый, медленно подтягивал меня к себе клешнями. Я брыкалась свободной ногой, целясь в фасеточные глаза, но попадала только в твёрдый хитин.

И тут с края поляны раздался резкий, знакомый голос. Крик на нэра. Щелчок, и что-то просвистело в воздухе.

Скорпион дёрнулся. В одном из его чёрных глаз торчала короткая, грубая стрела, собранная, кажется, из обломка прута и заточенного куска пластика. Это была Кира. Одна. С самодельным арбалетом в дрожащих руках, лицо искажено гримасой ужаса и ярости.

Монстр взревел – звук, похожий на скрежет камней. Он развернулся, забыв про меня, и бросился на новую угрозу. Кира отпрыгнула, перезаряжая примитивное оружие.

Это был мой шанс. Я попыталась подняться, чтобы отвлечь его, помочь… И в этот момент Кира, отступая, споткнулась. Её палец дёрнулся на спуске. Вторая стрела, выпущенная почти в упор, со свистом прочертила воздух…

И вонзилась мне в бок, чуть выше таза.

Сначала был только шок. Тупая, давящая сила удара. Потом – новая волна жжения, в десять раз сильнее первой. Не два отдельных яда – яд скорпиона и что-то ещё, примитивный токсин с наконечника стрелы, – смешались в крови в гремучую, адскую смесь.

Я посмотрела вниз. Из раны не хлестала кровь. Сочилась густая, фиолетово-чёрная жидкость. Мир вокруг начал терять чёткость, цвета сползали в серую муть. Я увидела, как Кира, с ужасом осознав, что натворила, бросила арбалет и закричала что-то, бросаясь ко мне. Увидела, как скорпион, дезориентированный, зашипел и пополз обратно в чащу, утаскивая стрелу в своём глазу.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем тьма накрыла с головой, – это её тёплые руки, хватающие меня за плечи, и отчаянный, бессмысленный для меня поток слов.

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна тёмного океана. Сначала – снова боль. Глухая, разлитая по всему телу, будто меня переехал каток. Потом – тяжесть. Невыносимая тяжесть в каждой конечности. Я попыталась открыть глаза. Веки просто не хотели открываться.

Когда мне это удалось, свет ударил по сетчатке ярким, болезненным молоком. Я лежала в лагере. Надо мной натянули кусок брезента. Рядом тихо стонала беличья девушка.

Я попыталась приподнять голову. Мышцы шеи ответили с задержкой в секунду, будто по ним прошла волна ржавчины. Движение было неестественно медленным, заторможенным. Я уставилась на свою руку, лежащую на мху.

Рука была… другой. Кожа на ней, обычно бледная, теперь была испещрена разводами странного, фиолетового оттенка. Не синяками. Скорее, как мраморные прожилки или лишайник, медленно расползающийся от запястья к локтю. Я медленно, с огромным усилием, повернула ладонь. На том месте, куда попало жало, был струп цвета влажного пепла. Вокруг него фиолетовые узоры были ярче, почти чернильными.

Мысли в голове плыли медленно, вязко, цепляясь за обрывки. Яд. Изменение. Плохо.

С невероятным трудом я перекатилась на бок. Каждое движение требовало титанических усилий и происходило в замедленной съёмке. Мои шесть хвостов, обычно живые и непослушные, лежали за спиной как мокрые, тяжелые канаты. Я попыталась пошевелить одним. Он дрогнул, поднялся на несколько сантиметров и бессильно шлёпнулся обратно.

«Кира…» – мысль сформировалась с трудом. Где она? Я попыталась позвать. Из горла вырвался лишь хриплый, булькающий звук. Язык во рту был ватным и неповоротливым.

Я услышала шаги. Тяжёлые, быстрые. Не Киры. Из-за обломков появилась Мира. Её лицо было бледным от усталости, но увидев мои открытые глаза, оно исказилось смесью облегчения и нового ужаса. Она что-то быстро сказала, опустилась рядом, её руки потянулись ко мне, но замерли в сантиметре от фиолетовой кожи. Она боялась прикоснуться. Боялась заразы.

Она что-то сказала снова, голос звучал настойчиво, тыча пальцем в мою рану, потом в небо. Я не понимала слов. Но смысл, сквозь туман, был ясен: «Держись. Должны помочь.»

Я могла только медленно, с задержкой, моргнуть. После переката силы полностью пропали и даже кивок был не под силу.

Время тянулось медленно, больно, непонятно. Я лежала и наблюдала, как фиолетовые узоры на коже рук пульсируют в такт замедленному сердцебиению. Иногда в поле зрения проплывала Кира – её лицо было мокрым от слёз, она что-то бормотала, не решаясь подойти ближе, виня себя. Я хотела сказать, что это не её вина. Но даже мысль не могла оформиться в слова.

Потом послышался новый звук. На этот раз – со стороны. Не из леса. Сверху. Низкий, нарастающий гул. Жёсткий, механический. Гул атмосферных двигателей.

Мира вскочила, закричала что-то другим. В лагере зашевелились. Техник с заячьими ушами попытался встать, опираясь на обломок.

Я из последних сил повернула голову, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц. Сквозь дыру в пологе из фиолетовых листьев я увидела небо. И на фоне лавандовой дымки застыли, медленно снижаясь, три угловатых, серых силуэта. Не корабли-сигары. Бронированные каплевидные челноки с горящими посадочными огнями. На боку одного угадывалась эмблема – что-то вроде сжатой перчатки вокруг планеты.

Спасение. Эвакуационная команда с базы. Они пришли… Пришли за выжившими…

Они пришли за мной. Но теперь я была не просто девочкой без памяти. Я была заражённой, медленной, меняющейся аномалией. И я видела, как в первом челноке открылся люк, и из него вышли фигуры в полных гермошлемах и защитных костюмах, с развёрнутыми вперёд сканерами и оружием наготове. Их взоры сразу же, безошибочно, нашли меня.

Гул двигателей сменился ровным воем, заглушая всё. Последнее, что я увидела перед тем, как тяжёлые ботинки застучали по камням, направляясь ко мне быстрым, профессиональным шагом, – это взгляд Миры. Не радость. Не облегчение. Глубокую, леденящую жалость. И страх, от того, что могут сделать с нами всеми.

Глава третья – Фиолетовые узоры

Гул челноков превратился в оглушающий рёв, вырывая с корнем фиолетовые папоротники струёй выхлопов. Я лежала неподвижной куклой, наблюдая, как мир сузился до щели под брезентом. В щель вламывались жёсткие, быстрые тени в защитных костюмах цвета пыльной стали. Их движения были отточенными, без суеты, как у хищников, знающих, что добыча уже не убежит.

Они прошли мимо меня. Сначала – к Мире, Кире, другим. Короткие, резкие команды на нэра, которые моя затуманенная голова не могла расшифровать. Я видела, как Мира что-то горячо говорила, указывая на меня, но её мягкий голос тонул в уле движков. Один из солдат грубо прервал её, тыкнув пальцем сканера ей в грудь. Последовал резкий, зелёный луч. «Чист». Её увели к одному из челноков, не дав оглянуться.

То же самое проделали с Кирой, с техником, с беличьей девушкой, которую понесли на носилках. Их обрабатывали, сканировали и загружали как груз, чётко и без эмоций.

Потом пришла моя очередь.

Двое подошли ко мне. Сквозь забрала их шлемов я видела не лица, а искажённые стеклом очертания глаз – холодных и оценивающих. Они не стали наклоняться. Один навёл на меня устройство, похожее на пистолет. Из него ударил пурпурный луч. Он скользнул по моим фиолетовым рукам, задержался на ране, где торчала стрела, потом пополз выше – по шее, лицу. Устройство издало пронзительный, неумолчный визг. Солдаты переглянулись.

Второй достал из сумки не бинты, не лекарство. Он достал массивный, прозрачный мешок из плотного полимера, похожий на саван. Они накинули его на меня с головой. Материал был липким и пах озоном. Он прилип к коже везде, где касался. Меня, даже не попытавшись вытащить стрелу (она лишь болезненно качнулась внутри раны), грубо перекатили на раскладные носилки и защелкнули ремни. Мир снаружи стал мутным, как будто я смотрела сквозь толстый слой льда.

Меня понесли. Я видела через полимер перевёрнутый лес, серое небо, а потом – металлический потолок челнока. Рядом, за тонкой перегородкой, слышались приглушённые голоса – плачущая Кира, успокаивающая её Мира. Они были здесь, в нескольких метрах. Но они могли говорить, двигаться. Я лежала в своём коконе, как образец опасной биомассы.

Пол подо мной дрогнул, челнок оторвался от земли с таким перегрузом, что стрела в боку впилась глубже. Я застонала, но звук застрял в горле и потерялся в реве двигателей.

Путь был недолог. Новый толчок – посадка. Шум сменился на гулкую, металлическую тишину ангара. Мои носилки сняли и понесли дальше – по бесконечным, ярко освещённым коридорам, где стены и пол были вымыты до стерильного блеска. Запах сменился на едкий, знакомый хлор. Запах страха и чистоты.

В конце коридора – шлюз. Он открылся с тихим шипением, впуская нас в помещение, похожее на операционную, но пустующую. В центре стояла она.

Колба-клетка.

Цилиндр из толстого, абсолютно прозрачного стекла или пластика, высотой метра так в три. Внутри – только плоская плита-лежак, прикованная к полу, и несколько отверстий в стенках. Сверху купол, усеянный камерами, сенсорами и щупальцами манипуляторов. Это была не комната. Это был аквариум для наблюдения.

Меня внесли внутрь, прежде чем я успела что-то понять. Полимерный мешок рассекли по шву специальным лучом. Холодный воздух лаборатории ударил по коже. Руки в защитных костюмах уложили меня на лежак, защёлкнули манжеты на запястьях и лодыжках – не туго, но не оставляя шанса высвободиться. Потом они так же быстро ретировались. Шлюз за ними закрылся.

Наступила глубокая тишина. Не лесная, живая тишина. Абсолютная, лабораторная тишина, нарушаемая лишь слабым гудением вентиляции и едва слышным жужжанием камер. Я лежала, прикованная, и смотрела сквозь прозрачную стену. В соседнем помещении, за ещё одним стеклом, но без решёток и манжет, находились Мира и Кира. Их «изолятор» напоминал чистую, белую гостиничную комнату с двумя койками, столом и дверью в санузел.

Их лица были прижаты к стеклу. Кира плакала, беззвучно стуча ладонью по прозрачной преграде. Мира стояла с каменным лицом, но её уши были прижаты к голове, а хвост неподвижно висел – знаки предельного стресса. Она что-то говорила, но звук не проходил. Только беззвучное движение губ на непонятном языке.

Потом в их комнату вошли двое в халатах. Один из них – Элэй, тот самый супервайзер. Его лицо было непроницаемым. Он говорил что-то быстро и резко, указывая пальцем то на них, то на мою колбу. Мира попыталась возражать, но Элэй отрезающе поднял руку. Приказ был ясен: Сидеть. Молчать. Не вмешиваться.

Они были в карантине. До тех пор, пока не подтвердят, что не заражены моим… состоянием. А я была в тюрьме. В экспонате.

Через некоторое время в мою колбу через один из шлюзов вкатился манипулятор. Безликая металлическая рука с иглой. Она без предупреждения вонзилась мне в незаражённую часть предплечья, забрала образец крови – тёмной, с фиолетовыми прожилками – и скрылась. Я даже вскрикнуть не успела. Потом зажглись яркие лампы, и по моему телу прошлись лучами сканеров. Жужжание, щелчки.

За стеклом, в соседней комнате, Кира закрыла лицо руками. Мира обняла её за плечи, но её взгляд не отрывался от меня. В нём была не только жалость. Было понимание. Понимание того, что теперь я не просто загадка. Я – угроза. Объект исследования номер один.

Фиолетовые узоры на моей коже, под ярким светом, казалось, пульсировали немного ярче. Яд скорпиона и что-то ещё, смешавшись, делали со мной что-то непонятное. Тело всё ещё было тяжёлым, мысли – вязкими. Но теперь, в этой стерильной тишине, сквозь туман пробивалось новое чувство. Не страх. Не отчаяние.

Одиночество.

Абсолютное, кричащее одиночество существа, запертого между двумя мирами. Миром, который её не понимал и боялся, и миром, о котором она ничего не помнила, но который, возможно, ждал.

Я перевела глаза от взгляда Миры и уставилась в белый потолок своей стеклянной клетки. Гул вентиляции звучал, как дыхание огромного, равнодушного зверя. Я была его пленницей. И первым испытанием на пути к ответам.

Тиканье невидимых механизмов отбивало секунды в моей стеклянной тюрьме. Боль от стрелы была тупой, постоянной пульсацией, смешанной с жжением яда. Фиолетовые узоры казались живыми, медленно ползущими под кожей.

Внезапно шлюз в колбе снова открылся. Вошли не люди, а три манипулятора на гибких ногах как у паука. Их движения были отточенными, безжалостными. Один зафиксировал моё бедро стальными захватами. Второй с хирургической точностью обхватил древко стрелы. Я зажмурилась, стиснула зубы. Стрелу выдернули одним резким движением и на пол хлынула струя темной крови. Боль вспыхнула белым огнём. Я вскрикнула, тело напряглось, но захваты держали намертво. Третий манипулятор уже нёс к месту раны наконечник, испускающий синий лазерный луч для коагуляции. Жжение сменилось леденящим холодом. Потом тот же манипулятор развернулся и приставил к моей шее распылитель. Я успела увидеть в зеркальном отражении стекла своё искажённое лицо и крошечную красную лампочку на устройстве, прежде чем в шею ударила острая, холодная волна снотворного.

Тьма нахлынула мгновенно, густая и беспросветная, как вода в глубокой шахте… Сознание вернулось не постепенно, а будто кто-то щёлкнул выключателем. Я открыла глаза. Белый потолок. Гул вентиляции.

Но что-то было… иначе.

Прежде всего – отсутствие боли. Совершенное. Я лежала, и ни одна мышца не ныла, ни одна рана не пульсировала. Я чувствовала себя… отдохнувшей. Не просто выздоровевшей после отравления. Сильной. Будто каждое волокно в теле было натянуто с идеальным, упругим тонусом. Я попробовала пошевелить пальцами. Движение было молниеносным, точным. Я медленно повернула голову к застеклённой стене. Там, в соседнем боксе, на койке сидела Кира, уставившись в пустоту. Мира стояла у стекла, скрестив руки. Они выглядели уставшими, измотанными ночью в карантине. А я… Я подняла руку. Кожа на ней не вернулась к прежнему цвету. Наоборот. Фиолетовые узоры стали ярче, насыщеннее, будто чернила впитались глубже. Они поднимались от запястья к локтю, далее переходя на лицо сложными, почти симметричными завитками. И они были не только на теле. Я нащупала ухо – привычный уже кончик треугольного уха был теперь окрашен в тот же глубокий, переливающийся фиолетовый цвет. Я попыталась оглядеть свои хвосты – такое же окрашивание проступило на кончиках, как будто их окунули в краску. Я выглядела чужой. Но чувствовала себя… потрясающе. Острее, быстрее, яснее.

И тут в голове, не как текст перед глазами, а как тихий, механический голос прямо в сознании, прозвучало:

>Отчёт о состоянии…

>Физические системы: Оптимизированы. Токсины нейтрализованы/ассимилированы.

>Побочный эффект – пигментация и (возможно) повышенная нейронная проводимость.

>Лингвистический анализ завершён.

>Языковая матрица «Нэра» декодирована.

>Установлен модуль перевода языка в реальном времени.

Я замерла. Что?

Прямо в поле зрения, как полупрозрачный интерфейс, всплыли строки. Текст, который я видела на переводчике, на приборной панели, который слышала из уст Миры и Киры. И рядом с каждой фразой… её значение. Не перевод на мой родной, а чистый смысл, вложенный прямо в сознание. Это было похоже на то, как понимаешь язык в самом детстве – не через словарь, а интуитивно, по контексту и сути.

Я сфокусировалась на Мире за стеклом. Она что-то сказала Кире, не отрывая взгляда от моей камеры.

И в моей голове её слова тут же обрели значение:

– Кира, смотри, она проснулась. Что-то там осматривает.

– У нее эти фиолетовые штуки ярче вроде стали, может удивляется.

– Не знаю.

Тут же стало не хватать воздуха от восторга. Я поняла! Я понимаю о чем они говорят! Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Что я хочу сказать? Я хочу… объяснить. Спросить, что происходит.

Я сформулировала фразу на своём, мысленном языке: «Все в порядке. Мне не больно».

Внутри головы система переработала мою мысль. И на языке нэра в сознании всплыли нужные слова, их звучание, даже примерная транскрипция. Это было похоже на суфлёра в голове.

Я открыла рот. Голос звучал хрипло от долгого молчания и непривычно – я произносила странные, певучие звуки, коверкая их, как ребёнок, учащийся говорить.

– Йа… не боль… но… Я… в… порядке, – выдавила я, глядя прямо на Миру.

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Кира вскочила с койки, как ужаленная. Мира выпрямилась, её глаза расширились до предела, уши встали торчком. Она прижала ладонь к стеклу.

– Ты… говоришь? Ты понимаешь? – её голос донёсся до меня через динамик, и одновременно смысл всплыл в моей голове.

Я кивнула, снова пытаясь собрать слова. Система подсказывала, но мои речевые органы отказывались подчиняться идеально.

– Понимать… Понимаю… Немного. Говорить… плохо получаться… Получается… Система меня… мне помогает. – я указала пальцем на свой висок.

Мира перевела взгляд с меня на появившегося в их боксе Элэя. На его лице застыла маска ледяного изумления, быстро сменившаяся жёсткой аналитической оценкой. Он что-то быстро сказал в браслет на запястье.