Эхо разбитых надежд

Он разворачивается и идет к выходу, но у самой двери останавливается.

– И еще одно. Если я еще раз увижу в твоих глазах надежду на того труса… я сделаю так, что ты сама будешь умолять меня избавить его от мучений. Это мое последнее предупреждение.

Дверь за ним закрывается, но на этот раз без щелчка. Он оставляет её приоткрытой – символ того, что в этом доме у меня больше нет права на приватность.

Я опускаюсь на край кровати, чувствуя, как силы покидают меня. Взгляд падает на гардеробную, где висит новый наряд – безупречный, серый, холодный. Как и всё в его жизни.

Я подхожу к зеркалу и расстегиваю колье. На шее остаются красные следы от камней. Я провожу по ним пальцами и шепчу:

– Ты думаешь, что сломал меня, Себастьян. Но ты просто научил меня ненавидеть. А ненависть – это отличное топливо для того, чтобы сжечь твой мир дотла.

Я начинаю переодеваться, зная, что за дверью он считает каждую секунду моей оставшейся свободы. Полет в Альпы станет началом моего долгого пути к мести. Или к полному разрушению.

Я быстро переодеваюсь в серый кашемировый костюм, который он приготовил. Ткань дорогая, мягкая, но она ощущается на коже как колючая проволока. Я смотрю на себя в зеркало: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, волосы рассыпаны по плечам. Я выгляжу как его идеальное дополнение. Как аксессуар к его частному джету.

Когда я выхожу в гостиную, Себастьян уже ждет у двери. На нем темное пальто, наброшенное на плечи, в руке – тонкий кожаный кейс. Он оглядывает меня с головы до ног, и в его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на удовлетворение.

– Пунктуальность – это начало послушания, – ровно произносит он, жестом указывая на выход. – Идем. Машина внизу.

В лифте мы стоим плечом к плечу, но между нами – пропасть. Я чувствую его запах, слышу его спокойное дыхание, и это сводит меня с ума. Как он может быть таким невозмутимым после того, как превратил мою жизнь в пепел?

– Ты ведь понимаешь, что в Альпах не будет никого, кроме прислуги? – спрашивает он, когда мы садимся в машину. – Никаких приемов, никаких камер. Только ты, я и снег.

– Звучит как описание идеальной тюрьмы, – отзываюсь я, глядя в окно на мелькающие огни аэропорта.

– Или идеального полигона для дрессировки, – парирует он, и в его голосе слышится опасная усмешка. – Ты слишком привыкла к вниманию толпы, Аврора. Тебе полезно побыть в тишине. Научиться слушать мой голос.

Аэропорт встречает нас пустым VIP-терминалом. На взлетной полосе, подсвеченный прожекторами, стоит его самолет – хищный силуэт на фоне неба. Мы поднимаемся по трапу, и стюардесса приветствует нас коротким поклоном.

– Желаете что-нибудь, господин ? – спрашивает она, избегая смотреть мне в глаза.

– Два бокала шампанского. Нам нужно отпраздновать наше… соглашение, – Себастьян указывает мне на широкое кожаное кресло и садится напротив.

Самолет начинает движение, и я чувствую, как земля уходит из-под ног – в буквальном и переносном смысле. Когда мы набираем высоту, Себастьян берет принесенный бокал и протягивает его мне.

– За новую жизнь, Аврора. За то, чтобы ты поскорее поняла: бороться со мной – всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

Я беру бокал, но не пью. Я смотрю ему прямо в глаза, стараясь вложить в этот взгляд всю свою ненависть.

– Лавины не только сносят всё на своем пути, Себастьян. Они еще и погребают под собой тех, кто их вызвал.

Он делает глоток, не отрывая взгляда от моих губ.

– Тогда нам будет тепло вдвоем под этим снегом.

Внезапно самолет слегка встряхивает – турбулентность. Моя рука дергается, и несколько капель холодного вина попадают мне на запястье. Себастьян подается вперед. Прежде чем я успеваю отстраниться, он перехватывает мою руку. Его пальцы смыкаются на моем запястье, как наручники.

Он медленно, почти лениво, слизывает капли шампанского с моей кожи. Этот жест настолько интимен и властен, что у меня перехватывает дыхание. Его язык обжигает холодом, а глаза прикованы к моему лицу, ловя каждую эмоцию.

– Ты дрожишь, – шепчет он, не отпуская мою руку. – Это страх или предвкушение?

– Это отвращение, – повторяю я заученную мантру, но мой голос предательски дрожит.

– Посмотрим, что ты скажешь через неделю в горах, – он отпускает мою руку и откидывается в кресле, закрывая глаза. – А теперь спи. Тебе понадобятся силы. Утро в Альпах наступает рано, и я не намерен позволять тебе прятаться в постели.

Я отворачиваюсь к иллюминатору. Там, внизу, под крылом самолета, осталась моя жизнь, мои мечты и Марк, который, возможно, прямо сейчас пытается меня спасти. А здесь, в роскошном коконе на высоте десяти тысяч метров, сидит мой личный дьявол, который уже решил, какой будет моя следующая пытка.

Я закрываю глаза, но перед ними – не темнота, а голубые глаза Себастьяна. И я понимаю: самая страшная битва будет не с ним. А с самой собой. С тем странным, пугающим чувством, которое заставляет мое сердце биться чаще, когда его пальцы касаются моей кожи.

Я не сдамся. Я не стану его вещью. Даже если для этого мне придется сжечь нас обоих.

Гул двигателей самолета убаюкивает, но я не сплю. Я чувствую каждый его вдох, каждое мимолетное движение. Себастьян сидит напротив, прикрыв глаза, и в этом полумраке его лицо кажется высеченным из холодного гранита. Он выглядит спокойным, но я знаю – это спокойствие хищника, который уже загнал добычу в клетку и теперь просто ждет, когда она перестанет метаться.

Когда шасси касаются полосы частного аэродрома в предгорьях Альп, небо уже начинает светлеть, окрашиваясь в тревожный стальной цвет. Воздух, ворвавшийся в салон при открытии люка, обжигает легкие чистотой и морозом.

– Добро пожаловать в изоляцию, – негромко произносит Себастьян, вставая и подавая мне руку.

Я игнорирую его жест и спускаюсь по трапу сама. Нас ждет мощный внедорожник. Дорога серпантином уходит вверх, закручиваясь вокруг скал, как удавка. Чем выше мы поднимаемся, тем гуще становится туман, пока, наконец, впереди не вырастает силуэт шале. Это не уютный домик из сказки – это современная крепость из темного дерева и панорамного стекла, прилепившаяся к самому краю обрыва.

– Красиво, не правда ли? – Себастьян выходит из машины и глубоко вдыхает ледяной воздух. – Здесь никто не услышит твоего крика, Аврора. И никто не придет на помощь. Только горы и я.

Внутри шале пахнет кедром и дорогим кожей. Камин уже разожжен, но его пламя не дает тепла – оно лишь отбрасывает длинные, пляшущие тени на стены. Прислуга исчезает так быстро, будто их здесь и не было. Мы остаемся одни.

– Твоя комната наверху, – Себастьян бросает ключи от машины на столик. – Но сначала… отдай мне это.

Он делает шаг ко мне и протягивает руку. Я непонимающе смотрю на его ладонь.

– Твой кулон, – поясняет он. – Тот, что ты прячешь под свитером. С инициалом «М».

Мое сердце пропускает удар. Откуда он узнал? Я неосознанно прижимаю руку к груди, чувствуя через ткань маленькую серебряную букву – последний подарок Марка, который я успела надеть перед выходом.

– Нет, – шепчу я, отступая назад. – Это единственное, что у меня осталось. Ты не заберешь это.

Себастьян молниеносно сокращает расстояние. Его рука ложится мне на затылок, фиксируя голову, а другая тянется к вырезу моего свитера. Я пытаюсь вырваться, бью его по рукам, но он даже не морщится. Его сила подавляет.

Одним резким движением он рвет тонкую цепочку. Металл жалобно звякает, и кулон оказывается в его кулаке.

– Ты… ты монстр! – я кричу ему в лицо, и слезы бессилия наконец прорываются наружу. – Зачем тебе это? Тебе мало моей подписи? Мало моей жизни?!

Себастьян смотрит на серебряную букву «М» с брезгливостью, а затем, не говоря ни слова, подходит к камину и разжимает пальцы. Кулон падает прямо в раскаленные угли.

– Теперь у тебя нет ничего, что связывало бы тебя с тем миром, – он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу пугающий блеск. – Я стер твое прошлое, девочка. Смирись с этим. Здесь, в этом доме, существуем только мы.

Я бросаюсь к камину, пытаясь схватить кочергу, но он перехватывает меня за талию и прижимает к себе так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

– Пусти! Я ненавижу тебя! Слышишь?! – я бьюсь в его руках, выплескивая всю накопившуюся ярость.