Эхо разбитых надежд

Е. Д. Лагода

Эхо разбитых надежд

Глава 1

Ярость накрыла меня с головой, вытесняя всю боль, всю слабость. В мои разноцветные глаза, точно осколки разбитого зеркала, впилось отражение моей всепоглощающей злости.

– Ты не можешь так со мной поступить! – мой голос сорвался на надрывный крик, и слезы хлынули неудержимым потоком, – Мы в каком веке живём, чтобы продавать меня, как ненужный скот? А Марк? У нас же свадьба должна быть!

Отец посмотрел на меня с той же холодной злостью, в которой, казалось, угадывалось какое-то давнее, болезненное воспоминание.

– Ты слишком похожа на мать, – сказал он спокойно, будто просто констатируя факт. – Какие чувства? Какая любовь? В конце концов, твой Марк через год или два начнёт забывать тебя и заводить любовниц. А ты будешь сидеть с детьми и плакать.

Его слова, произнесённые без капли сомнения, звучали как приговор – как неизбежная судьба, которая ждала меня.

– Себастьян богат. Чувства не нужны. Я твою мать не любил, но она жила счастливо и ни в чём не нуждалась.

– Конечно, она ни в чём не нуждалась! – выкрикнула я, и мой голос звучал как обвинение, как приговор, от которого некуда деться. – Просто умерла, наглотавшись таблеток из-за тебя! – прошипела я, чувствуя, как во мне разгорается жгучая, невыносимая ненависть.

Вдруг его рука ударила меня по щеке. Резкая боль взорвалась в сердце, и голова откинулась вправо. Смотря на него сквозь пелену слёз, я ощущала одновременно и боль, и ярость. Прижимая горящую ладонь к щеке, я подняла взгляд и смотрела на него с вызовом.

– Забыла, с кем говоришь? – его голос был холоден и резок. – Я не какой-то парнишка, которым можно помыкать! Твоя мать – слабохарактерная сука, и только!

Он подошёл вплотную, и я почувствовала ледяной взгляд, пронзающий меня насквозь. Его лицо оставалось невозмутимым, без малейшего признака эмоций.

– Еще раз позволишь такое ко мне отношение – вырву язык и заставлю тебя его съесть. Поняла?

Я сжала зубы, и стальной звук моего голоса слился с отчаянием и бешенством:

– Замуж не выйду!

Он словно забыл обо мне, произнёс тихо, но без сомнения:

– Тогда Марка завтра найдут мёртвым в одном из домов на окраине города.

Его рука провела по седым волосам, глаза оставались холодными и бесчувственными, как камень. В этом взгляде читалось жестокое и окончательное решение.

В тот момент весь мой мир рухнул – рассыпался на миллионы острых осколков. Мой собственный отец, мой кровный родитель, был готов пожертвовать мной, своей дочерью, чтобы добиться своего.

Передо мной встал невыносимый выбор: собственное счастье или жизнь человека, которого я любила больше всего на свете.

– Ненавижу, – прошипела я, разворачиваясь и стремительно поднимаясь на второй этаж.

На стене висели старые фотографии. Одна из них – мои родители улыбаются. На первый взгляд, мать выглядела счастливой: ярко-рыжие волосы, изумрудные глаза, сияющие светом радости. Но теперь я вижу за этой улыбкой притворство. Я помню маму как луч света в моей жизни, но она ушла, оставив меня одну с отцом. И стоя перед этим снимком, я чувствую одновременно жалость к ней и осуждение.

Рядом – фотография, где я маленькая, и мама. Мы обе такие счастливые, какой-то идиллический семейный кадр, в который я хотела бы вернуться.

Я отворачиваюсь и мой взгляд падает на другую фотографию – отца в деловом костюме. Серьезное лицо, каштановые волосы, карие глаза, тонкие губы, широкий нос, высоко изогнутые брови и лёгкая щетина. Он никогда не показывал своих чувств. Может, их просто нет?

Я захлопываю дверь в свою комнату и медленно опускаюсь на пол.

– Нет, нет, нет… этого не может быть, – шепчу себе, пытаясь найти утешение в боли. Я щипаю себя за руки, пальцы вплетаются в волосы, тяну их, словно пытаясь вырваться из этой жуткой реальности. Боль и отчаяние словно острые осколки режут грудь.

– Как я скажу Марку? – этот вопрос висит в воздухе, заглушая собственный плач. Мысль о том, что придётся разбить его сердце или, ещё хуже, увидеть, как из-за моего отца рушится его жизнь, становится невыносимой.

Несколько часов я просиживаю на полу в слезах, закусывая губы до крови. Мир кажется серым и пустым, будущее – мрачной бездной без выхода.

Вдруг из-за двери раздаётся ледяной голос отца:

– Аврора. Завтра приедет Себастьян с отцом. Будь одета достойно. Иначе забудь про Марка.

Эти слова, холодные и безжалостные, пронзают меня, словно стрелы. Они возвращают меня к реальности, к тому кошмару, который мне предстоит пережить. Завтра – уже сегодня. Мне придётся встретиться с Себастьяном, человеком, который стал символом моих разбитых надежд и страхов. В голове мелькает лишь один вопрос: как одеться, чтобы достойно встретить своё будущее, которое уже не принадлежит мне? Или, возможно, просто сдаться и позволить судьбе сломать меня?

Глава 2

С тяжелым сердцем я легла в кровать и, утопая в слезах, погрузилась в сон. Утро встретило меня стуком в дверь и спокойным, но властным голосом отца:

– Вставай и собирайся.

Я перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить свой отчаянный крик.

– Я должна быть сильной. Ради Марка и себя. Я что-нибудь придумаю, – шептала я, стараясь унять дрожь и собрать последние силы. С трудом поднявшись, я доплелась до ванной. Зеркало отразило моё измученное лицо: глаза опухли от слез, волосы растрёпались.

– Ужас, – прошептала я, вставая под душ.

Горячая вода стекала по волосам, лицу, груди, омывая тело. Я прислонилась лбом к прохладной плитке с бежевым узором полумесяца, закрыв глаза. Несколько мгновений стояла, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Затем, словно по инерции, намылилась гелем с любимым ароматом табака и апельсина. Смыв пену, тщательно вытерлась, сделала маски для лица и нанесла патчи под глаза – старалась скрыть следы бессонной ночи и слёз. Мне нужно было выглядеть собранной, даже если внутри всё рушилось.

Я сушу волосы, превращая непослушные рыжие кудри в единое "полотно" с мягкими, чётко очерченными S-образными изгибами. Делаю глубокий боковой пробор слева, чтобы основной объём волос спадал на левое плечо. Правая сторона плотно прилегает к голове, гладко зачесанная и зафиксированная изящной заколкой с жемчужинами. Затем приступаю к макияжу, тщательно скрывая следы вчерашней трагедии.

Глаза я подчёркиваю чёткими, чёрными стрелками с изящным хвостиком, направленным к вискам. На веки наношу тени нейтральной бежевой палитры – они придают глазам глубину, но не отвлекают внимания. Ресницы густо прокрашены чёрной тушью, а в наружных уголках добавляю пучки, создавая эффект «кошачьего взгляда».

Брови чётко очерчены, но сохраняют натуральность – они уравновешивают яркость губ.

Губы – главный акцент. Контур безупречен, нарисован карандашом в тон помаде. Я выбираю классический красный – глубокий алый с холодным синим подтоном, который визуально отбеливает зубы.

Веснушки я всегда прячу. Они мне не нравятся, кажутся детскими и неуместными. Сегодня, как и всегда, тщательно скрываю их под тональным кремом.

В зеркале вижу красивую, ухоженную девушку, словно нетронутую горем. Ни следа вчерашних слёз, ни тени отчаяния. Я репетирую наигранную улыбку, готовясь встретить сегодняшний день и тех, кто ворвался в мою жизнь, чтобы её разрушить.

Выйдя из ванной, мои пальцы, барабаня по скуле, оценивали варианты в шкафу. Взгляд остановился на платье, купленном для выпускного Марка – казалось, это единственное, что отдалённо напоминало о прежней жизни, о счастье, которое теперь было под угрозой. Чёрное платье, как маленькая черная классика, но в столь дерзкой интерпретации.

Корсет с выраженными чашечками чётко очерчивал силуэт, а тонкие бретели дополняли объёмные атласные банты на плечах, чьи концы свободно спадали вниз, добавляя образу динамики.Мини-юбка-солнце, лежащая крупными, жёсткими складками, обещала подчеркнуть стройность моих ног. Благородный атласный блеск ткани красиво переливался, словно звёздная пыль, подчёркивая глубину чёрного цвета – цвета моего нынешнего настроения.

Это было платье для праздника, для радости, для вечеринки. Но сегодня оно должно было стать моей броней, моей маской. Дополненное изящными босоножками с тонкими ремешками, украшенными стразами, оно создавало образ яркий и смелый – такой, какой, вероятно, ожидался от меня.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как ткань платья ложится на плечи.

18:00. Целый день я не касалась телефона, и теперь он буквально разрывался от сообщений и пропущенных звонков от Марка – пятнадцать сообщений, десять звонков. Сердце сжалось от вины. Я не могла сказать ему правду. Пока не могла. Быстро набираю короткое сообщение:

– У папы встреча. Напишу, когда вернусь.

Ответ приходит почти мгновенно:

– У тебя всё хорошо? Я переживаю, веснушка.

Я закатываю глаза, но на губах появляется тень улыбки. Эта его привычка называть меня «веснушкой»…

Делаю селфи у большого зеркала в холле, стараясь поймать нужный ракурс.

– Марк: Завидую тем глазам, которые будут с тобой на встрече. Ты прекрасна, моя любовь.

От этих слов глаза наполняются слёз, но я сдерживаю их, делая глубокие вдохи и выдохи.

– Аврора: Я люблю тебя, Марк. Ты лучшее, что со мной произошло в жизни.

– Марк: Я тоже, я тоже, моя жизнь. Буду ждать от тебя звонка. Я скучаю.

Я смахиваю слезу, но она едва успевает скатиться по щеке, словно маленькое сопротивление этой жестокой правде, что пронзает меня насквозь. Каждый вздох причиняет боль, словно острый нож, вонзающийся глубоко в грудь. та горечь внутри – не просто печаль. Это предательство самого себя, отказ от того, что дает мне жизнь смысл.

Мои каблуки отстукивают дробь по деревянной лестнице, и я чувствую на себе взгляды всех присутствующих, когда спускаюсь в гостиную. Центральное место занимает большой угловой диван светло-серого цвета на тонких черных ножках, утопающий в множестве декоративных подушек разных оттенков серого и графитового. Перед ним – два круглых журнальных столика: один с черной мраморной столешницей, другой с золотым основанием.

Стены и декор: За диваном – акцентная стена с эффектным стеллажом-перегородкой. Его конструкция состоит из открытых полок черного цвета с золотистыми вертикальными вставками, на которых расставлен лаконичный декор. Левая стена оформлена глянцевыми темными панелями (возможно, шкафы или зеркала) с золотой окантовкой и изящными настенными бра. Текстуры и материалы: В комнате гармонично сочетаются матовые серые поверхности стен, блеск золотого металла, натуральный камень и мягкий текстиль ворсистого ковра, который объединяет всю зону отдыха. Освещение: Помимо декоративных бра, на потолке установлены точечные светильники, обеспечивающие равномерный заливающий свет. Интерьер выдержан в ахроматической гамме (серый, черный, белый) с активным использованием золота в качестве благородного акцента, что создает атмосферу сдержанной роскоши.

Моё лицо остаётся неподвижным – ни капли эмоций, только холодный взгляд и полное безразличие. Отец смотрит на меня с гордостью и восхищением, словно я – всего лишь идеальная кукла, играющая по его правилам. Он встаёт с дивана и, не отводя глаз, произносит:

– Моя драгоценная дочь Аврора.

Он целует меня в макушку, а я ощущаю лишь лёгкую тяжесть на сердце – эту пустоту, что поселилась во мне с тех пор, как я перестала быть собой.

Глава 3

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и при этом широко улыбаюсь.

Себастьян стоит у окна. Он поворачивается, когда я спускаюсь. Голубые, совершенно пустые глаза смотрели на меня с леденящим безразличием, в них не отражалось ни тени эмоций. Пепельные волосы, словно пепел погребенных надежд, обрамляли лицо, на котором выделялся особенно зловещий элемент – роковой шрам. Эта глубокая линия, прочерченная от уголка губ до самого подбородка, придавала его чертам звериную, жестокую очерченность. Каждый изгиб его лица, каждый отблеск в пустых глазах кричал о кровожадности и неотвратимости. Он выглядел как само воплощение тьмы, внушая трепет и ужас одним своим присутствием.

Я чувствую, как его взгляд, холодный и безжизненный, буквально сканирует меня. Он скользит по мне, словно лезвие, от макушки до пят, и я ощущаю этот тяжелый, пристальный взгляд, задерживающийся на моих открытых ключицах. Хочется инстинктивно прикрыться, укрыться от этой невыносимой наготы, которую он выставляет напоказ. Но я поднимаю голову еще выше, стараясь сохранить гордость. Мои плечи расправлены, шея вытянута. Пусть смотрит. Я не дам ему увидеть, как его взгляд меня терзает.

– Добрый вечер, – говорю я миловидным голосом, широко улыбаясь. Не покажу им свою боль.

Я замечаю, как уголки губ Себастьяна чуть опускаются, его брови сходятся на переносице – явное выражение недовольства, словно сам мой голос ему неприятен. Эта гримаса вызывает во мне волну упрямства. Я слегка приподнимаю правую бровь, демонстрируя свою неизменную реакцию, и впиваюсь взглядом прямо в его глаза. В ответ – такая же пылающая ненависть, взгляд, полный невысказанной угрозы, словно он готов меня разорвать прямо здесь и сейчас. Но мы оба держимся, ни один не отводит глаз, погруженные в эту безмолвную дуэль. Этот напряженный момент прерывается лишь когда его отец издает короткий, прерывистый кашель.

Я вижу, как в чертах отца отражается сходство с сыном. Он тоже худощав, с теми же холодными, голубыми глазами, что, казалось, могли убить любое живое существо. Седые волосы обрамляли его лицо, на котором морщины прочертили глубокие борозды, свидетельствовавшие о прожитых годах и, возможно, о пережитых жестокостях. Его подбородок выдавал сильную волю, а взгляд, несмотря на возраст, оставался столь же пронзительным и ледяным, как у Себастьяна.

– Я Лоренцо, отец Себастьяна. Аврора, ты очень красивая. Ты так похожа на свою мать.

Я чувствую, как напряжение нарастает во мне, когда его слова касаются моей матери. Мои пальцы непроизвольно сжимаются, превращая ладони в тугие кулаки – так я стараюсь сдержать бурю подступающих эмоций. Но внешне я сохраняю невозмутимость. На моем лице расцветает легкая, почти неуловимая улыбка, которая, я надеюсь, скроет внутреннюю бурю. Я поднимаю взгляд, встречая его глаза, и отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, несмотря на всё, что скрывается за этой милой гримасой:

– Ах, мне очень приятно. Спасибо, – произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал по возможности непринужденно

Мой отец, кажется, просто светится от гордости. Он сидит, удобно устроившись на диване, и по всей его фигуре видно, как его распирает от внутреннего триумфа. Расправленные плечи, довольная улыбка, легкий блеск в глазах – всё в нем говорит о том, что он черпает невероятное удовольствие из этого момента. Он явно наслаждается тем, что происходит.

– Лоренцо: Милая, скажи, чем ты занимаешься? Твой отец так отзывался о тебе, ты прямо гордость отца, – говорит он, широко улыбаясь. Его зубы были чуть кривыми, и я невольно подумала: "Неужели человек с такими деньгами не может себе позволить выровнять их?"

– Я учусь в университете на психолога, но мое хобби – пение, – говорю я, беззаботно улыбаясь, и сажусь рядом с отцом, гордо выпрямив спину.

Лоренцо чуть удивленно смотрит:

– Психолог? Что ж… странная профессия.

– Мне так хочется ответить: А торговля людьми не странно?

Я заставляю себя выдавить улыбку, стараясь, чтобы она выглядела как можно более естественно. Его черный костюм, отмечу я про себя, сидит на нем безупречно. В этом цвете они с Себастьяном смотрятся эффектно, хотя и по-разному. Если отец был одет строго и элегантно, подчеркивая свой статус, то Себастьян, напротив, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и засучил рукава, создавая образ человека, готового к действию, более непринужденный.

Отец чуть кивает и встает.

Гхм… Ну, вы поговорите, а мы пойдем ко мне в кабинет, обсудим рабочие моменты, – говорит он, его голос звучит вкрадчиво и властно.

Он наклоняется ко мне, и его дыхание обжигает кожу. Шепот, полный угрозы, касается моего уха: – Веди себя достойно, иначе от твоего Марка останется только кости.

Меня пробирает дрожь. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание, и с трудом сглатываю подступивший к горлу ком. – Хорошо, – шепчу я в ответ, стараясь, чтобы меня голос не выдал.

Он целует меня в лоб – жест, который должен был бы быть отеческим, но теперь кажется лишь еще одной формой контроля. Лоренцо улыбается своей кривой улыбкой, и в его глазах мелькает что-то хищное. Кивнув, он произносит, обращаясь ко мне:

– Аврора, надеюсь, мой сын тебя не разочарует.

И, не дожидаясь моего ответа, он разворачивается и уходит вслед за своим отцом, оставляя меня наедине с собственными страхами и предчувствием надвигающейся беды.

Глава 4

Я гордо сижу, не собираясь первой что-то говорить. Если он думает, что я сейчас открою рот – он глубоко ошибается.

Он тяжело вздыхает и садится рядом, поворачивается ко мне всем корпусом. Его взгляд встречается с моим, он смотрит прямо в глаза.

– Ты сильная, – бархатным голосом произносит он.

Я вздрагиваю и отвожу взгляд, машинально прикусывая губу.

– Не надо. Не порть такие красивые губы, – спокойно говорит он и откидывается на диван, закрывая глаза.

– Давай договоримся. Этот брак не нужен ни тебе, ни мне. На людях будем счастливой парой, а дома – каждый живёт своей жизнью. Ну, в пределах разумного, конечно.

Я удивлённо смотрю на него.

– Х-хорошо, – чуть заикаясь, отвечаю я.

Он усмехается, качая головой.

– Я перечислю тебе свои условия, а потом ты свои. Окей, девочка?

– Я не терплю лжи, – начинает он серьёзно. – Всегда говори со мной откровенно. Предательство я не прощаю. Если намерена меня предать – не строй планов, я всё равно узнаю, и от этого будет только хуже. Если куда-то уходишь – говори, с кем и куда, и когда вернёшься. Без моего согласия – ни шагу, ради твоей же безопасности. Мы будем спать в раздельных спальнях, и ты не будешь мешать мне, когда я работаю. И никаких измен. Поняла?

– Ну, думаю, с такими мелочами я справлюсь, – говорю, улыбаясь. – Твои условия вообще шикарны. Думала, ты тиран, изверг, а ты нормальный, оказывается.

Он чуть ближе наклоняется, смотрит мне в глаза и говорит:

– О-о поверь, я такой. Одна оплошность – и шкуру спущу с тебя. Даже твои красивые глаза меня не остановят.

– Даже так? – поднимаю правую бровь, не скрывая интереса.

– Девочка, – шепчет он, сжимая мой подбородок пальцами, а большим пальцем проводя по губе.

Я морщусь и пытаюсь отстраниться, но он держит меня слишком крепко.

– Не зли меня, – спокойно говорит он, но в его глазах горит гнев.

– Когда я прикасаюсь к тебе, не смей сопротивляться. Ты моя вещь. Моя игрушка. И только я имею право касаться тебя.

Его слова падают на меня, как тяжёлые капли олова, прожигая кожу. Дыхание перехватывает не от боли в челюсти – а от холодного ужаса, который медленно заполняет всё внутри. В его спокойном тоне звучит нечто куда более страшное, чем крик.

Он наклоняется ближе, и я вижу своё отражение в его тёмных зрачках – маленькое, перекошенное, пойманное в ловушку.

– Поняла? – Его голос снова становится шёпотом, сладким и ядовитым.

Палец всё ещё лежит на моих губах – метка собственности.

Я глотаю комок в горле, пытаюсь выдавить из себя что-то в ответ, но слова застревают на самом краю языка. Вместо этого лишь медленно киваю, ощущая, как внутри всё сжимается от напряжения.

– Поняла, – наконец вырывается тихо.

Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли доброты.

– Вот и хорошо. Потому что дальше будет хуже. Но если ты будешь слушаться – возможно, я смягчу условия.

Я глубоко вздыхаю и стараюсь успокоить дрожь в руках.

– А если нет? – спрашиваю едва слышно.

Он наклоняется ближе, его голос опускается до ледяного шепота.

– Тогда тебе надо научиться бояться, девочка. Потому что я не потерплю неповиновения.

Я закрываю глаза на миг, ощущая холод по коже и тяжесть слов, которые теперь весели надо мной, как заклятие.

Он прижимается к моей шее и глубоко вдыхает мой аромат. Я замираю – одновременно от страха и от того, как мне неприятно. Когда он шепчет: «Табак и апельсин», и говорит, что ему нравится это сочетание, его губы оставляют лёгкий поцелуй на моей шее.

Я сглатываю комок в горле и словно тетенива натягиваюсь, чувствуя, что предаю Марка – боль пронзает моё сердце.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но его рука обвивает мою шею, слегка надавливая. Он шепчет холодным голосом:

– Что я говорил, девочка?

Я тяжело вздыхаю и спрашиваю:

– А зачем так делать? Мы ещё не женаты, и ты не имеешь права меня трогать.

Он холодно смеётся, ядовито произнося :

– Ты моя. Неважно, по документам или на словах. Будешь брыкаться – сыграем свадьбу завтра. Ты так хочешь, девочка? – рука на моей шее сжимается чуть сильнее.

Я злобно смотрю на него и холодно отвечаю:

– Нет.

Его холодная улыбка не касается глаз.

– Так ты с характером, дерзкая и красивая. Какие ещё таланты? Будешь петь мне по ночам? – говорит он с лёгкой насмешкой.

Я закатываю глаза и говорю:

– Я не буду петь, и уж тем более – тебе.

Он усмехается:

– Люблю ломать таких дерзких девочек. Аврора – мое имя, – произносит он с гневом и неприязнью. – Еще раз закатишь свои красивые глаза – три дня не выйдешь из комнаты.

Я спокойно спрашиваю:

– Ты грязные игры ведёшь? Довольствуешься тем, что ты сильнее меня?

Он хрипло смеётся, шепчет мне на губы:

– Ах, моя милая нежная девочка…

Его рука на моей шее ослабляет хватку, и он продолжает:

– Ты даже не представляешь, как грязно я могу играть. Но если хочешь – ты только скажи.

Свободная рука скользит по моему бедру, прижимая меня к себе.

Я скрежещу зубами:

– Отпусти, – говорю тихо, но твёрдо.

Его рука скользит к краю моих трусиков, и гнев, ненависть и отвращение сразу же отображаются на моём лице. Он улыбается шире и шепчет мне на ухо:

– Как мне нравится видеть твою реакцию. В конце концов, это ты сама приближаешься ко мне.

С этими словами он резко отталкивает меня, словно надоедливый мусор, забирает пиджак и встаёт, нависая надо мной.

– Я позвоню тебе завтра, – говорит он холодно. – Мы составим брачный контракт, и через неделю будет свадьба, девочка. Поняла?

Он смотрит на меня сверху вниз, и я ошарашенно поднимаю глаза, встречая его холодные голубые глаза. Он протягивает руку, большой палец гладит мои губы, и, глядя на них самодовольно, произносит:

– Если поцелую – хлопнешь для меня?

Я не успеваю ответить, как он резко наклоняется и захватывает мои губы своим поцелуем. Его поцелуй властен и настойчив, без малейшей просьбы и приглашения. Я остаюсь неподвижной, не отвечая, словно замороженная – слишком ошеломленная и растерянная, чтобы сопротивляться или поддаться. Его дыхание резкое, губы холодные и твердые, словно груз, нависающий надо мной. В этом поцелуе нет нежности – есть только холодная сила и безраздельный контроль, который сковывает меня, оставляя в замешательстве и страхе.

Он резко отталкивает меня, одним движением руки стирает с губ остатки помады. Не оборачиваясь, разворачивается и уходит прочь. Я остаюсь сидеть одна, с слезами, застилающими глаза, и с тяжелой болью в сердце – мысли о Марке переполняют меня, не давая покоя.

Глава 5

Я плетусь в комнату на ватных ногах, слезы жгут глаза. Шаг за шагом, еле переставляя ноги, я поднимаюсь на второй этаж. Я вхожув комнату, и из меня вырывается надрывный крик. Крик в пустоту, крик от боли, от полного отчаяния.

Мои пальцы дрожат, когда я хватаю телефон. На экране 21:15. И тут же сообщение от Марка.

– Веснушка, что так долго?

Сердце… оно разрывается. Я чувствую, как оно крошится на мелкие кусочки, как будто его раздавили. Как я могу? Как я должна бросить его, своего Марка, своего любимого? Этого парня, которого я люблю больше всего на свете.

Это чувство… оно как будто душит меня. Я задыхаюсь от обиды, от несправедливости. Я смотрю на его имя, на эти простые слова, и мне кажется, что моя жизнь закончилась. Как выбрать между любовью и тем, что я должна сделать? Это невыносимо. Я раздавлена.

Я стою посреди комнаты, телефон всё ещё в руке, сообщение Марка горит на экране, как зловещее предзнаменование. Эхо моего крика, кажется, ещё висит в воздухе, но теперь его заглушает оглушительная тишина, наполненная лишь стуком моего разорванного сердца.

"Что так долго?" – его голос, такой родной, такой любимый, звучит в моей голове, но теперь он кажется мне насмешкой. Тысячи "почему" раздирают меня изнутри. Почему я должна? Почему именно сейчас? Почему это так больно?