Закон чужой воли

Она уже собралась уходить, когда голос одного из полицейских прорезал тишину:

– Детектив, вас вызывает начальство.

Одетта замерла, закатив глаза. “Хуже день быть просто не может”, – пробормотала она себе под нос, разворачиваясь и шагая обратно по коридору к кабинету капитана. Причина разговора была очевидна, и все же она надеялась, что хотя бы до следующего дня он отложится.

Детектив постучала костяшками пальцев по двери, осторожно толкнула ее плечом и заглянула внутрь.

– Капитан Гарсия, вы меня спрашивали.

К ее удивлению, капитан был не один и о чем-то активно беседовал. Как только Одетта показалась в проходе, две пары глаз уставились на нее с холодностью и усталостью, прервав свой диалог. Вторым мужчиной оказался горячо любимый дядя, которого Одетта поспешила поприветствовать, встав по стойке смирно:

– Инспектор Вебстер.

Он кратко кивнул и перевел взгляд на Гарсию:

– Не оставишь нас с детективом Кэллер на пару минут?

“Нет, день определенно может быть еще хуже”, – только и успела подумать Одетта.

– Разумеется, инспектор.

Как только капитан вышел из комнаты, взгляды родственников моментально пересеклись. Одетта уже прекрасно понимала, что ничего хорошего ждать не стоит, раз их диалог проходит в приватной беседе.

– Садись, – также строго приказал Вебстер, указав на свободный стул. Та беспрекословно села.

Итан Вебстер, курирующий несколько полицейских участков в Бруклине инспектор, был человеком строгим и собранным. В свои пятьдесят с лишним он все еще выглядел так, будто мог одним ударом уложить любого, кто посмеет нарушить его порядки. Его лицо, изрезанное морщинами, обрамляли короткие каштановые волосы с проседью. Глаза, темные и острые, редко выдавали эмоции, но могли пробить насквозь любую преступную ложь. Улыбка на его губах появлялась настолько редко, что близнецы Кэллер возвели ее в разряд легенд.

– Могу узнать, в чем причина вашего вызова? – скорее из уважения спросила Одетта, но косой, пронизывающий взгляд дяяди и без того все объяснил. – Все отчеты о сегодняшнем деле я сдала, протоколы написаны и если вас что-то интересует…

– Я читал протоколы, – прервал ее Итан. – Как и твой последний отчет. Меня интересуют не они. Расскажи, как так получилось, что подозреваемый выстрелил себе в рот из твоего оружия, и откуда в его доме оказался посторонний человек, – несмотря на внешнюю строгость и стойкость, Одетта ощущала себя перед дядей провинившимся ребенком. Не хватало только стыдливо опустить голову. – Только я порекомендовал тебя в спецотдел, как ты нарушаешь правила. Прекрасно зная закон и следуя ему последние шесть лет, ты неожиданно решила поставить какие-то личные мотивы выше.

– Я не ставила личные мотивы…

– Я специально взял два твоих протокола и сравнил твои описания, – показательно он взял со стола два листа бумаги. – В первый раз ты написала про свидетеля. Во-второй он уже оказался консультантом по тому же делу, и более того, стал подозреваемым в убийстве. Как это возможно?

– Он спас меня, – также стойко ответила Одетта, кое-как удержавшись, чтобы не скривить лицо от подобного оправдания. – Если бы не он, вы бы разбирались с убийством сотрудника полиции и гражданского.

Итан выдержал недолгую паузу. Он тяжело вздохнул и поднял к лицу один из протоколов:

– “Он отвечал уклончиво, повышал голос. Жесты становились агрессивными. На вопрос о событиях вечера 13.12.1971 отреагировал бурно, начал хаотично передвигаться по комнате”, – Итан сделал вдох и продолжил. – “Действия консультанта Эванса ограничивались наблюдением за состоянием субъекта в ходе беседы. Признаков прямого физического воздействия или провокаций зафиксировано не было”. Так ты написала. Скажи мне, это правда?

Ноги в мгновение ока стали ватными и тяжелыми. Одетта проследила, как строгий взгляд дяди переместился с бумаг на ее лицо, словно он уже знал ответ и просто ждал подтверждения. Ее всегда раздражала привычка дяди растягивать шествие к эшафоту. Но сказать правду она будто не могла. Что она преподнесет? Что Эванс нагло встрял в допрос и выудил признание? Да Итан ее живой закопает после подобного.

Детектив собрала всю оставшуюся волю в кулак, произнося:

– Правда, дядя.

После ответа Итан выждал, будто пытаясь заметить подвох.

– Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что, если я узнаю, что ты мне соврала, я буду вынужден в этом разобраться.

Одетта медленно кивнула.

– Это все, что вы хотели узнать?

– Да. Можешь быть свободна.

Одетта отдала честь и направилась к выходу из кабинета. Только когда она закрыла за собой дверь, ей удалось облегченно выдохнуть. Настроения как и не бывало… Создалось ощущение, что она семимильными шагами погружается под воду, где ничего хорошего ее не ждало. Потому стоило хотя бы попробовать отвлечься. Одетта прошла мимо стола Ричарда, и парень моментально ее окликнул:

– Ну как прошло?

– Могло быть и хуже, – она практически не остановилась около брата, направляясь к выходу. – Машина сегодня моя.

Размеры квартиры все еще заставляли Одетту удивленно оглядываться по сторонам. В отличие от ее однокомнатной коморки, как любил называть ее Ричард, два этажа в Ривер Хаус сплошь и рядом были пропитаны богатством и элитарностью. Тут невозможно было найти глупые обои в полоску. Все было однотонным и светлым. Как пояснил сам Джефферсон, он дал поручение дизайнерам создать гармоничное сочетание минимализма и эстетики. Квартира была похожа на музей: не было ковров с кучей узоров, резных дверей, мелких предметов по всему периметру. И все же, она не была лишена удобств. Хозяин специально расположил один чайник и пару чашек прямо в гостиной, недалеко от винилового проигрывателя.

В какой-то момент она поймала в стекле свое отражение: темные волосы по-прежнему были собраны в слегка растрепанный низкий пучок, лицо уставшее, с легкими тенями под глазами, придававшими ей болезненный, но собранный вид. Взгляд оставался жестким. Это была привычка, отточенная профессией. Бледное лицо и четко очерченные скулы напоминали о бессонных ночах и часах за бумагами. Тонкие губы, потрескавшиеся от мороза, выдали то, что у нее давно не оставалось времени даже на бальзам. Она не успела переодеться и все еще была в тех же черных брюках и белой рубашке. Подтяжки, давно спущенные к бедрам, свободно покачивались, цокая о ткань при каждом ее движении.

– И кем нужно работать, чтобы жить в таком месте? – поинтересовалась Одетта, переводя взгляд на тень Эванса в окне.

– Нужно всего лишь обладать чайной компанией, – Джефферсон вышел с кухни, держа в руках два стакана со спиртным. Стук льда в них раздавался тихим эхом. – Попробуй в следующей жизни родиться богатой. Это может помочь развить любое дело.

Одетта недовольно хмыкнула. Звучало это уж излишне стереотипно.

– Значит, британец с чайной компанией и хорошей родословной. Папа до сих пор дает деньги на нужды избалованного сыночка?

Джефферсон со смешком сел на широкий диван и пригласил гостью последовать своему примеру, что она и сделала.

– Отец погиб во времена войны, в сорок пятом, – девушка только подумала выразить свои соболезнования, как он продолжил, не меняясь в лице. – Он был человеком небедным и благодаря связям смог устроиться в штаб подальше от фронта. Однако у немецкой бомбы были на это свои планы.

– Судя по всему, ты не был с ним близок, – она сделала глоток и удивленно оглянула бокал. Вкус виски не был пропитан спиртом. Намного ярче выделялся дубовый аромат с отдаленным привкусом какого-то фрукта.

Мужчина чуть нахмурился:

– Сколько мне по-твоему? – Одетта вопросительно оглянула того и, к ее сожалению, поздно поняла свою ошибку. – Мне был год, когда он погиб.

– Вот как… Значит, тебе двадцать семь, – подытожила Одетта. – Всего на год старше. Так или иначе, в таком молодом возрасте ты выстроил целую компанию?

– Прошу… – он закатил глаза. – Компанию основал мой отец. Я лишь унаследовал ее в совершеннолетнем возрасте, а до тех пор ей управляла мать. Хотя, как сказать “управляла”. Скорее следила за тем, чтобы отцовское наследие своевременно приносило деньги. Предрекая твой вопрос: фактически, да. Сейчас я делаю то же самое. Я, конечно, думал разместить в Америке филиал, но решил оставить это совету директоров. От матери меня отличает то, что я не притворяюсь будто эта компания – память с большой буквы.

Одетте было сложно это понять. Ее семейная связь с матерью гораздо крепче, чем у Джефферона, несмотря на то, что у них было не так много времени. Социопатия это была или просто нелюбовь к родителю? Или может социопатия появилась из-за этой нелюбви?

– Смею предположить, что и женщины у тебя нет. Твоя квартира не оставляет ни намека на ее присутствие. Не желаешь делиться наследием отца?

– Я бы сказал, что не каждая сможет ужиться с моим характером, но правильнее будет выразиться, что большинство желающих невероятно скучны. Немалая часть из них даже не добирается до этой квартиры.

– Однако я здесь, – равнодушно подметила Одетта.

– Считай это комплиментом, – он усмехнулся и следом приподнял бокал. Оба сделали глоток алкоголя. – Почему именно полиция? – еще даже не успев оторвать губы от напитка, она пытливо хмыкнула. – Почему выбрала устроиться именно детективом? Крайне необычный выбор работы для девушки. Согласен, свой могучий разум необходимо пристраивать по назначению, но для твоего как будто бы было еще множество вариантов.

– Да ну? Пойти работать преподавателем и читать лекции? Или устроиться телефонисткой? Нет… Это не для меня. Даже юристы – не совсем то, что мне интересно. Знать права наизусть, вечно следить за изменяющимися законами и торчать в офисе, выслушивая жалобы каких-нибудь старушек, желающих отсудить у мужа большую часть имущества. Детектив исследует мир совершенно с другой стороны. Это не просто следование по четким уликам – это познание человеческого мышления, пороков и итогов.

– То есть ты все-таки чувствуешь ограничения от протоколов и правил? – он указал на нее пальцем, так и заключая: “Подловил”.

Девушка снова посмеялась и подняла ладони на уровне головы.

– Но правила созданы не для того, чтобы их нарушать. Законность – столп нашей деятельности. Если пошатнуть его, чем мы лучше преступников?

– Разве на войне не все средства хороши? Ты караешь плохих парней. Разве не лучше пренебречь законом и посадить их, чем придерживаться правил и позволить им разгуливать на свободе?

Одетта на мгновение затихла. Она отставила бокал и начала загибать пальцы по одному:

– Уилбер Уитмор. Луизиана. Я читала газетные вырезки и уверена: его заставили признаться, хотя прямых улик на него не было. Генри Ли Лукас. Сейчас идет судебный процесс, где его обвиняют в совершении более пятидесяти убийств. Полиция выдумывает или выпытывает из него доказательства, закрывает неугодные им дела, чтобы получить желанные результаты. Система власти в наше время дает нам право распоряжаться чужими жизнями, суд верит нам больше, чем когда-либо. И многие этим пренебрегают, тем самым сажая тех, кто ни в чем не виновен.

– Не смею спорить. Но под ограничениями протоколов я имел в виду более приземленные вещи. Уж точно не подмена улик. Скажем… Тебя никогда не бесило правило не задавать наводящие вопросы? – Одетта поймала себя на мысли, что именно наводящий вопрос Джефферсона и позволил вывести Алана на чистую воду. Да и, признаться, она много раз хотела бы воспользоваться подобной возможностью вопреки всем устоям. – Или право на адвоката, который говорит за подозреваемого и не позволяет дать ход делу?

– Как и любого другого полицейского. Только вот наши желания разве должны давать нам право на подобное?

– Да, если все делается ради благих целей, – у детектива закрался четкий вопрос: а что для Эванса означает “благая цель”? – Я, как мне кажется, мыслю в допустимых рамках: немного шантажа, немного угроз, которые вам в совокупности запрещены, но которые дают поразительный результат. Если человек действительно невиновен, он сможет это доказать.

– Нечасто, но только нечасто, – она угрожающе указала на собеседника пальцем, – это действительно может помочь.

Джефферсон удовлетворенно кивнул, протягивая руку, чтобы чокнуться бокалами.

Для себя он подтвердил одну свою теорию. Быть может, закон для всех един, но мнение у сотрудников полиции разное, и ему было интересно узнать ее.

– И давно ты занимаешься своим психоанализом? – перевела тему Одетта.

– Давно ли? Чуть ли не всю жизнь. Знаешь ли, сложно подобрать подход к человеку, когда не понимаешь, как он мыслит. И для меня самого оно стало образом мышления. Опять же, альтернативы у меня нет.

– Так это официальный диагноз? Социопатия, – Одетта закинула ногу на ногу и подперла голову кулаком.

– Да, поставили после восемнадцати. Хотя учителя и окружение жаловались еще раньше.

– Но не ту социопатию, которую обычно представляют люди. Ты излишне общителен, весел и не столь агрессивен, как другие. Хм… какой-то нарциссический вид?

– Врачи написали: “Имеет склонность к сарказму и девальвированию ценностей”, но мне больше нравится лаконичное “латентный циник”.

Глубоко задумавшись о сказанном, Одетта слегка нахмурила брови. Джефферсон был мужчиной с неким антисоциальным расстройством личности, имел довольно опасный образ для обычного гражданина. Это оказалось как большим плюсом, так и чудовищным минусом. Если бы он надумал болезнь, воспринимать ее было бы легче. Однако, что ни говори, это можно было вывернуть в свою пользу. То ли из-за склада ума, то ли из-за социопатии, он замечал мелкие детали, на которые даже Одетта не могла обратить внимание. Он помог выйти на убийцу, оказал содействие в расследовании. И даже если ее опасения окажутся правдой, не лучше ли будет держать потенциально опасного человека ближе к себе и следить за его действиями, нежели наблюдать за итогами его деятельности издалека?

Вечер шел на удивление спокойно и размеренно. Бокалы быстро пустели и наполнялись, смех звучал все чаще и красил квартиру, а пара все более эмоционально обсуждала темы работы, недалекого прошлого, Америки и Англии.

Сомнения детектива по поводу случайной связи мистера Эванса с последними делами, а также его яркой недосказанности в собственных мотивах, конечно, присутствовали и активно пестрили при каждом взгляде на этого мужчину. При этом он вызывал двоякое ощущение при личном и непринужденном общении. В какой-то мере она сама не заметила, как ее попытка узнать Джефферсона лучше переросла в интересный диалог. Разница в социальном статусе, происхождении, работе совершенно не мешали им общаться на равных.

– Знаешь, – ухмыльнулась Одетта. – Когда ты не пытаешься строить из себя мудака, с тобой даже приятно разговаривать. Если между делом наведаешься в офис, я бы даже не была против вместе поработать.

– Заманчивое предложение. Возьму на заметку, – ухмыльнулся Джефферон и поправил оправу прямоугольных очков указательным пальцем. – Ты не говорила, что у тебя есть близнец, – девушка повела бровью. – Видел в окне утром.

– Не думала, что должна была это упоминать. К чему этот вопрос?

– Любопытство. Он тоже был в полицейской форме, но ни на одном деле рядом с тобой не появлялся.

– Обычно он их приносит. Сам занимается патрулем, редко ездит на места происшествий. А если и берется помочь с преступлением, предпочитает читать отчеты.

– Так понимаю, в вашей семье именно ты ответственна за карьерный рост?

– Вроде того. Ричард больше хочет построить семью, чем сидеть в офисе до рассвета.

Джефферсон равнодушно хмыкнул и закатил глаза, прикрыв жест глотком. В этот момент он будто потерял интерес к младшему Кэллеру.

– А с тобой что не так? Кажется, даже кандидат рядом крутится.

– Ты о детективе Харрисе? – Джефферсон кивнул. – Сложно объяснить. Попытка как таковая была, но я лично сделала шаг назад. Он хороший мужчина, верный и доблестный – таких девушки любят больше всего. Можно сказать, мы не сошлись во взглядах.

– Так он еще и бывший? – в противовес предыдущей реакции Джефферсон воскликнул достаточно ободрено. – И что же, неужто он до сих пор не теряет надежды на продолжение?

Одетта замешкала. Она увела взгляд в окно, где сверкали ночные вывески, обдумывая, стоит ли заводить разговор в это русло. Не самая приятная тема для диалога, но Эвансу как будто должно быть все равно. Или он намеренно пытался вызвать у нее дискомфорт? Закралось неприятное чувство, что даже сейчас он продолжал ее анализировать.

– Может и так. Думаю, ты сам понимаешь, какие последствия были бы, если бы мы продолжили наши отношения. Кого-то из нас пришлось бы перевести, когда другой продвинется по должности, а это не выгодно никому из нас.

– Да брось, это ведь всего лишь оправдание.

Детектив чуть нахмурилась. Постепенно она начала понимать, что просто так уйти от вопроса не получится, и оставалось два варианта: либо отказать в довольно грубой манере, либо все-таки дать ему, что он хочет.

– Не хочу привязываться и не хочу, чтобы привязывались ко мне. Мне и одной очень даже неплохо. Никогда это сближение не приносило ничего хорошего: ты всегда должен быть начеку, чтобы не обидеть и не сказать что-то лишнее, и в свою очередь вынужден слепо доверять человеку, который может этим воспользоваться.

Джефферсон вальяжно положил руку на спинку дивана, внимательно, чуть прищурившись, оглядывал свою собеседницу дольше необходимого. Зоркие серые глаза, отсвечивающие в отражении линз, походили на глаза хищника, оценивающего свою добычу. От него по коже сразу же пробежались мурашки. Джефферсон делал выводы, которые вряд ли бы понравились Одетте. Однако, вместо какого-то резкого и нахального умозаключения, мужчина подался вперед, долил в каждый стакан алкоголь и сделал глоток.

– Не отпускает прошлое? Звучишь так, словно у тебя либо есть травмирующий опыт, либо скелеты в шкафу, которые одобрят далеко не все. Признавайся, был кто-то до Харриса?

– Не твое дело, – отрезала Одетта, уже жалея, что не ответила подобным образом минутой ранее.

– Видимо, нет. Неужто темное прошлое?

– Выруби свой психоанализ пока по носу не получил, – невольно она слегка оскалилась.

– Спокойно, детектив, – Джефферсон снова откинулся на спинку дивана, приподняв ладони. – Просто хочу узнать, с кем мне предстоит работать.

– Если тебе что-то нужно будет знать обо мне, я тебе это скажу.

– Как мило. А сама ведь не стеснялась меня расспрашивать.

В мгновение ока Джефферсон из джентльмена превратился в наглеца. Они словно погрузились в момент первой встречи, закрывая все двери для возвращения к спокойному диалогу. От накипающей злости Одетте даже стало тяжело дышать.

– Ты добровольно отвечал на эти вопросы. Я же четко обозначила свои границы. Или ты думал, что я расскажу о себе человеку, которого знаю несколько дней?

Джефферсон слегка наклонил голову на бок и прищурился.

– Ты… сильно злишься, когда речь заходит о прошлом.

– Меня злит, что незнакомец лезет в мою жизнь больше, чем ему следует!

Мысли о былых временах невольно заполнили голову. Это нельзя контролировать, это чувство идет под руку со страхом. Серые стены, капающая с потолка вода, медленно сводящая с ума, и детский тихий плач на фоне лязга железа. За тонкой ширмой – как сейчас – стояли силуэты в камзолах с алыми пятнами на рубашках… На инстинктивном уровне Одетта попыталась выстроить защиту, не до конца не осознавая, что может сделать хуже самой себе.

– Отчего же больше, чем следует? Я ведь твой консультант, детектив. Мне важно понимать, что ты видишь, чувствуешь и как мыслишь.

Слова эти звучали как насмешка. “Нам необходимо понять, как вы действовали, о чем вы думали и что вы видели”, – раздалось эхом воспоминание. Голос этот обращался даже не к ней, а родственнику, но резал своей строгостью детский разум, давая понять, что ничего хорошего он не сулит.

Одетта нахмурилась, словно от головной боли, и прикрыла глаза ладонью, чувствуя, как в груди нарастает давление. Делать вдохи с каждой секундой давалось все сложнее и сложнее, надышаться просто не получалось. Джефферон, сам того не понимая, ударил в самое больное место.

И пока он наблюдал за каждым ее следующим жестом, она медленно понимала, к чему все идет. Снова… Снова это отвратительное чувство, преследующее ее с детства. Липкая настороженность бьет ключом по телу, заставляя кончики пальцев подрагивать.

– Эванс…

Одетта подняла голову и вернула взгляд туда, где находился Джефферсон. В полумраке, едва подсвеченном косыми полосами света от небольших бра, она замечает тени. За беспечно сидящим на диване Джефферсоном, где не должно быть ничего, кроме пустующей комнаты, собралась толпа. Призраки.

Они не шевелились. Стояли неподвижно, словно восковые статуи, заполняя собой все пространство позади Эванса. Смотрящие куда-то вдаль своими пустыми, мертвыми глазами, они буквально отрезали девушку от заветного выхода. Не в силах свести бегающего панического взгляда от сущностей, Одетта поняла: многих она узнает. Сгоревшая заживо девушка из докладов, которые принесли ей из спецотдела, сейчас стояла впереди. Ее кожа обуглена, почернела, а волосы сгорели, образовав черную кашу на черепе. Из другого, который стоял поодаль, торчали десятки гвоздей. Он был полностью обнажен. С тела на пол капала кровь из порезов и дыр. Даже гребанный Алан сейчас стоял среди них, словно заколдованный!

Призраки, умершие насильственной смертью, а также самоубийцы, чаще всего встречаются на ее пути. Реже – те, кто преследуют кого-то конкретного, тем самым невольно помогая раскрыть дело. Но чтобы за одним человеком собралось столько мертвых? До сегодняшнего дня это казалось чем-то немыслимым…

Одетта сглотнула, но от страха горло сдавило. Звон в ушах начал нарастать, превращаясь в низкий гул, от которого виски пульсировали болью. Она вскочила с места. Ноги словно приросли к полу, и даже для того, чтобы сделать шаг назад, было необходимо приложить усилия. Призраки не двигались, но их присутствие давило, как тяжелый воздух перед грозой.

Девушка готова была задохнуться от ужаса, ощущая, как пот стекал по спине. Нужно было уходить. Сейчас. Любой ценой. Даже если придется пробираться сквозь эту толпу мертвых, касаясь их холодных, изуродованных смертью тел. Одетта стиснула зубы, ее ногти впились в ладони с такой силой, что кожа побелела.

– Детектив? – слегка нахмурился Джефферсон, пытаясь привлечь ее внимание. Его спокойный, чуть высокомерный тон резанул, как нож.

– Я… Мне… Мне нужно идти, – произнесла она отстраненно.

Ее взгляд метнулся к двери в прихожую – единственному выходу, загороженному тенями. Она знала, что касаться призраков нельзя. Каждый раз, когда это происходило, ее дар напоминал о своей истинной сущности нестерпимой физической болью. Но сейчас на последствия было плевать.

Практически расталкивая призраков плечами, стиснув зубы от их мимолетных касаний, похожих на болотную трясину, затягивающую все глубже и глубже, Одетта выскочила из квартиры Джефферсона, едва не сбив дверь с петель. Ее ноги подкашивались, будто пол под ней проваливался. Уже в кабине лифта она рухнула на пол, прижавшись спиной к зеркалу. Дрожащей рукой дотянулась до кнопки первого этажа – пальцы едва слушались. Грудь вздымалась, дыхание рвалось короткими глотками, как будто она только что выбралась из-под воды. Зеркало отразило ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами, синими, как зимнее небо, но теперь мутными от ужаса.

Она задрала рукава рубашки, обнажая кожу. Красные пятна, похожие на ожоги, тянулись от запястий до плеч. Призраки не могли резать, царапать, но их касания были хуже: они жгли, словно кислота, проникая под кожу, оставляя следы, которые для чужих глаз казались простой аллергической реакцией. Одетта была уверена, что при долгом воздействии эта боль может убить.

Запустив пальцы в растрепанную прическу, она начала истерически смеяться. Сначала тихо, но со временем все громче и громче, пока наконец заикаясь не заговорила:

– Черт… это он… Это действительно он… – ее голос дрожал, срываясь на хрип. – Идиотка… Вот же идиотка! – ударила кулаком по полу, и боль от удара смешалась со жжением в предплечьях. – На секунду поверила, что это лишь домыслы, совпадения! Твою-то мать!

Она пулей выбежала из Ривер Хаус, нашла свою машину, завела мотор и умчалась домой, вдавив педаль газа. Все это время она думала об одном: что делать дальше? Даже если Эванс действительно заставлял убивать и доводил людей до самоубийства, доказать это было практически невозможно. Более того, даже законов нет для того, чтобы его посадить! Хотя теперь она убедилась, что социопат руководствовался не только обычной психологией.

А что, если весь этот разговор в квартире, был такой же ловушкой? Что если все это время он прощупывал почву и медленно, но верно склонял ее к суициду? До какого состояния хотел довести? Какой смерти он желал увидеть? И что до боли иронично, сегодня же он рассказывал, что оперировал прошлым Алана Элдриджа. Неужели точно такой же прием он решил провернуть и с ней?