Закон чужой воли

– Клара мне все уши ими прожужжала. Думал, с ума сойду. В последнее время ей ужасно нравятся работы Портмана Пейджета. Настолько, что каждый сюжет мне пересказывает.

Одетта поддержала настрой брата легким смешком, наконец убрав ручку с блокнотом в сторону и сложив ладони на столе.

– Можешь попробовать сводить ее в театр. Должно отпустить.

– Ага! Чтобы она требовала каждую неделю после моего ночного патруля сидеть по три часа среди сливок общества? Помилуй… Эту женщину опасно чем-то увлекать. Всегда это играет против меня.

– Ох, милый братец, ты сам выбрал любовь, – с легкой, дружеской издевкой продолжила Одетта. – Как она, кстати, поживает?

Ричард горделиво улыбнулся, приподнял голову и задумчиво начал потирать подбородок. Несложно было заметить, как на безымянном пальце засверкало новенькое обручальное кольцо.

– Даже не знаю… Тяжело ей… Да, определенно, тяжело, – насмехается парень, специально отдергнув палец с кольцом таким образом, чтобы оно было прекрасно видно сестре.

Искренняя улыбка не заставила себя долго ждать. Одетта действительно была рада за брата, и, сама задавалась вопросом, когда же он решится встать на колено перед возлюбленной. Однако, она не была бы его сестрой, если бы даже в такой момент не позволила себе пошутить.

– Надо же! Ты делал предложение или она? Кольцо-то не дешевое, неужто смог себе позволить?

Ричард, кажется, слегка оскорбленный подобным жестом, мгновенно отдернул ладонь и скрестил руки на груди.

– Могла бы и порадоваться, знаешь ли. Я на эти кольца целый год копил.

– Да расслабься, я правда за тебя очень рада, – практически сразу после этой фразы она потянулась к стакану кофе, сделала глоток ободряющего излюбленного напитка и взяла ручку, ведя диалог к логическому завершению. – Так ты пришел похвастаться?

– И да, и нет, – совершенно позабыл Ричард про обиду. Вновь на его лице промелькнула хитрая улыбка, словно он знал, что последующие слова ее заинтересуют. – Тут дело пришло на Ливингстон-стрит. Самоубийство.

– Ты же знаешь, что я редко занимаюсь самоубийствами, – параллельно начав делать записи, ответила она. Проблема висельников была в их моральном состоянии: думая, что закончат свои страдания и решат все проблемы петлей, они продолжают существовать в небытие навечно запертые в бесконечном потоке эмоциональных терзаний. А от того любая попытка выйти с ними на контакт заканчивалась плачевно.

Неожиданно голос Ричарда стал более серьезным и напряженным, словно от самого упоминания этого события у него по коже бежали мурашки:

– Там мужчина голову во фритюрницу засунул.

Ровно в этот момент по комнате прекратился звук шарканья ручки. Одетта несколько секунд пыталась понять, не послышалось ли ей все это, а потому, чуть нахмурив брови, подняла глаза обратно на брата. В этом взгляде уже читался вопрос, точно ли он не ошибся, сопоставив слова “самоубийство” с произнесенным.

– Сам? Во фритюрницу?

– И до смерти себя зажарил.

– Какого черта ты мне говоришь об этом только сейчас?

– Я взвесил оба события, и понял, что на фоне самоубийства моя помолвка тебя уже не так впечатлит.

Одетта провела ладонью по лицу, из последних сил сдерживая себя, чтобы не наругаться на брата. Одна из его проблем заключалась в том, что он не разделял рабочие отношения и личные, и часто эта черта крайне раздражала его сестру.

Детектив шустро встала, схватила пальто и уже собралась уходить. Однако, недолго подумав, все же запихнула в папку бумаги по “Мидтауну” и зажала под мышкой, на что обратил внимание Ричард, вопросительно вскинув бровь.

– А это зачем? – поинтересовался он.

– После этого дела хочу еще кое-куда заехать и кое-что проверить, – она обернулась на брата полубоком, протянув к нему руку. – Ключи от машины, будь добр.

Глава 2. Джефферсон

Морозные дни Нью-Йорка перекрывали своим зноем все ароматы – тупили рецепторы, щипали нос и заставляли делать короткие, частые вдохи. На улице не пахло ничем, кроме выхлопных газов да разогретого железа – тяжелого, едкого, нагарного. Даже сладкий запах выпечки из пекарен, казалось, сдавался на милость холоду, исчезая на полпути между дверью и улицей. В такие дни было проще спрятаться в теплом помещении, чем пытаться ухватить хоть каплю уюта с собой – чашку чая или теплую свежую булку. Носки на два слоя перестали помогать. Холод брал не скоростью, а измором, но стоило подойти ближе к забегаловке на Ливингстон-стрит, и все менялось. Здесь было жарко. Слишком жарко.

Одетта вышла из машины, захлопнула дверь и на мгновение задержалась, чтобы осмотреться. Перед ней находилась невзрачная закусочная, втиснувшаяся между двумя магазинами с вывесками, облезшими от времени. Неоновая надпись "Булочки Пенни" мигала, как будто хотела закрыть глаза на все произошедшее внутри.

Желтая лента полиции хлопала на ветру, цепляясь за боковое зеркало машины патрульного. Один из офицеров стоял, сгорбившись у стены, делая все возможное, чтобы его не вырвало от увиденного зрелища. Второй – нервно курил, стряхивая пепел прямо на мокрый асфальт и пытался объяснить что-то незнакомому мужчине, активно мотая головой:

– Я же сказал: журналистам сюда нельзя, – явно повторив эту фразу не первый раз, отмахнулся офицер.

– Ну пожалуйста! Я веду очень важное расследование, – взмолился журналист, складывая ладони в молебном жесте, а после потянулся к нагрудному карману пальто, доставая вырезку газетной статьи. – Вот, посмотрите. Мое имя Джордж…

– Да плевать я хотел, – прервал того офицер, переведя взгляд на подошедшего детектива.

Кэллер мельком оглянула мужчин, шустро достала из кармана пальто полицейский значок и показала его коллегам, которые лишь кивнули и отошли в сторону, словно пытаясь избежать места происшествия и уйти от него как можно дальше, пока не понадобится их помощь.

Воздух внутри был густой, жаркий и липкий, как будто на него накинули промасленное одеяло. Забегаловка оказалась такой же, как их десятки по всему Бруклину: тускло-желтый свет ламп под потолком, кафель на стенах в коричнево-зеленую клетку, который когда-то, вероятно, казался уютным. Сейчас – просто грязным. Плитка на полу была затерта до серости, а под столами валялись смятые салфетки, коробки от картошки и чьи-то недопитые стаканчики. Мусорный бак в углу был переполнен, и жирные пятна тянулись от него к стойке.

Жар от кухни не давал дышать. Даже вытяжка, похоже, давно сдалась, ведь дымка висела в воздухе вязкой пеленой, насыщенной запахом старого масла и чего-то обугленного. Откуда-то сзади тянуло жареным луком и сырой картошкой. Все это давило, скручивало, обволакивало, будто само помещение хотело затянуть каждого внутрь, удержать и сварить.

Неудивительно, что всех посетителей сразу же вывели из главного зала, подальше от смрада происшествия. Кэллер постаралась пройтись взглядом по пустому помещению, чтобы найти хоть кого-то. Уж чего ей точно не хотелось, так это оставаться наедине с трупом, лежащим по ту сторону маятниковой двери. Это и стало причиной ее ускоренного шага в направлении другого помещения с надписью “только для персонала”. За ней слышались незнакомые голоса и шум, видимо, нервничающих свидетелей и раздраженного полицейского. Девушка без особого труда толкнула створку и прошла внутрь.

В помещении для работников было шумно. Узкое подсобное пространство, заставленное стеллажами с коробками, мешками с мукой и банками из-под кетчупа, сейчас превратилось в импровизированный зал ожидания. Три человека – сотрудники кафе – жались в углу, глядя в пол или на свои дрожащие руки. Один из них плакал, а остальные выглядели так, словно вот-вот начнут. Рядом с ними стояли несколько посетителей кафетерии, нервно перекидывая вес с одной ноги на другую. Не сказать, что их моральное состояние было хоть чем-то лучше.

Посреди всего этого, чуть сбоку от хлипкого столика, сидел детектив – светловолосый мужчина в форме без кителя, с рубашкой, заправленной наспех. Майлз Леммен из соседствующего с 76-м участка. Он держал в руках блокнот и перебирал записи ручкой с обгрызенным колпачком.

– Они в порядке? – спросила Одетта шепотом и подошла ближе.

Мужчина поднял глаза. Его взгляд прояснился, когда он узнал коллегу.

– Детектив Кэллер. Да, насколько это вообще возможно после подобного, – он устало вздохнул, поддерживая тихий тон. – Один из поваров нашел тело. Сидел здесь минут десять после случившегося, прежде чем что-то сказать. Второй – его помощник – чуть не упал в обморок. А вот тот… – он кивнул на темноволосого человека, на плече которого мотался из стороны в сторону черный пиджак. Несколько верхних пуговиц его белоснежной рубашки были расстегнуты, что, вероятно, обуславливалось жарой в помещении. – Не из персонала. Говорит, был клиентом. Уверяет, что все видел.

Одетта оглянулась на неизвестного ей мужчину через плечо. Тот сидел спокойно, откинувшись на стену. Взгляд был направлен в окно, но на лице не было ни страха, ни паники. Только наблюдательность. Одетта почти хотела развернуться в главный зал, но задержалась на мимолетную секунду. За спиной она почувствовала взгляд – спокойный, прямой, точно отмеренный, отражающийся в линзах его очков. Дабы не подвергать вниманию их диалог, она предложила Леммену выйти, на что он неохотно, но согласился.

– Он говорил что-то внятное? – спросила она, как только убедилась, что за ними больше никто не наблюдает.

– Говорил, – детектив кивнул, перелистнув страницу. – И даже слишком складно. По словам, он вошел, увидел, что повар суетится, услышал крики, и тут же понял, что "что-то не так". Пошел за стойку, заглянул – и все.

– Эмоции были?

– Вот с этим – не уверен. Холодный тип. Чисто рассказывает, четко. Без лишнего. Даже поблагодарил за ручку, когда я дал ему заполнить анкету. Честно? Он напрягает меня не меньше трупа. Хотя, кто знает, вдруг это такая защитная реакция. Но вроде все по делу. Хотите с ним поговорить, детектив?

Одетта кивнула после недолгой задумчивой паузы.

– Через пару минут. Пусть еще посидит. Я сперва осмотрюсь, – сказала она, поправляя ворот пальто. – Я ведь правильно все поняла?

– Что именно вы имеете в виду?

– Это было самоубийство? Не часто люди предпочитают заканчивать жизнь настолько мучительным способом.

Мужчина горько усмехнулся. В действительности он не знал, как ответить на этот вопрос, ведь в его картине мира ни один сознательный гражданин не будет терпеть такую боль перед тем, как покинуть этот мир.

– Все указывает на это, – произнес он монотонно и крайне неуверенно, но подчиняясь законам логики.

В момент, когда дверь за спиной качнулась и пропустила полицейских на кухню, детектив Кэллер поняла: все, что она чувствовала до сих пор – весь этот запах масла и гари в зале – было ничем по сравнению с вонью внутри. Она была плотной, вязкой, резкой и не привносила ни намека на то, что пару часов назад здесь готовились пончики с сахарной пудрой. Пахло пережаренным маслом, подпаленной тканью и чем-то еще, не поддающемуся адекватному определению. Походило на сгоревшее мясо, но разум отказывался принимать, кому оно принадлежало.

Одетта рефлекторно прикрыла рукавом пальто нос, но смрад проникал через одежду. Не спасало ничего. В попытках избавиться от него или хотя бы прийти в себя, начала дышать через рот, однако запах жженых волос оседал на небе и каждое последующее сглатывание вызывало лишь рвотный рефлекс. Кастрюля фритюрницы уже была выключена, но масло медленно булькало, будто продолжало кипеть. В нем плавали хлопья чего-то черного – ткани, волос? – и тянулись к краям, цепляясь за металл решетки. Невольно она обращает внимание на стоящего рядом Майлза, заранее поднесшего к лицу платок, пропитанный то ли спиртом, то ли дезодорантом. В любом случае, это слабо ему помогало.

Само тело лежало лицом, а точнее тем, что от него осталось, вверх. Увидеть в нем какие-либо опознаваемые черты можно было бы только при очень богатом воображении. Сейчас перед Одеттой находилось нечто, напоминающее испорченный продукт. Кожа на лице – если ее еще можно было так называть – вздулась от ожогов, местами разошлась, обнажив розово-серый подслой, будто человек был запечен изнутри. Из-за практически расплавившейся кожи, нижнюю челюсть толком ничего не держало, и малейшее движение могло заставить ее отвалиться. Шея обуглилась почти до черного цвета – на сгибе виднелись волдыри, которые лопнули и слиплись. Руки были поджаты к телу, локти немного торчали, как у человека, который поначалу пытался сопротивляться боли, но сдался.

На полу под головой разошлось пятно масла. Оно текло медленно, цепляясь за плитку, оставляя на ней клейкую, блестящую дорожку. На первый взгляд – просто кухонная грязь, но стоило взглянуть на нее поближе, и становилось ясно: масло смешалось с чем-то еще. Густое, красновато-коричневое нечто подбиралось к плечам трупа, впитываясь в ткань пиджака, делая его намного темнее.

– От высокой температуры его глаза буквально вытекли, – Майлз указал в сторону головы покойного свободной рукой. Ткань вокруг век сморщилась, будто воск под открытым огнем. От глазных яблок не осталось практически ничего, только розоватые впадины, запекшиеся и покрытые пузырями с тягучими следами высохшей жидкости, стекшей по скулам. – Я успел позвонить знакомой-судмедэксперту. Она сказала, что чтобы умереть или хотя бы отключиться нужно было пробыть в масле не менее десяти секунд. Она крайне сомневается, что это могло быть самоубийство. Как правило, даже если человек невменяем, рефлексы и инстинкт самосохранения не дадут себя зажарить.

– Не предполагали, что он не чувствовал боли?

– Исключено. Во время погружения он заорал, чем и привлек внимание, – последовал вопросительный взгляд девушки, которая так и желала понять, как он в целом оказался на кухне один. – Будний день. Утренняя смена. До одиннадцати часов наплыва клиентов нет, а потому руководство обычно ставило одного работника на кухню, а другого – на кассу. В момент, когда все произошло, повар отошел в уборную.

– А третий?

– Он пришел, когда уже ехала полиция. Жаль, что ему никто не сказал не заходить на кухню.

– Токсикологов привлекли? Есть вероятность, что он был под веществами, учитывая… специфику… – она постаралась смягчить свои мысли, – происшествия.

– Уже едут. Вся надежда на них.

– Что вы имеете в виду?

Не тратя времени, он шагнул вглубь кухни, бегло скользя взглядом по помещению. Его движения были отточены, как у того, кто привык видеть хаос и быстро отличать в нем важное от второстепенного.

– Все на своих местах, – бросил он, подходя к плите с обратной стороны. – Посуда чистая, ничего не разбито. Нет ни одного следа борьбы. Стол не сдвинут, кастрюли висят, как должно. Да и с учетом следов на полу – никто его сюда не тащил, – он присел рядом с одним из стеллажей, приподнял край коробки с приправами, заглянул под нее, провел облаченным в перчатку пальцем по полу. Выпрямился, щелкнув ручкой. – Никаких признаков насилия: ни волокна, ни крови, ни следов обуви, кроме самого погибшего. Все слишком тихо произошло. Даже странно. Если бы он не закричал, скорее всего, его бы до последнего даже не заметили. – Майлз остановился у тела, бросил на него взгляд сверху вниз. – Это действительно самоубийство? – спросил он, уже сам начав сомневаться в своих словах. – Или кто-то очень хотел, чтобы оно выглядело таковым?

– В этом наша работа – разобраться с происшествием и найти виновного. Уже успели установить личность? Может, кто-то видел, что он приехал на машине?

Однако ответ прозвучал у них за спиной:

– Он пришел пешком.

Голос этот оказался для Одетты совершенно новым, незнакомым, в отличии от Майлза, который только двадцать минут назад допрашивал этого человека в качестве свидетеля. Среди сотен других он выделялся явным британским акцентом и некоторой надменностью, с которой было произнесено каждое слово. Он был спокойный, без надрыва или агрессии, словно сказанное было лишь логическим дополнением к разговору, а не встреванием в него. Так или иначе, мужчина получил желаемую реакцию, и полицейские практически одновременно повернулись, смещая фокус внимания с трупа на свидетеля.

Он стоял чуть наклонив голову, касаясь пальцами скул, как будто внимательно слушал собеседников, но в его взгляде не было никакой доброжелательности. Это был взгляд человека, который уже все понял и просто дожидался, когда детективы дадут повод указать на их ошибку. Один серый глаз скрывался под непослушной прядью густых, прямых волос, другой же – пронзал, как тонкая игла: холодный, блестящий, будто сделанный из стекла и глумления. Лицо его было аристократически узким, с подчеркнутыми точеными скулами и высоким лбом. Бледная кожа придавала ему почти болезненный лоск ученого, вечно запертого среди книг и теней. Брови его имели изогнутую форму, отчего лик выражал насмешку и угрозу по отношению к собеседникам. Губы чуть приподняты в неразгаданной усмешке, одновременно ленивой и опасной, как у человека, который знает, что умнее окружающих, и наслаждается этим фактом. Очки в прямоугольной тонкой оправе сидели низко на переносице, создавая иллюзию рассеянности, но стоило тебе заговорить, как ты понимал: ни один твой жест не ускользнул от его внимания. Он не просто наблюдал. Он взвешивал, сравнивал, оценивал. И если бы его голос вновь прозвучал, он был бы ровным, спокойным, можно даже сказать безэмоциональным.

– Вам лучше вернуться к остальным свидетелям, – настоятельно попросил Леммен.

Одетта спросила следом:

– Вы лично это видели, мистер…

– Эванс, – отчеканил незнакомец. – Джефферсон Эванс. И нет, лично не видел. Понял по брызгам масла, – он достал руку из кармана и коротко указал в сторону стены за фритюрницей. – Оно взлетело в момент контакта с водой. На плитке – следы и капли. Он пришел с улицы, под снегопадом. То, что растаяло на его голове, и стало причиной.

Он говорил сдержанно, спокойно, будто читал вслух заметки из научного журнала.

– И все же вы не сотрудник полиции, – подхватил Леммен, сделав шаг вперед и преградив свидетелю путь. – Я попрошу вас…

– Сделаем так, – перебила его Одетта, резко, но без нажима. – Леммен, пройдитесь еще раз по свидетелям. Убедитесь, что все на месте и никто не ушел в истерике, – затем, не отводя взгляда от Эванса, она добавила: – А вы пойдете с ним. До тех пор, пока я не позову.

Когда за Джефферсоном и Майлзом закрылась дверь, кухня словно выдохнула. Все, что шумело, бурлило, ушло вместе с ними. Осталась только уставшая, глухо гудящая вытяжка, которая как будто выдавливала из себя последние запасы сил. Отвратительный запах все еще оставался, но отныне не мешал сосредоточиться, будто это было делом привычки.

Кэллер опустила взгляд на неподвижное тело. Нервно и недовольно прикусила губу, предвкушая последующие события. Ей крайне не хотелось делать подобное, но отсутствие логических связей буквально вынуждало пойти против своей воли. Что двигало этим человеком? В каком он психическом состоянии? Желание любого детектива – понять жертву, и эта возможность у нее была.

– Черт… Ладно.

Машинально она отступила и оперлась плечом на один из стеллажей. Пальцы, облаченные в перчатки, мгновенно сжались в кулаки. В груди начало скапливаться тяжелое, знакомое ощущение. Негативные эмоции – определенные негативные эмоции – позволяли “настроиться” на нужную волну и были единственным способом увидеть тех, кого смерть забрала под свое крыло.

В разуме проносились отрывки прошлого, резкие, мелькающие кадры тяжелых времен. Закрытых под семью замками, но настолько болезненных и ярких, что по коже бежали мурашки. Мимо глаз проносились оружия, люди в военной форме, трупы, кровь, отчаяние и безысходность. Это были те годы, заставившие бежать ее от своего прошлого, определившие настоящее и не позволяющие строить будущее.

Погружаться в эти дни было равноценно пытке. Достаточно простого напоминания о том, насколько сложно жилось тогда. Она понятия не имела, почему именно эти воспоминания позволяют ей видеть мертвецов, но это лишь с большим рвением заставляло ее бежать от ненавистного прошлого. Оставалось лишь предполагать, что все дело в испытываемых эмоциях.

Одетта медленно открыла веки, проморгалась и вновь привыкла к освещению. Абсолютно та же комната, с тем же телом, с тем же зловонным маслом. Единственное, что в ней поменялось, это нависающий над трупом силуэт. Покойник опирался на столешницу, водил ладонями по своему лицу, не понимая, что с ним происходит и где он оказался. Периодически слышались хриплые стоны боли, отчаяния, вечной пытки. Ему повезло, что он не видит свое тело, а ей повезло, что он не видит ее.

Детектив склонила голову, с интересом и отвращением осматривая шатающегося вперед-назад призрака. С его лица текло масло. Он царапал лицо, сковыривал волдыри, обрамляя ладони прозрачной жидкостью. Кряхтение его напоминало зов помощи, мольбу, но распознать что-либо внятное было невероятно тяжело. Он застыл в том облике, в котором умер, вплоть до мельчайших деталей одежды. Его образ был настолько реалистичен, что нормальному человеку уже не хотелось приближаться и помогать ему.

Детектив старалась не дышать слишком громко, дабы не привлечь его внимание. За годы изучения собственных сил она с легкостью могла отличить безумие покойника от тягостного отчаяния. В конце концов, попадая по ту сторону реальности, никто не понимает, что с ним происходит. Однако, этот человек не был похож на обычного самоубийцу, которых она часто видела. Не было успокоения от мыслей, что он все сделал правильно, не было принятия своего положения. Наоборот, он был нервным, встревоженным. Он метался из стороны в сторону и пытался понять, что сделал не так, а также, что мог сделать. В отличии от других, этот человек был погружен в психоз. Однако от наркоманов, психически нездоровых людей или алкоголиков его выделяло отсутствие физической реакции на боль. Испытывая агонию, тело всегда старается сопротивляться, подвергается судорогам. Это сохраняется и после смерти. Здесь же – ничего подобного не было. Он метался, но это было похоже на поиски чего-то, понятного одной только жертве, а не попытку избавиться от боли.

Ясным для детектива стало одно – это не было убийством, как и не было самоубийством в классическом понимании.

Покинув кухню, Одетта сразу же потянулась к нагрудному карману рубашки, чтобы достать сигарету, но остановила себя и попыталась собрать волю в кулак. Хотелось как можно скорее расслабить натянутые струны нервов, дабы более не встречаться с мертвецами на каждом углу. Несколько долгих, тяжелых вдохов и выдохов сопровождались облегчением, что в ближайшее время возвращаться туда не придется. Она потерла шею, постаралась вернуть лицу строгость. Финальным штрихом стало мимолетное поправление пучка на голове. Чем дальше она отдалялась от трупа – тем легче было прийти в себя.

– Эванс? За мной.

Джефферсон шустро оглядел всех присутствующих в комнате ожидания, снял со стула, на котором сидел, пальто и двинулся следом за Одеттой, напоследок сказав:

– Благодарю за приятную компанию, господа, – он заострил внимание на Майлзе, будто из всех он был наименее приятным собеседником. – Буду рад увидеться снова.

Прежде, чем в его сторону полетели ласковые слова и возмущенная реакция, он с хлопком закрыл дверь в комнату персонала.

Казалось, поведение господина Эванса детектива беспокоило меньше всего. Она часто видела напыщенных, наглых и самоуверенных личностей, а потому легче было просто не реагировать на эти высказывания и не давать повода продолжать нахальный поток мыслей. Конечно, ее заинтересовало спокойствие, с которым звучала каждая его фраза, но у всех есть свои тараканы в голове, так что делать выводы она не спешила. Вместо каких-либо упреков, она все думала, как уйти от этого места куда подальше от призрака, пока мысли о прошлом не утихнут. От размышлений ее отвлек идущий следом свидетель, и, как только она открыла рот, тот поспешил ее перебить:

– У меня есть прекрасное предложение, детектив, – Джефферсон театрально хлопнул в ладоши. Взамен получил довольно угрюмый и непонимающий взгляд Одетты. – Те трое обещали написать на меня жалобу за провокации и оскорбительное общение как только придут в себя, а я не желаю торчать в холодном полицейском офисе до полуночи. Поэтому предлагаю вот что: я расскажу вам все, что вы хотели бы услышать, а вы – подвезете меня до дома.

Заявление было явно неожиданным и требовало какого-никакого подхода. С одной стороны, ей действительно не хотелось здесь более оставаться, да и делать более было нечего. В конце концов, без заключения криминалистов дело будет трудно куда-то двинуть. С другой, было крайне неудобно от того, что вся грязная работа в этом деле легла на плечи Леммена. Впрочем, отдельное “спасибо” Ричарду, который доложил о происшествии спустя полчаса после получения вызова.

– Вы бы и так все рассказали, – отрезала Одетта, косо оглянув Джефферсона, следом за чем угрюмо выдохнула. – Вам повезло, что я и так собиралась уходить.