Головоломка

Дар ее, к слову, с годами стал прожорливый и требовалось довольно много разной жидкости, чтобы телевизор включили, и все чаще она прижимала кисть к боку, размышляя о том, печень это или что-то еще. Впрочем, для «зонтиков» пить было не надо, тут ноги просто становились ватными, на лбу выступала испарина – играючи, движением пальцев уберечь проходящего мимо человека от беды уже не получалось.

Тогда же примерно Нина выяснила, что умеет она отправлять не только «зонтики». Выяснилось странно, в очереди на кассу магазина, где громко кричал из-за неторопливости кассирши стоявший перед ней человек. Руки кассирши тряслись, глаза смотрели куда-то мимо скандалиста, а нижняя губа дрожала, а мужик этот, опрятный и грузный, не переставал визжать неестественно высоким голосом. И Нине показалось, что она могла бы, наверное – нет, совершенно точно могла! – сделать так, чтобы он замолчал. И молчал бы долго. Ощущение сопровождалось дурнотой и острым желанием сделать это, заткнуть урода, заставить его пропасть, чтобы скорчился и согнулся прямо здесь, на грязном полу, у кассы. Еле-еле она успела одернуть себя, потому что вместе с вязким и таким сладким желанием сделать этому незнакомому человеку больно пришла твердая уверенность в том, что ей за это не включат ее телевизор. Возможно, больше никогда. Так и ушла, забыв даже пробить скудные кефир и буханку ржаного.

С новой семьей по соседству, меж тем, ее жизнь видоизменялась. Как-то само собой стало привычным смотреть за маленькой рыжей девочкой, пока мать работала – если у самой Нины не образовалось на это время какого-нибудь временного заработка. Матери – большеглазой Наташе – было, в общем, плевать на слухи о странноватых способностях Нины – когда речь шла о дополнительной смене на заводе она больше думала о том, куда пристроить подвернувшиеся деньги и улучшить, пусть немного, их простой быт.

И снова случилось открытие – с ребенком абсолютно все каналы, по которым к Нине приходила информация об окружавших ее людях, молчали. Точнее, дар ее работал как надо, но она не испытывала этого мучительного неудобства от разницы между внешним видом человека, его словами и тем, что его наполняло (в прямом и переносном смысле). Девочка Соня не могла – и еще долго, как большинство людей не сможет – говорить неправду. Оттого Нина с удовольствием наблюдала за ее нехитрыми играми, кормила теми продуктами, кто оставляла Наташа и с некоторой печалью отпускала вечером в свою комнату, когда родители приходили домой, не укалываясь постоянно о те ощущения, которые сопровождали ее все жизнь и недоступны были другим людям.

Так было до майской субботы, когда Нина выпила крепко, не планируя оставаться с ребенком, и не планируя идти ни на местный рынок, где иногда стояла за знакомых продавцов. Она давно уже не «лазала», боясь боли, усталости и отвратительных открытий, которые ждали ее в темной комнате с телевизором, а тут – то ли близость соседа-мужа сыграла роль, то ли количество портвейна. Переход во тьму, обычно плавный, в этот раз больше походил на толчок, и торопливо включился экран – на, смотри. Ее начало трясти, и она захотела вырваться из этой комнаты прямо сейчас, чтобы не видеть то, что сделает с большеглазой Натальей ее внешне спокойный муж-наркоман, на глазах у отключившейся от реальности, как это у детей бывает, Сони, а случится это буквально через день-два, оно и раньше случалось, но под одеждой синяков не видно, а по лицу он не бьет, и тут у него будет ломка, он не рассчитает силу ударов, а потом еще будет нож и кровь, кровь везде, на кровати, на полу, на рыжеватых обоях в полоску.

Кровь лилась и из носа сидевшей за столом своей комнаты Нины, пропитывая ее байковый халат, а потом она закатила глаза и упала на дощатый пол, и лежала в обмороке долго, потому что к ней уже давно никто, кроме Натальи, не заходил.

Очнувшись, она ощутила привычную пульсирующую боль в голове и тупую – в печени, та давно уже ощущалась как инородное тело в боку. Да локоть саднило, на который пришлось падение. Решила умыться и выпрямилась, постанывая. Сперва надо было прийти в себя, а потом уже думать, что делать с увиденным. Дурнота понемногу отходила, а боль – нет. Нина прошаркала к двери, навалилась на нее, открывая – и столкнулась в коридоре с ним. Он выходил как раз с кастрюлей на общую кухню и автоматически, не глядя на нее, поздоровался. Картинка несущегося по рельсам трамвая, остановить который может только она, снова вернулсь, и тут же из носа закапало, а пол и потолок стали почему-то уходить куда-то в сторону. Она, не в силах совладать с собственным рассудком, рисовавшим перед ней то летящую под откос лязгающую металлическую громадину, то паука, стоявшего у двери соседней комнаты почему-то с кастрюлей, почувствовала вдруг примесь того, магазинного ощущения.

Нина поняла, что если щелкнет пальцами, то до кухни он не дойдет. И все прекратится, а видение будет стерто и забыто. Но тут же она поняла, что и телевидение ее тоже перестанет работать в ту же секунду, и никогда больше не покажет ни одной картинки, более того – кто-то очень строгий и безмолвный, словно стоявший за ее спиной, даже не пустит ее в ту оглушающую темноту.

Он дежурно осведомился все ли у нее хорошо, увидев, конечно же, пятна крови, потное лицо и безумный взгляд, но, не услышав вразумительного ответа, отвернулся медленно и пошел своей дорогой. Нина дергала пальцами и пыталась было поднять руку, и сделать что могла, но каждый раз рука опускалась, а изо рта вырывался едва слышный беспомощный шепот.

Уже когда она возвращалась медленным шагом из кубовой, где среди бело-грязных умывальников яростно терла лицо, руки и халат, который вряд ли удастся спасти, ей пришло в голову: «а вдруг обойдется». Соваться было нельзя – не так как ей хотелось. А на попытки убедить Наталью разговорами можно было не надеяться. От паука редко кто уходит. Щелчок же пальцами сулил какие-то кары, сути которых Нина не очень понимала, но что-то там еще будет кроме потери дара, точно отнимут что-то. Хотя она не могла взять в толк, чего у нее еще было ценного.

Вернувшись в комнату, она взяла бутылку и налила себе еще.

II.

Владислав Емельянович Иртеньев, главврач психиатрического диспансера, обладая громоздким и неудобным именем, всю жизнь старался стать удобным для окружавших его людей во всем остальном. Будучи психиатром, выглядел он комично и по-киношному – роста маленького, с вьющимися светлыми волосками по краям великой лысины, большим лбом, и воинственной щеткой усиков под круглым носом, на которым держались толстые бифокальные линзы. Сын Артем, в возрасте семи лет сказал, что отец сильно похож на профессора Фортрана – персонажа детской книжки про компьютеры.

Сам Иртеньев в свои семь лет, после первого удара по означенному круглому носу за тот самый малый рост, довольно ясно понял как надо жить – надо приспосабливаться. Он слушал и смотрел, вникал и запоминал. Не было вокруг людей, о проблемах которых он не знал. Пришлось, конечно, со временем, пригасить огонек эмпатии, который в нем разгорался, когда ему – отличному слушателю – вываливали свои беды новые знакомцы, но привычка сопереживать вполсилы не ушла. А способность убеждать и располагать к себе людей – окрепла.

Он помнил поименно всех пациентов своего заведения, знал о семейных проблемах каждого сотрудника, и начинал каждое утро с непременного обхода тех, кто требовал особого внимания.

Сегодняшний день ничем не отличался от других – насыпав в кружку растворимого кофе и пустив туда пару ложек сахара, Владислав Емельянович внимательно слушал доклад старшей медсестры, сидя в холодном (отопление еще не дали) кабинете, кивал, щурился и глядел за окно, привыкая к ежегодной октябрьской тоске по солнцу.

Старшая медсестра жаловалась на сына – бездельника и, кажется, начинающего бандита, а Владислав Емельянович не мог ей сказать, конечно, что ни один из вариантов жизненного пути для мальчика не представлялся для него оптимальным сейчас, в конце девяностых, но и без успокаивающего финала отпустить ее он не мог.

– Образуется, Людмила Санна, образуется, – тут главное было широко улыбнуться, покивать зачем-то и отодвинуть кружку, что означало – рабочий день начинается.

Людмила Александровна, впрочем, не уходила.

– Владислав Емельянович… Сегодня ведь двадцатое? – нерешительно начала она.

Врач поднял бровь:

– Так?

– Так ведь вроде… Любимица ваша. Сегодня на выписку, я правильно же помню?

Она помнила правильно, Владислав Емельянович замер, потрясенный тем, что совершенно забыл об этом событии на короткое время. Любимица – так Людмила Санна называла Трифонову, давнишнюю его пациентку, которая сегодня – надо же – выписывалась.

Он махнул рукой:

– После обеда. После обеда я с ней побеседую и соберем.

Рука полезла в карман халата – весь персонал знал, что Иртеньев курил в окно кабинета когда думал, что никто не видит, вот и сейчас медсестра, чтобы не создавать неудобств добрейшему начальнику, закивала и двинулась спиной к двери. Обронила, правда, напоследок:

– А она готовая ли? Вроде как была, так и осталась…

– Готовая, – пробормотал Владислав, цепляя сигарету в мягкой пачке наощупь, – как была, так и осталась.

Он открыл окно, закурил, дождавшись щелчка замка, сделал глубокую затяжку, выдохнул. Не выпуская сигарету изо рта, прошел к стеллажу с картами, открыл карту Трифоновой и пролистал до посещений. Ни одного, за девять лет. Потом перевел взгляд на фотографию, что стояла у него на столе – кодаковская пленка, глаза у всех красные от вспышки, дата – примерно тогда же, девять лет назад. Совсем еще маленький Артем, жена с другим цветом волос, и он сам – лысина уже просматривается, но пока еще стыдливо прикрыта волосяными дорожками.