Головоломка

Дмитрий Воеводин

То, что важно

Чужое

В среду после шестого урока долговязый одиннадцатиклассник Макс Шевелев шел в кабинет классной руководительницы и делал неопределенное движение головой, мол, он уходил и на факультатив не остается. Она каждый раз смешно вскакивала, всплескивала руками и говорила:

– Конечно, конечно!

Глядя ему вслед, она добавляла про себя «бедный мальчик». Он чувствовал этот взгляд сутулой спиной и кривился. Уже восемь месяцев он ходил к психотерапевту Маше – хорошей, но, как ему казалось, глуповатой женщине. Растерянность первых визитов быстро сменилась скукой– Маша была как вата, в которую можно было упасть на часок. И больше она, в общем, ни для чего не годилась. В конце сессии он отдавал ей сложенные вдвое купюры и говорил «спасибо».

Сегодня было особенно нудно. Он не успел придумать, что соврать ей на сессии, поэтому надолго замолкал, изображая внутреннюю борьбу. Она в такие моменты смотрела на него чуть отстраненно, с легким сожалением и самолюбованием. С сожалением – потому что понимала в глубине души, что помочь ему не сможет. С самолюбованием – потому что Макс умело врал ей, демонстрируя, что ему становится легче.

– Почему ты называешь ее «идеальный ребенок»? Это сарказм?

– Нет, что вы. Мама ее так называла, потому что она никогда не капризничала.

– Раздражало?

– Нет, даже радовало. А вот занудство иногда раздражало. Например, она не могла взять чужое. Никогда. Чужое брать нехорошо – это ей бабушка вдолбила. Даже забытую игрушку в песочнице. Даже лишний кусок торта. Ей становилось очень стыдно. Однажды дошло до истерики, когда она обнаружила у себя случайно принесенную домой игрушечную лопатку. Кто-то обронил в песочнице, а она забрала вместе со своим барахлом. Она и не завидовала никогда. Даже когда видела на другой девочке в детском саду красивое чужое платье.

Выйдя от Маши, Макс закурил. До сессии было нельзя – Маша учует и доложит родителям. Маша и родители остро реагировали на любые его действия. Особенно родители – ему с ними было тяжелее, чем им с ним.

Вокруг нестерпимо жарило ранней осенью, подошвы кроссовок утопали в сухой, только опавшей листве. Макс сузил глаза, затягиваясь. Послушал себя – сегодня нормально.

Помусолив сигарету, он решил, что сегодня хочет сходить к Баблюде.

+++

Да, тяжелее всего было с родителями. Они были хорошие. Бумеры, из заводных. И остались такими после. До инцидента они раз в полгода срывались в поездки, и Макс видел, что не всегда эти поездки были им по карману. Аришу тоже таскали, и идеальный ребенок не капризничала. Даже в походах по нижегородским лесам – там ее, например, едва не ударила гадюка. Отец был усатый, всегда за компьютером и при мнении, про политику, про всякое, а мать пыталась ввести в семье здоровое питание, но сама же срывалась на сидр и чипсы. И все четверо радостно хохотали, запуская руки в тощую упаковку этих чипсов. Сидр она, округляя страшно глаза, прижимала к груди. Мать была пацанкой в выцветшей джинсовке, а Ариша – настоящей девочкой, и эта полярность спаивала их намертво в цепкие объятия перед сном, после сказок, когда и планшет уже лежал на одеяле, и трехцветная кошка Зинаида Семеновна, умывшись, обхватывала лапами ножку пятилетней девочки. Без отчества в ее почтенном возрасте никак, смеялся отец. Зинаида Семеновна тоже терпела идеального ребенка и лежала без возмущений, когда в своих играх Ариша перематывала ее плотное туловище пеленкой.

После тех дней – ни у кого не получалось сказать «несчастный случай», «смерть», «похороны», и все пользовались местоимениями, жестами, взглядами и комками тишины в разговорах – оба они, и отец, и мать, словно договорились любить его еще сильнее. Отец часто предлагал гулять, мама – старательно готовила и скидывала ссылки на концерты. Как два бешено вращающихся раскаленных маховика, с которых облетела человеческая плоть. Мать, конечно, иногда дергало – то уголок рта, то взгляд соскальзывал в угол комнаты – и она замолкала. А отец стал больше времени проводить за компьютером. Однажды Макс увидел, как его подвозит к дому незнакомая женщина на красном миникупере. Молодая, какая-то вся на вид скрипучая, как кожа в этом же автомобиле – полная противоположность матери. Отец не жаловал личные авто и любил прогулки и велосипед. Макс долго анализировал увиденное и в конце концов решил ничего никому не говорить. Смутно он понял, что каждый забывается по-своему. И они продолжали его любить, неистово, маниакально, замазывая тщетно рваную дыру в памяти. Макс, впрочем, ни на секунду не забывал, что они помнят. А они – что он знает, что они помнят.

Баблюда жила через два квартала от школы, идти туда было от силы минут семь. Сначала залитый солнечным светом двор между тремя панельками, потом арка в сталинке, недлинный ряд магазинов и азиатских овощных палаток – и сразу ее дом, с символической, едва доходившей до колен изгородью вокруг чахлого палисадника.

Баблюда была бабушкой по отцу. Энергичная и сдержанная, не по-старорежимному эрудированная, колкая на язык, большая любительница кофе и сериалов. Год назад, после Ариши, она отплакалась, отряхнулась и встречала Макса как раньше, без причитаний и заискивающих взглядов, которые насквозь прожигали его дома. Макс с трудом понимал, кем Баблюда была раньше – кажется, служила на заводе в медпункте. Деда он не помнил – тот умер, когда Максу было три года. Но фотография, на которой они с бабушкой еще молодые и радостно улыбаются в камеру, всегда стояла на окне ее просторной кухни.

А еще раньше в этой квартире почти постоянно жила Ариша, которую бабушка регулярно забирала из детского сада. Она учила девочку вязать, и вместе они создали из разноцветной шерсти несколько кривоватых слонов, которые поселились на трюмо в прихожей.

Здесь каждый раз немного поднималось настроение – в сгнивших дворовых постройках и на заросшей мать-и-мачехой детской площадке Макс проторчал все свое детство. Сложенный из металлических прутьев шар, где они пацанами играли в «паука и муху», покосившаяся, с облетевшей краской ракета с отломанной горкой, трухлявый теннисный стол и несколько врытых в землю колес. Дальше был вход в подъезд с массивной дубовой дверью и уродливо врезанным квадратом домофона.

Баблюдин дом завораживал Макса с детства. Несуразная семиэтажка, не сталинка и не панелька, а какой-то индивидуальный проект для давно мертвой элиты, с высоченным потолками, гулким подъездом. Здание было выкрашено в грязно-розовый цвет снаружи и умиротворяюще-зеленый внутри.

Особенно Максу нравился лифт. Такого не было больше нигде. В просторной шахте между широких, закругленных лестничных маршей, двигалась старомодная решетчатая кабина, а сама шахта, прямо поверх убогой рабицы, была обтянута коробом с тысячами крошечных ромбиков толстого разноцветного стекла. На каждом таком ромбе кто-то очень старательный не поленился нарисовать грубоватыми, но точными мазками краски зверей, людей и существ, которые вроде бы и не существовали вовсе. Двух одинаковых персонажей в этой мозаике Макс не нашел ни разу.

Сама кабина была когда-то роскошной, с желтоватыми круглыми плафонами на потолке и металлической плашкой с истершимися кнопками и цифрами этажей. Цифры почему-то были римскими.

Плафоны уже давно не горели и рядом с ними местный ЖЭК вкрутил отдающую синевой длинную лампу дневного света. По странной логике старомодную консоль с кнопками убирать не стали, просто посадили рядом на саморезы новую, с кнопками из серого металла.

Макс задернул за собой тяжелую дверь и ткнул в кнопку пятого этажа. Вздохнув, лифт двинулся вверх, а мальчик нажал на старом нерабочем пульте несколько кнопок подряд – ему очень нравился звук, с которым они щелкали. IV, V, II, VII. Последовательность каждый раз была случайная. Предвкушая ароматы кофе и специй, которыми была пропитана кухня Баблюды, он закрыл глаза, а лифт завизжал старыми тросами.

визг тормозов удар металла о плоть три удара тела о что-то асфальт это асфальт почему кровь такая темная на асфальте не закрывай глаза тебе велели за ней следить куда ты смотрел куда почему закрыл глаза открой нельзя

Макс вышел из лифта и сразу надавил на кнопку звонка. Обычно на кухне у Баблюды работал небольшой телевизор – шел либо турецкий сериал (она со скорбью признавалась, что не может без этой дряни, как без эклеров, как без коньяка), либо документалка (их она смотрела внимательно, иногда хмыкая своим воспоминаниям, которые, очевидно, не стыковались с картинкой). Она не всегда слышала дверной звонок, приходилось нажимать несколько раз, выдавливая ритм, который бы диссонировал с бормотанием телевизора.

Прошла минута. Никто не шел.

Макс вздохнул и нашарил в кармане ключ.

Непонятно, была ли Баблюда дома. Обычно в квартире пахло едой, кофе, цветами (их она выращивала в палисаднике за домом). Еще тут всегда приятно пахло старой мебелью, но не сегодня – воздух был на удивление свеж, а откуда-то из глубины гигантской трешки тянуло сквозняком. Никакого кофе и цветов – только очень стойкий запах лекарств. На трюмо стояли разноцветные вязаные слоны. Разве их не забрали тогда?..

Сначала он увидел ноги. Они виднелись из прихожей, примерно от колен.

у нее были такие толстые ноги?

Макс прошел по коридору и увидел ее всю, почему-то в старом халате

никогда так не одевалась

…с вывернутой шеей и рукой, которая лежала вдоль плинтуса – почему-то очень грязного плинтуса, а над ним пятна, на обоях пятна, она была сильно в возрасте, но всегда тщательно убиралась в квартире, откуда эти пятна.

а кровь такая же темная ударилась при падении о газовую плиту металлический удар металлический

Он, кажется, издал какой-то звук, было слишком страшно подходить, смотреть, трогать, но что-то сделать было нужно.

Он побежал.

Макс понял, что плачет, уже на улице. Достал телефон, увидел на экране сообщение от отца

«Как там Баба Люда, ты уже дошел? Обещала пирожки»

Всхлипнул и набрал его.

+++

Они приехали довольно быстро, отец взял такси, мама – на своей. Макс сидел на дворовом теннисном столе, слезы уже высохли, но внутри медленно разворачивалась паника – тот, второй, с насмешливым холодным голосом, рациональный, отдалялся совсем, его заглушала, словно рев сирены, жгучая мысль о том, что

ты закрыл глаза и она тоже ушла

он теперь совсем один.

– Максюш, иди сюда, – мама прижала к себе, в горле снова булькнуло, он почувствовал, как слезы впитываются в ее джинсовку.

– Я схожу, – отец был совсем серый, но старался держаться.

Макс дернулся, освободился от объятий матери и, стараясь не всхлипывать, тихо сказал:

– Я с вами.

– Ну зачем…, – начала было мама, но все трое уже двигались в сторону подъезда. Отец, правда, попытался у самого входа что-то сказать, в том смысле чтобы Макс не ходил и не смотрел больше, но, кажется, у него сил на уговоры тоже не было, и они вызвали лифт.

Макс вдруг понял, что за эти полчаса и с прибытием родителей ничего не изменилось – она по-прежнему лежала там, на седьмом этаже, между плитой и стенкой, а шея так же заломлена, а рука у плинтуса. Однажды он увидел в этом доме таракана и сейчас он подумал, что хорошо бы, если бы он по ней не успел пробежать. Разозлился – ну что за идиотские мысли.

– Я ключи забыл, – беспомощно похлопал руками по карманам куртки отец и посмотрел на Макса.

– Я не закры…, – начал было Макс и осекся.

В квартире работал телевизор. Турецкий сериал, все как всегда, точно по расписанию.

Отец, не обратив внимания на странное окончание фразы, кивнул и дернул ручку.

Дверь была заперта.

закрыл глаза и все умерли

– Как она закрылась-то, – пробурчал отец и дернул сильнее.

Послышались шаги.

– Иду, Максик, иду, не ломись. Опять ключ забыл? – послышался надтреснутый голос и через несколько секунд Баблюда открыла дверь.

Они сидели за столом вчетвером и ели ее умопомрачительные пирожки. Пахло кофе, цветами, немного пылью и старой мебелью.

С вишней, которую она купила на рынке, с мясом, которое она купила в магазине в соседнем доме, – мозг лениво анализировал сигналы, не пытаясь осознать произошедшее. А еще она полежала на полу кухни и воскресла.

– От переутомления, – вынес вердикт отец, когда они все пришли в себя.

– Одиннадцатый класс все-таки, – подтвердила мама.

– Сраный ЕГЭ, – припечатала Баблюда, отудивлявшись и наохавшись после рассказа о том, как еще полчаса назад она была, кажется, мертвой и ее абсолютно белая рука лежала вдоль плинтуса, а голова была свернута в сторону, и рядом была небольшая лужица крови, а еще по ней, возможно, бегал таракан.

пятен нет

Макс жевал, улыбался, ловил на себе тревожные взгляды нервно смеющихся родителей, которые – он точно это знал – на днях потащат его к психиатру и, скорее всего, от бесполезной Маши его переведут к другому, более жесткому специалисту.

пятен нет и сквозняка нет

– Ну тут, в общем, надо будет к тому неврологу, которого Наташка советовала, – тихо предположила мама, когда в разговоре возникла пауза.

Баблюда помрачнела.

– Так. Вот что, дорогие мои. Давайте-ка на работу. Максимка здесь останется. Ему отдохнуть надо, замордовали психуяторами. Вот и чудится всякое.

– Мама! – отец неодобрительно посмотрел на бабушку, но та его предпочла не заметить.

– Поспит в маленькой, завтра в школу отсюда пойдет. Максик, у тебя учебники с собой?

– Да, – соврал Максим. В ранце не было ни одного учебника на завтра.

Родители, мешкаясь в прихожей, собрались, все так же тревожно поглядывая на него.

– Ну вы тут, – попыталась слепить неуверенную фразу мама, но Баблюда ее успокаивающе погладила по плечу и громко щелкнула замком, как только те оказались на лестничной площадке.

Помолчали.

– Баблюд, а глюки так выглядят, да? Меня теперь в дурдом? – вяло спросил Макс. Он допивал кофе и смотрел сквозь стекла большого окна-эркера на солнечные искры в золотистых ветвях деревьев.

Баблюда молчала, стоя в прихожей. Потом очень медленно вернулась на кухню и крепко обняла мальчика. Макс почувствовал, что его колотит. Рыдания хлынули всепробивающей волной, не всхлипы, а полноценные завывания.

– Это все из-за Аришки, да? Я теперь сумасшедший? С ума так сходят? Я же так четко все видел. Я же зашел, я…

Макс не слышал, что Баблюда ему говорила, да и она это поняла и дала ему выплакаться. А потом тихо и твердо попросила:

– Ну рассказывай. Давай, еще разок.

Макс рассказал все. Как поднялся в лифте. Как открыл дверь ключом (кстати, где он), как увидел ее. Про пятна на обоях, и даже про таракана, который мог по ней пробежать.

здесь нет пятен

Баблюда отхлебнула кофе и лицо ее было очень грустным, прямо как тогда, год назад.

Вздохнула и тихо проговорила:

– Значит, все. Отбегалась.

Макс, немного успокоившись, настороженно молчал.

– Кто… отбегался?

– Да я, Максим. Я отбегалась.

Баблюда встала и подлила кофе в обе чашки – себе и внуку. Потом села и сказала:

– Да не псих ты, успокойся. И не привиделось тебе.

Макс понял, что сейчас он с этой загадкой не справится и предпочел слушать дальше.

– Я тебе… расскажу одну историю, – Баблюда почему-то старательно избегала встречаться с ним взглядом. Сейчас она смотрела на ту самую фотографию, где они с дедом чему-то широко улыбались. – Занятную историю. Только ты мне пообещай, внучок, что родителям или еще кому-то пересказывать ее не будешь. Не стоит. К тому же тебя и так по докторам таскают… А тут и вовсе в лечебницах сгноят.

Макс быстро кивнул. Ее истории он готов был слушать всегда. Особенно сегодня.

Баблюда взяла рамку с фотографией и поставила ее на стол. Затем отворила толстую дверцу древнего секретера, выполнявшего на кухне роль буфета, и вынула еще одно фото. Тоже с дедом, черно-белое. На ней они были гораздо моложе, обоим едва за 20. И дед здесь куда худее, с заостренным носом, совсем коротко стрижеными волосами и запавшими глазами-пуговками. Он тут был похож на своего сына дядю Пашу, отцова брата. Макс, видевший его один раз в жизни, лет шесть назад навсегда запомнил ощущение животной опасности, хотя дядька после этого плотно и надолго уехал на зону. Они не улыбались на фотографии, они просто смотрели в объектив, он – с наглостью и угрозой, она, прижатая к нему – испуганно.

Поставила две фотографии рядом и развернула их к Максу.

– Мы с дедом поженились в 61-м. Я только отучилась, он только из армии. Тогда не было вот этого… Встречаться, женихаться. Ну, у нас не было. Как-то быстро прилипли. Хотя цветочки он мне тогда красивые подарил… И духи, вонючие такие, но радовалась я… Наглый был, конечно. А я дура малолетняя… Оттого и беременная сделалась очень быстро. Пашкой, дядей твоим. Отец-то уж потом появился, через 8 лет только. Квартира эта нам досталась от его отца – важный полковник был, при царе усидел, потом при Сталине. Его рак скрутил почти сразу после нашей свадьбы, мы сюда и переехали.

Макс понял, что ее голос напоминает ему голос дикторов из тех самых документалок – отстраненный, немного суховатый.

– Пил он уже когда мы встретились. А избил впервые – через полгода после свадьбы. Некоторые в силу входят постепенно, вкус никак не распробуют или боятся чего. А вот Володя мой бил сразу, страшно. Точно бил, по почкам, по животу. Без зуба осталась.

Баблюда помолчала.

– Я ему тогда суп не сварила, а он с ночной смены, выпимши. По этому самому полу катал и ногами, ногами все больше.

удары тела

– Так и повелось. Уйти некуда. Пашка маленький, Володька на хорошем счету, хоть и закладывал. Я знаешь, не сразу поняла, что мразь опаснейшая, болтливый на людях, улыбчивый. По струнке ходила, паркет трижды в неделю скребла. Денег у нас было хрен да маленько, но суп и второе я готовить уже не забывала никогда. Ну почти, – она усмехнулась.

Макс присмотрелся, но не увидел ни намека на слезы в спокойных глазах, окруженных морщинистым пергаментом кожи. Взгляд был задумчивый, сухой, выцветший.

– Дальше он в запои начал уходить. Причем буквально – уходить. По нескольку дней дома не появлялся. Потом приползал, в говне, моче, водкой и бабами разит, жалкий какой-то, тут уж он не дрался, а я жалеть начинала, помню – причитала сильно. И вот как раз тогда я впервые и увидела, как окошечко открылось.

Баблюда словно собиралась с духом, чтобы выплеснуть нечто куда более тяжелое, чем то, что она уже рассказала.

– Год, кажется, 63-й. Помню из магазина вернулась. Ноги страшно болели, в очереди долго стояла, но мясо взяла. Поднялась сюда, на этаж, на лифте. Он тогда еще нарядный был, красивый. Тут у меня авоська порвалась, что-то из нее выпало на пол, я в лифте собираю все это, ползаю, а они лифт открывают, заходят мимо меня, будто не видят. Пара, она и он. И идут будто от нашей квартиры. Воркуют между собой что-то. Мол, Людочка, да Володенька, да воробушек ты мой… Я наверх посмотрела – и чуть умом не тронулась.

Баблюда говорила уже словно через силу, потирая левую сторону груди.

– Я это была, Максимушка… Я там шла, а он рядом. Из нашей квартиры в наш лифт. Только я была не замордованная, а красивая такая, статная, нарядная, а он… Видно было сразу, что другой. Не такой, как мой Володя. Под ручку ее держит, улыбается открыто так, солнцем будто греет, и смотрит на нее… На меня то есть, ту… Как никогда не смотрел никто. Они дверцу лифта закрыли и уехали. Я сначала подумала, что умом тронулась. От побоев, может, бывает, подумала. Веришь – час сидела на лестнице и выла в голос. Все о Пашке беспокоилась, если меня в сумасшедший дом, то куда его…

Голос Баблюды снова окреп.

– Это второй раз был, когда я еду ему не приготовила. Он вечером вернулся тогда. Еле выжила, но соседки отходили. Лежала два дня, рука сломана была, в животе что-то странное. Павлушка все рядом ходил, «мама, почему ты болеешь», хотя видел уже, откуда болезнь моя обычно приходит. Только в этот раз я будто во сне лежала, все вспоминала ту себя, другую, которую тот, другой Володя, под руку вел в лифт. Меня так завистью пекло… Обидой. Что у меня не так, и что жизнь моя не такая, как в этой галлюцинации. Я ведь решила, что привиделось мне.

Макс сидел не дыша. Красивое чужое, подумал он про себя. Очень красивое чужое. Которое никак нельзя взять, потому что это всего лишь сон.

– А примерно через годик, когда все уже забылось у меня – ну привиделось, посчитала, на солнышке перегрелась – мой на неделю пропал. Два-три дня и раньше было. А тут неделя. Я начала больницы обзванивать, метаться, спрашивать дружков его. Но разрешилось все просто. Позвонили из морга и сказали, что нашли тело. С документами – без паспорта он не выходил. В помойке мог спать, а документ при себе имел. Я собралась ехать. В шоке сама, то ли плачу, то ли скулю, разговариваю непонятно с кем.

Баблюда медленно втянула воздух и также медленно его выпустила, поморщившись.

– Не знаю как это окошко открывается… Или дверь эта. И что это за ней такое. По телевизору говорят «параллельные миры». Но когда я лифт вызвала, там снова был он. Тот, хороший, параллельный. У него сумка была тяжелая. К стенке лифта прислонился и стоит. И в этот раз он меня увидел. Испугался страшно. Говорит, Людочка, что с тобой… Я-то ведь от его Людочки отличалась… Худая была, тощая, зубов недоставало – лечение страшно дорогое было, откуда у нас… А я стою ни жива, ни мертва, и в голове одна мысль: не отпущу. Не отпущу ни за что. Вцепилась в него и потащила в квартиру, обратно, пальцы не разжимая, чтобы не дай Бог не испарился куда.

Баблюда взяла рамку с черно-белой фотографией и положила ее на скатерть, припечатав ладонью.

– Так у меня появился он. Володя. Мой Володя. Пальцем ни разу не тронул. Душа в душу… Всегда и везде. Пока смерть не разлучит… Пашка, дядя твой, кстати, не заметил ничего. Ну подобрел папка. Только в кровать не ссался больше. Володя все удивлялся, как это я так поменялась быстро… Не помню, что я ему тогда наговорила, что напал на меня кто-то, что заболела я… И в морге что-то наплела, мол, не мой это супруг, мой вот живой, на смене сейчас, а вот паспорт у него украли на днях… Отбрехалась, в общем… Это я всегда умела.

Макс решился спросить:

– А ты не боялась?..

– Что окошко снова откроется? Что она свое заберет? Каждый день. Каждый день с утра и до ночи. И во сне. И всю жизнь.

Баблюда тяжело встала и начала протирать со стола.

– Только я ведь выведывала маленько у Володи, выяснила как ему с ней жилось. Все с его слов, конечно, но не такая она была, как я. Неуступчивая, неласковая, заносчивая, крикливая. Я себя, Максимушка, успокаивала тем, что спасла его от нее. И себя. Что в шестеренках там что-то во Вселенной не так встало, а я по местам все расставила. Вот так-то… А потом отец твой, Лёнечка, родился. И о ней я старалась не думать. Как она там, одна. И как я с ней поступила. И как теперь уже она обзванивает морги. А теперь, стало быть, отмучилась она…, – Баблюда замерла, – может и мне скоро…

Макс лежал на любимой своей кровати и смотрел в потолок, на котором раз в несколько секунд мелькали отсветы фар от проезжающих снаружи машин. Перед сном они почти не разговаривали – ему казалось, что бабушка жалеет о своем рассказе и с разговорами не лез.

Зеленые цифры на старых электронных часах показывали 02.34. Попробовать считать слонов? Слоны… И цифры. Макс закрыл глаза.

авоська порвалась я помню пошатнулась перегрелась на солнце

А как оно открывается? Ну правда. Или у них обоих галлюцинации? Бред.

к стене прислонился и стоит

Макс сел. Догадка накрывала его медленно. Воздуха не хватало, потому что он перестал дышать, пытаясь охватить, понять, нащупать.

разве мы не забрали их тогда

Он начал натягивать валявшиеся джинсы, потом наощупь нашел толстовку, замер, прислушиваясь к звукам вокруг и собственным мыслям. Баблюда, видимо, крепко спала в своей комнате или делала вид. Тишину нарушали только ее винтажные ходики.

Бесполезная Маша нам, допустим, не поможет. Ты просто закрыл глаза, солнце было слишком яркое, а ты слишком долго смотрел в телефон, вместо того, чтобы смотреть на Аришу – у отца встреча, у матери заказ, у тебя вторая смена и почему бы тебе с ней не посидеть. Закрыл глаза, не замечая, что она отошла, слишком далеко отошла, то ли собачку увидела, то ли кошечку, она же любила всех, и зверей особенно, и Зинаиду Семеновну, и слонов этих вязаных, которые почему-то стоят там сейчас, хотя ты помнишь, точно помнишь, как после похорон забирали их. Ты не видел, но очень хорошо слышал один металлический удар, а потом три удара об асфальт. И ты никогда, никогда не сможешь это забыть. Но есть цифры. Ты же помнишь цифры?