Головоломка

IV, V, II, VII, щелк, щелк, щелк, щелк

Ты же понял, как это работает? Иногда случайно, человеку достаточно просто прислониться к этим кнопкам.

красивое чужое

– Но тебе надо будет все продумать… Ее нет уже год. Как она вернется, что сказать родителям и всем остальным? Откуда ты знаешь, что она сейчас там, в той квартире. А еще Баблюда все будет знать.

Макс отрывисто вздохнул, поняв, что это он уже говорит вслух, сам себе.

Он встал, на цыпочках прошел в прихожую. Нагнулся, натянул кроссовки. Постоял, снова прислушался. В квартире было тихо. Баблюда – даже если услышала его – молча лежала в своей комнате.

нехорошо

Макс аккуратно повернул защелку замка, вышел на площадку и тихо прикрыл дверь.

Вызвал лифт и засмотрелся, как всегда, на крошечные кусочки цветного стекла на стенках шахты.

но зачем-то же она мне все рассказала

Когда лифт пришел, он, стараясь не шуметь, дернул ручку двери, сдвигая ее в сторону. Кабина приглашающе мигала лампой дневного света.

чужое брать нехорошо

– Но иногда приходится, – прошептал он и закрыл за собой дверь.

То, что важно

I.

Сестрички Трифоновы родились зимой в 4 утра, разойдясь на выходе в несколько минут. Условно старшая, Лиза, оказалась криклива и в целом нормальна. Второй имя дали не сразу, молчаливая картофелина не реагировала никак на внешние раздражители, чем перепугала мать и докторов – те упорно твердили, что девочка либо не жилец, либо идиотка.

В конце концов назвать решили Ниной – в честь бабки по матери, которая к моменту рождения внучек второй год лежала в огороженном занавесками закутке в дальнем углу пятистенной избы. Бабка не вставала – ноги не держали, а изношенный мозг терялся, сбоил, не понимал куда и зачем идти. Так и лежала на высокой кровати с блестящими набалдашниками, в прелой полутьме и в метре от красного угла с пластмассовыми цветками вокруг икон.

Отец девочек Николай, всю жизнь шоферивший на тяжелых автомобилях и мало чему удивлявшийся, вроде бы и готовился к событию, а все равно ошалел от пополнения. Молча привез их с супругой Марией домой, они поднесли сонные кульки бабке, показать, как положено. Та, находясь в обычном своем оцепенении, с любопытством взглянула на полузнакомых людей сквозь пелену, которая за последние годы становилась все толще, мягче и непрогляднее. Потом взглянула на младенцев и, кажется, не очень поняла назначение двух живых и сопящих комков плоти. По очереди ткнула в оба пальцем, сначала в начинавшуюся пробуждаться Лизу, потом в Нину. На тезке задержалась и будто вспомнила что-то – на лбу собрались морщины. Попыталась сказать, но не вязались слова, предложения никак не загустевали. Поразевала рот, да и отвернулась. Потом только через силу выдавила, словно огрызок от мысли:

– Наша…

С младенчества девочек приучали к бабушке не приближаться и не беспокоить ее. Они туда особо и не совались – неинтересно и страшновато.

Не считая разницы в темпераментах и внешней похожести – не близнецы, но двойняшки! – детство девочек ничем примечательным не запомнилось. В два года Лизу укусила в ногу соседская дворняжка. В четыре Нина распорола ступню о гвоздь – заживало долго, а забылось быстро. Сестринская любовь иногда достигала пика – и тогда они упоенно играли с единственной куклой в доме. Когда начинался отлив, доходило и до нехороших слов, и даже до порванного свитера однажды. Но, в общем, тоже как у всех.

К тому времени, как девочкам исполнилось пять, семье дали квартиру, аккурат под Олимпиаду. Не то чтобы в городе, но планы на станцию метро неподалеку уже были. Переезд стал событием гигантским и не для всех приятным. Уже когда перевязали тряпьем в кузове грузовика комод, кровати и всякое по мелочи, когда забрали вазы, открутили полки и начали аккуратно переносить бабушку в стоявшую тут же легковушку – она там, за пеленой, будто почувствовала, как рвутся только ей видимые струнки и негромко завыла. В своем забытье она прожила куда дольше отведенного докторами срока и теперь откровенно не понимала, почему уклад ее жизни меняется и все, к чему она привыкла – привязано надежно к бортам грузовика.

Трехкомнатная квартира – новая, пахнущая краской, деревом, строительной пылью – убила бабушку Нину за два месяца. От еды она отказалась совсем, а приходившие с уколами доктора, имевшие при себе разве что грушу тонометра да стетоскоп, разводили руками – ну а чего вы хотите. Здесь у нее тоже был закуток, отгороженный новым громоздким шифоньером, и тоже были иконы, и окно, в которое она не смотрела. И девочкам, как и в деревне, строго-настрого было запрещено к ней приближаться и беспокоить ее.

Нина, впрочем, смутно помнила, что однажды, когда мать была занята уборкой, а Лизка с отцом отправились в магазин, ей таки пришлось обогнуть несуразный коричневый шкаф и дойти до пахнущего лекарствами угла. Не по своей воле – синий резиновый мячик с тремя белыми полосками на боку, совсем новый, не опробованный еще ни на маминых вазах, ни на кошке, выскользнул из пальцев и неожиданно резво покатился в ту комнату, где жила баба Нина. Девочка побежала за синим виляющим пятном и оказалась там, где находиться было нельзя.

Мячик торчал блестящим боком из-под кровати, а бабушка вроде как спала. Девочка даже не вздрогнула, когда почувствовала узловатые пальцы на своей руке. И, кажется, баба Нина ей что-то говорила и не отпускала ее руку. Это было необычно – за пять лет та произнесла слов десять, сплошная абракадабра, ничего не понять. Нина-девочка заплакала, а Нина-бабушка шептала. Запомнилось белое лицо матери, которая прибежала и потащила дочь от кровати, и тут начиналась в воспоминаниях совсем какая-то нелепица: мама была крепкой, сильной, а бабка сухой, маленькой и седой, но разомкнуть пальцы мама Маша сумела не сразу.

Бабушка Нина умерла через день после события с мячиком, и на поминках сидели отчаянно малым составом – из деревни ехать никто не хотел, а в городе знакомых как-то не завелось. Шифоньер встал на законное место у стены, а лекарственный дух из угла третьей, самой большой комнаты, постепенно выветрился.

С возрастом девочки начали отличаться друг от друга, словно сбрасывали пухлую детскую, примерно одинаковую, оболочку и являли в характерах новые грани. Лиза становилась прагматичной, Нина витала в облаках. Лиза затерла до дыр энциклопедию, а Нина не выпускала из рук зеленый томик сказок – обложка давно потерялась и страницы держались меж изорванных листов форзаца.

Само собой разумеется, Нина была куда чувствительнее. Так, например, в шесть лет ее вдруг ударило мыслью, что любой человек может солгать, глядя ей в глаза – и она двое суток сидела с чувством безотчетной тревоги и страха. Когда она поделилась этим – значимым для нее – открытием с сестрой, та лишь пожала плечами. Нина не понимала, как можно быть уверенным хоть в ком-то из окружавших ее людей. Определенный рейтинг доверия был у Лизки да у мамы с папой – не по их добродетели, а просто ну куда ж от них денешься. Дальше – чернота, сквозь которую она не видела. К вечеру второго дня, уже уплывая в сон, она почему-то почуяла запах лекарств и сложилась в голове забавная картинка из падающих сверху разноцветных цветков – они как раз не пахли ничем, хотя, казалось бы, такие красивые…

С той же поры Нина научилась делить людей на тех, кто мог обидеть, и других, за которых можно – нужно было – вступаться. Неуемная фантазия, щедро сдобренная сказками, выдала ей такой образ: маме, папе и Лизке она выдаст невидимый щит, от врагов, как у Ильи Муромца на картинке из книжки. А вот что делать с этими самыми врагами, она так и не поняла, расчерчивая у себя в голове первую детскую систему координат жизни.

– А себе-то щит сделаешь? – усмехнулась насквозь материалистичная Лиза, услышав стратегию сестры, которая с серьезным видом изложила ей свою концепцию взаимодействия с миром.

– Как-нибудь и себе, наверное, сделаю, – задумалась Нина.

Услышав соображения дочери, Мария ненадолго встревожилась и даже побеседовала со знакомой докторшей из интеллигентных, но та ее успокоила, объяснив, что ребенок чувствительный, что из таких и писатели получаются, и музыканты, и еще всякие.

Нина, конечно, позабыла частично эту неделю нервозности, но так и не забросила накрывать воображаемым зонтиком совсем уж убогих, типа глупого Коськи с толстенными окулярами очков, над которым одноклассники как только не измывались.

В восьмом классе с девочками произошло знаменательное событие – их позвали гулять. Обеих сразу. Не будучи круглыми отличницами, они великолепно вписывались в самую широкую социальную страту своего класса и, в целом, считались «своими девчонками». Компания собиралась за гаражами, мальчики и девочки, у кого-то даже была гитара, а еще кто-то слил у отца из бутыли деревенского самогона. Нине нравилось все – и смеяться над несуразным Толиком, который весь вечер старался извлечь из гитары минимально приемлемый мотив, и попробовать вонючую папиросу, и отбривать шутки Стасика из девятого «А» – с ней Стасик почему-то становился особенным острословом. Лиза иногда морщилась, считая мелкую, как она ее про себя называла, слишком шумной и разбитной, и на сырые от дождя бревна не садилась, но этими посиделками она как бы цементировала свой статус в пищевой цепочке восьмого «В», поэтому уходить тоже не торопилась.

– Чо, малая, давай попробуй, – Стасик протянул Нине мутный стакан, один на всю компанию. В стакане плескалась беловатая жидкость на два пальца, и приложились к сосуду уже почти все. Нина помедлила и с опаской взглянула на сестру. Та, как обычно, морщилась, но явного неодобрения не высказывала. Обе, впрочем, хорошо знали, что если такое вскроется дома, убьют обеих – отец алкоголь не переносил.

– Да ну тя, Стасик, бормотуху твою пить, – попыталась отскочить Нина, – вот у нас папка ликер привез недавно, там прям вкусно было… А тут…

Она никогда не пробовала алкоголь, и ликера никакого не было, но ответ должен был быть железобетонным, чтоб Стасик отстал.

– Зассала что ль? – методы девятиклассника были отчаянно простыми, но эффективными.

Ситуация начинала выходить из-под контроля, да и резкая смена отношения девочку не радовала. Вырвав из пальцев с заусенцами стакан и шумно выдохнув для смеху, как показывали в телевизионных комедиях (тут тоже засмеялись), Нина зажмурилась и глотнула.

За три месяца до этого дома появился телевизор. Собственный, огромный коричнево-черный ящик, с не всегда четким изображением, он оказывал на Нину поистине волшебный эффект. Смотреть в него она была готова часами, даже если там не происходило ничего интересного. А если начинался концерт или мультфильм, она смотрела в экран как завороженная, не замечая темноты вокруг светящегося экрана и надеясь, что родители не загонят спать. Телевизионная картинка помогала ей заполнять пробелы в понимании того, как работает окружающий мир. Так и не смирившись с тем, что душа другого человека для нее – потемки навсегда, Нина пыталась компенсировать это незнание информацией о том, как там что еще происходит в жизни.

Когда обжигающая и вонючая жидкость ухнула в пищевод, Нина сначала увидела окруженное тьмой белое пятно. Пятно расширялось и наконец превратилось в прямоугольное окно, с рябью, но до рези в глазах яркой картинкой. «Телевизор», – отстраненно подумала девочка. Так же отстраненно подумала, что ее сейчас стошнит, но не открыла ни глаза, ни рот. Стало страшно и интересно. В раскрывшемся окне она видела дорогу, и краешком сознания даже узнала ее – дорога вела на ближнюю речку, к лодочной станции, они туда летом ездили с родителями. По дороге мчался черный мотоцикл «Ява», на нем сидели два подростка. В том, который сидел сзади, Нина опознала Стасика, и даже хихикнула – «вашу маму и там, и тут показывают». Водителя она не знала, но решила, что это стасиков старший брат – он им постоянно хвастался.

Мотоцикл, не снижая скорости, вылетел на перекресток – прямо в тяжелую железную морду грузового «Урала». Звука не было, поэтому еле слышный жалкий крик у Нины додумался сам. Брызнули мелкие металлические детали мотоцикла, а два тряпичных, странно переломанных тела покатились по асфальту, оставляя за собой липкие вишневые дорожки. Громада грузовика проехала еще несколько метров, подминая под себя хлипкий остов мотоцикла и остановилась, одно из колес накрыло запрокинутую руку лежавшего навзничь Стасика, словно скалка – тонкую полоску пельменного теста.

Нина открыла глаза. Телевизора не было, вокруг стояли серые гаражи, в стакане плескался самогон, одноклассники хихикали. Лиза смотрела непонимающе. В голове начинался шум, тринадцатилетний организм без боя сдавался ядреной деревенской сивухе.

– Вооооо! – заревел Стасик. – Наш человек!

Чувствуя тошноту и тепло внутри, стремительно пьяневшая Нина стояла, улыбалась, слушала разговоры вокруг. С вялым удивлением отметила, что Лиза тоже пригубила.

Стасик тем временем хвастался.

– Я в воскресенье еще привезу – там настоящий портвейн, все попробуете! Закачаешься!

Нина хихикнула.

– Как же ты привезешь, если ты мертвый будешь…, – слова казались такими логичными до того, как она их произнесла.

– Чего? – непонимающе мотнул головой Стасик. – Тришка, ты окосела уже что ли?

– А ты на лодочной станции портвейн берешь, да? Ты туда не езди. Вас грузовиком сшибет. Кровищи будет, – девочка пьяно вздохнула. – Ты сразу помрешь, брат до больницы доедет.

Гитара замолчала. Лиза смотрела обеспокоенно, парни посмеивались.

– У Трифоновой номер два поехала крыша, – хихикнул Толик-гитарист, – потом обернулся к Лизе и с напускной тревогой спросил:

– У вас это не семейное, случайно? Чертей гонять.

– Рот закрой, – огрызнулась Лиза и решительно подхватила сестру подмышку, понимая, что надо срочно вести ее домой. С тоской подумала о том, что скажут родители. Такой хороший вечер был…

– А кровь – она как вишня, – продолжала бормотать Нина, – такие дорожки как от компота на дороге, темные. Лизк, а у тебя телевизор не включали? Фу, чем пахнет так…

Сразу после ее вытошнило на новые кеды.

***

Проснувшись на следующий день, Нина с удивительной ясностью помнила все. И как Лиза тащила ее домой, и как орал, порываясь взяться за ремень, отец, и как смотрела мать. Еще она помнила телевизор, но при малейшей попытке восстановить перед глазами картинку к горлу подкатывала тошнота. В школу ее, конечно, не отправили, поэтому пришлось лежать и скучать дома. Записка на столе от ушедших на работу родителей строго гласила «Котлеты в холодильнике! Из дома ни шагу! Вечером разговор!».

Съев, не разогревая, пару котлет и выпив сладкого чая, девочка устроилась на кровати с книжкой, что-то про современных робинзонов, но сосредоточиться не могла и снова уснула. Разбудил ее звонок в дверь. Взглянув на часы и удивившись тому, сколько проспала – было уже двенадцать – Нина побежала открывать. На пороге стоял Валерчик, сосед сверху. То есть для нее он, конечно, был дядя Валера, это между собой Валерчиком его звали родители и все остальные жители подъезда. Валерчику было под сорок, носил он исключительно домашние трико с пузырями на коленях, а поверх тощих плеч накидывал неопределенного цвета куртку.

У Валерчика был обход – не хватало тридцати копеек. К Трифоновым он стукнулся без особой надежды – знал, что все на работе, а девочки должны быть в школе. Он вообще испытывал боязливое уважение к родителям девочек и просил здесь нечасто. Но его уже начинало потряхивать – верный признак того, что действовать надо быстро.

– Родители на работе что ль? – разочарованно протянул он, заглядывая вглубь прихожей, словно надеясь разглядеть там взрослых. – А ты чего дома сидишь?

Нина не отвечала. Она в этот момент очень ясно и с легкой грустью поняла, что окончательно сошла с ума. Сквозь засаленную куртку она видела худое, с маленьким брюшком, тело. Не касаясь, чувствовала сухую немытую и грубую кожу. А из-под кожи ей прямо в глаза светило. Серовато-белесое свечение шло от двух пожухлых крылышек легких. Красным бился комок сердца. Синевато-зелеными бугорками пульсировала печень. Желудок был желтый как лампа светофора, и в нем она видела белое. Отрешенно подумала, что это там, очевидно, рыба и, очевидно, из универсама на углу, маме надо сказать – она давно запечь хотела… Еще была вторая мысль – что все здесь не так и так быть не должно, она видела в учебниках как все это выглядит, а здесь было лишь разложение и гнилье. Вспомнился запах перемешанных с землей мокрых листьев, которые она месила резиновыми сапогами на похоронах бабушки.

Нина завизжала и захлопнула обитую дерматином дверь. Валерчик, почесавшись, хмыкнул – дурная у интеллигентов девка – и пошел дальше, а она не вылезала из-под одеяла до трех часов, пока не пришла Лизка.

+++

Через неделю мотоцикл, на котором Стасик и Витя Масловы мчали на лодочную станцию, налетел на грузовик «урал». Стасику сломало шею сразу, а его брат Витя почти минуту лежал на обочине в сознании, повинуясь сбоящей мозаике синапсов и почему-то удивляясь, какая тут сырая земля, хотя дождя вроде не было. Еще промелькнуло ощущение, что половина черепа куда-то делась и хрен он ее найдет в этих кустах, а затем его укутала белизна комы и к больнице он уже не дышал.

Валерчик скончался двумя днями позднее – цирроз был уже такой, что лечить бесполезно.

Про алкаша-соседа никто и не удивился, а вот после того, как по улице пронесли закрытые, с красной обивкой, гробы с братьями Масловыми, Нину пришлось срочно переводить в другую школу. Родителям она ничего объяснить не смогла – не знала как, но однажды после школы пришла с огромным кровоподтёком чуть ниже виска – запустили камнем из бывшей компании Стасика, что вечно бурлила у крыльца школа. Не из большой любви к нему даже, а так – интригующее развлечение, ведьма сраная.

Мать отправилась к директору школы и та тоже ничего не смогла объяснить. Вся история до нее дошла от собственной дочери, которая была тогда за гаражами и видела побелевшую пьяную Трифонову, и теперь у крепкой дамы-хозяйственницы случился внутренний конфликт – в чертовщину она не верила категорически, но и неприятностей в школе ей не надо было. Ласково посоветовала Марии перевести девочек – хотя бы одну! – в другую школу, ну и следить получше, конечно, куда без этого. Покивали и повздыхали, по-бабьи друг друга поняли – Мария была кротким человеком и убедить ее было легко в чем угодно. Девочка сложная, вышел конфликт, какой не знаю, но вот ребята больно обозлились… А учится она хорошо, почти отлично, так и чего портить ей жизнь, вам ведь и самой этих проблем не надо. Историю о предсказании директорша при ней ворошить не стала – зачем…

+++

То, что Нина теперь ездила в новую школу, поначалу девочек сблизило. Дома они пересказывали друг дружке новости прошедшего полудня, под вечер садились делать уроки за один и тот же накрытый куском стекла стол, хотя Нина стала сползать в тройки – слишком часто задумывалась и все меньше внимания уделяла аккуратности и точности выполнения домашнего задания.

Она пока еще не боялась говорить Лизе о новых ощущениях – а они стали накатывать все чаще. На улице она вдруг замечала легкое свечение из-под одежды некоторых людей – а иногда и прямо из голов. Каждый раз оно было разного цвета – то нежно-розоватого, то ядовито-зеленого, то вдруг отдавало пепельным серым. Кроме сестры об этих биологических бликах не знал никто, а Нине не сразу пришла в голову идея заглянуть в учебник биологии, чтобы сравнить то, что видела она, с грубоватыми типографскими рисунками. Вечер, когда на одной из страниц учебника она увидела ровно такие же, пусть и черно-белые, крылышки легких, печень, желудок, кишечник и мозг, запомнился ей навсегда. До поздней ночи она вглядывалась в страницы и водила пальцем по бесстыдно ободранным человеческим скелетам с намотанной на них плотью.

С того вечера она вглядывалась в окружавших ее людей с любопытством, хоть и брезгливым. И интуитивно начала понимать, что каждый цвет органа что-нибудь да значил. Самые неприятные и отталкивающие цвета обычно были у людей с мрачными непроницаемыми лицами, кожа на которых тоже приобрела неестественный пергаментный оттенок. От них Нина старалась отойти подальше, по-детски пугаясь, а потом еще долго пробовала на вкус новое для нее чувство взрослой грусти, которое, казалось поселилось внутри навсегда.

Случай, который эту грусть помог если не побороть, то слегка укротить, произошел у магазина, где она ждала задержавшуюся на кассе мать. Внимание ее привлек отчаянно плешивый и шелудивый пес, привязанный к перилам – тоже кого-то ждал. Два почерневших, будто на негативе, камешка почек болтались внутри животного, очевидно причиняя ему сильную боль, от которой собака визгливо поскуливала. Нина почувствовала было привычную волну беспомощной грусти, которая начала подниматься внутри, и инстинктивно дернула рукой, словно отгораживаясь или гладя издалека животное, как вдруг почувствовала пальцами что-то, словно волну плотного воздуха. Пес замолк, прислушиваясь к ощущениям, а Нина вновь увидела новое – белесый, похожий на медузу, неровный купол, который возник над плешивой головой. Почки пса сменили свой цвет с отчаянно-черного на сероватый, сам он немедленно опорожнился на газон едкой смесью и далее сидел мирно, не чувствуя боли, а девочка удивленно смотрела на белое, возникшее над собачьей головой, свечение – зонтик – которое никак не рассеивалось и передвигалось с животным, куда бы оно не шло.

Придя в себя, Нина почувствовала сильную слабость и холодный пот, выступивший на лбу и висках, а воздуха почему-то не хватало и пришлось делать глубокие вдохи, от которых сразу закружилась голова. Мама Маша, выйдя из универмага, с тревогой кинулась трогать лоб бледной дочери и причитать о том, что и сама по молодости в обмороки падала. Домой шли медленно, но и тут Нина смогла рассказать все только сестре. Та, как обычно, слушала молча, не особо веря, но и значения никакого не придавая – списывала на легкую неопасную придурь.

Вторым случаем, который определил дальнейшую судьбу девочки, стало празднование новой должности отца – ему дали весь заводской автопарк. Супруги Трифоновы, хоть и не употребляли совсем, гостей считали своим долгом накормить и напоить как у людей принято. Знакомых к тому времени у них в городе стало куда больше – и в праздничный ужин стол на ломился от дефицитной еды и запотевших бутылок с водкой – какие были с этикетками, а какие и без – старые деревенские связи…

Торжество шумело, и заиграл баян, который отец извлек из потертого чемоданчика, и даже пластинки ставили на проигрывателе, некоторые на иностранных языках. Непонятные сыр и колбаса расплывались по согретым в духоте комнаты тарелкам, а салаты и горячее и вовсе превращались в теплое месиво, и торт с розочками с крепким чаем подоспел к одиннадцати, когда мужчины промахивались уже бычками мимо стоявшей на балконе банки-пепельницы, а вспотевшие щеки всех без исключения дам залоснились под слоями пудры.

Нина и не хотела ничего такого – она и думать не могла, что водку наливают иногда в стаканы. Вышла из детской до кухни, чтобы глотнуть воды, поморщилась на запах табака, который вперемешку с ледяным воздухом шел с балкона, и, увидев стакан с прозрачной жидкостью, хлебнула. Рядом стояла супруга одного из отцовских сослуживцев – успела схватить ее за руку. Успела подумать о том, что снова, как тогда, за гаражами, сильно обожгло нёбо, уловить нарастающую панику и нехватку воздуха, а закрыв глаза – снова увидела мерцающий во тьме экран.

На экране она наблюдала довольно отвратительное зрелище – лежавшую на странном столе в кафельной комнате женщину – она же ее и держала за руку там, снаружи – с широко раздвинутыми ногами. Нина скривилась – очень все это было неприглядно, но потом глянула еще разок и уже не могла отвести глаз, видя рождение новой жизни и отчего-то понимая, что присутствует тут какая-то неправильность, может быть из-за таких громких, как из громкоговорителя, мыслей державшей ее за руку тетки «Лишь бы не догадался».

Вынырнув начав дышать, Нина открыла глаза и нарочито беззаботно махнула рукой:

– Голова закружилась! А вы, теть Надь, беременная, да?

И удалилась обратно в комнату, не видя побелевшего лица гостьи.

Поздней ночью, уже когда все разошлись и Нина кратко успела рассказать о произошедшем, когда обе сестры лежали в типовых кроватях, Лиза впервые, кажется, спросила, чтобы подыграть в эту странную игру, которую младшая бросать не собиралась:

– Нин… А кто это тебе показывает, как думаешь?

– Не знаю, – Нина не думала об этом, и мысль о том, что оно не само по себе, а кто-то показывает, ее слегка встревожила. – Может я просто… Такая.

– А почему именно это показывают? Про смерть там всякое такое… Про рождение.

– Не знаю. Самое важное, может. То, что интереснее всего.