Головоломка

– А обязательно, – Лиза поискала слово, – пить?

Нина вздохнула:

– Не знаю… Просто так я разве что болячки вижу… А тут совсем неизвестное показывают.

Лиза подумала перед тем, как сказать следующее:

– Нин, ты только не это… Ну. Не пей больше, наверное, ладно? А то станешь как Валерчик…

Нину передернуло и она отвернулась к стене.

***

Разные школы все же развели девочек. У Лизы к тому же началась новая, странная – личная! – жизнь, и кудри, и платья, и приходила она чуть позже, чем обычно позволяли родители, но не так, чтобы отец устроил скандал – оставалась прилежной во всем. Из той самой компании, гаражной, смешной Никита стал особенно часто провожать до дома.

Нина новых друзей заводила постепенно, и не говорила много про то почему перевелась. Кратко объясняла: «Драка». В новую школу идти было на двадцать минут дольше, и все это время ее занимала одна мысль – как жить. Способность «лазать» – так они с сестрой называли это занятное упражнение – вызывала у нее с одной стороны пугливый восторг, а с другой тоску непонятного предчувствия. Страх увидеть неприятное, как тогда, за гаражами, или неприглядное, как на застолье.

Выковалась, тем не менее, новая компания в новой школе – не из приличной верхушки, с этими каши не сваришь, а из серединки, той, где и выпивали, и кожа была чуть грубее, а глаза – взрослее.

Разговоры с сестрой постепенно сходили на нет – успеваемость стала сильно разниться, а общих друзей у них больше не было. Сознание Нины уплывало далеко при попытках объяснить ей любую точную науку и пробуждалось лишь на литературе, где было много неведомого, а для того, чтобы взглянуть на мысли людей, не надо было делать ничего необычного или предосудительного – знай себе книги читай. Вторым любимым предметом ее оставалась биология – знания о человеческом теле были малы, ущербны, и никак не натягивались на яркие картинки, которые она теперь видела почти постоянно. Впрочем, это не мешало ей накидывать невесомые зонтики-медузы, когда никто не видел, на особенно приятных ей людей. На характерное подергивание руки некоторые успели обратить внимание, а самые громкие – даже пошутить на эту тему, мол, эпилептичка, и не из-за этого ли выгнали из предыдущей школы.

Особенно пугающим оставался таинственный телевизор. Нина уже точно знала, что в отдающую дурнотой темноту ее может отправить только алкоголь – оттого и делалось страшно, пить она и тогда не могла, и позже не научилась. Хоть и знала, что нужно совсем немного. Она подошла однажды к Славику – независимого вида парню из одиннадцатиклассников, который, по слухам, мог достать почти все, и сделала заказ. Славик, в будущем успешный до пули коммерсант, сработал четко – бутылка появилась у Нины через день, она ее бережно укрыла в портфеле, а дома сложила под кровать, за стопку старых учебников. Очень редко, исключительно когда родители уезжали проведать деревню, куда отца стало тянуть особенно сильно в последний год, она могла достать бутылку с прозрачной жидкостью, капнуть на дно пластиковой яркой кружки и, зажмурившись, глотнуть. Лиза иногда стояла рядом, неодобрительно хмурясь – она до конца не поверила в сестрин дар и считала все это предвестником какой-то нехорошей болезни или поломанной судьбы – водка у нее прочно ассоциировалась со смрадом подъездов и неухоженных жилищ некоторых из одноклассников.

Темнота опускалась как по щелчку, а потом показывалось неведомое, не всегда про знакомых Нине людей. Уже пару минут спустя, выбираясь обратно в поражавшую своей материальностью жизнь, девочка слабела, оседала на пол, иногда ее тошнило, а однажды даже пошла носом кровь.

– Чего ты туда лазаешь, а? – почти плакала Лиза, проклиная младшую, но та лишь вяло отмахивалась.

– Потому что интересно.

В очередной раз, впрочем, экран показал ей не непонятные осколки жизни других людей, а человека близкого. Почему-то выглядело это как кинохроника, кадры прерывались, путались. Был гроб, и толпа людей вокруг него, а еще была плачущая мать, и они сами с Лизой стояли там, и, внезапно поняв, кто там лежит, в обитом красным гробу, она впервые пожалела, что не слышит звука и разговоры людей у гроба, не знает почему там все так случилось, но когда отец вернулся наутро из деревни, ее рука дергалась почти весь день – никакой хвори она в нем не видела, но кидала одной лишь ей видимые зонтики-щиты один за другим, не останавливаясь, только чувствуя снова ту глухую тоску, которой стала недавно бояться.

Закончив одиннадцатый класс и пройдя без особого труда на бюджет чего-то необязательного в сельскохозяйственном вузе, Лиза начала приводить домой своего Никиту. Собранный, здравый и справный, он пришелся отцу девочек по душе моментально. Тот ведь и сам был крепкий и несгибаемый, но четко всегда знал что делать и как, чтобы все накормлены были, одеты и обуты. Что до оттенков и нюансов, чувств всяких – эту часть реальности Николай всегда пропускал мимо себя, не особо туда стремясь и где-то даже брезгливо отворачиваясь. И молодой человек Елизаветы, в его понимании, был таким – надежным.

Сначала ходил и ужинал, как положено, потом осмелел и начал журить их кота, и задерживаться допоздна – в их общей комнате Нина старалась не обращать внимания на шепот и звуки жарких, пахнущих жвачкой поцелуев, лишь иногда подтрунивая неловко – у нее никого не было, и она не то что бы сильно хотела того же, нутром ощущая развивающуюся неприспособленность себя для подобного взаимодействия с противоположным полом.

Дальше разговор стал заходить о свадьбе, тут отец напрягся было, вроде только из школы, но потом ему напомнили про недолгий добрачный период знакомства с Марией и он согласился.

Последовало знакомство с родителями жениха.

Пришли чуть бледноватый сухощавый отец с тонкогубым ртом и мать, полная его противоположность, лучившаяся телесной живостью пышка, неловко хохотавшая каждые пять минут.

Нине было откровенно скучно и грустно, она знала точно, что теряет своего единственного конфидента, а раскрыться кому-то еще для нее в восемнадцать лет не представлялось возможным. Круг ее общения составляли тоже люди насквозь материалистичные, она в институт не целилась и по молчаливому договору с родителями вошла в среду попроще, местное ПТУ.

По рассеянности, уже когда все освоились, после салата и непременной курицы, она взяла в руки бокал, наполненный нерешительно-бодрым отцом – «сегодня можно».

Отхлебнув, она увидела, во-первых, что деловитость Никиты произрастает из постоянной необходимости контролировать сильнейший психоз, а во-вторых – что жить Лизе оставалось месяцев шесть.

Там, в хронике, Никита не изменился, а вот Лиза потяжелела внизу и осунулась в лице. Лежала безвольно на снегу, у дачного домика (родители мальчика упомянули про шесть соток в направлении Сходни), с гигантским животом под шерстяным колючим свитером, который совсем пропитался кровью. Звука традиционно не было, но Никита что-то старательно и зло выговаривал, то ли себе, то ли неспособной услышать его мертвой жене, и хватался за лопату. Вторым умом, который включался каждый раз в процессе просмотра, Нина вспомнила – как-то он с тем же выражением на лице объяснял Лизе, что им никак нельзя опаздывать в гости.

Очнувшись, она сначала увидела глаза сестры. Злые, сощуренные. Лиза точно знала, что произошло и что сейчас начнется. Словно ища спасенья, она ухватилась за локоть жениха.

Остальные за столом озабоченно спрашивали, что не так с Ниной, а та говорила медленно, монотонно, без пауз:

– …бить будет сильно, несколько ударов, ты упадешь, там снега много, ты беременная, насмерть, ты лежишь без движения, на боку, живот большой, очень много крови, он, видимо, сумасшедший какой-то, не выходи, Лиз, не надо, он страшный и больной совсем, он не виноват, конечно, но тебе не надо, не выходи, Лиза…

Монотонная речь уже почти перешла в неконтролируемые рыдания, но тут побагровевшая мать жениха рявкнула «Это что за цирк!». Обвела тяжелым взглядом всех сидевших за столом, остановилась на сыне:

– Ты зачем им про таблетки рассказал, идиот!

Никита, бледный и взволнованный, с бешено колотящимся сердцем, ответил:

– Я… ничего не говорил.

– На таблетках он, – с вызовом продолжила женщина, – но там ничего такого, и доктора все сказали! Понятно?! А она у вас психованная какая-то!

Здесь вдруг заработала реакция Трифонова-старшего, скоростью ума и реакции в семье не отличавшегося, но на работе безошибочно вычислявшего грядущие неприятности при кадровых перестановках.

– Давайте-ка в следующий раз, – мягко пробасил он, а жестом руки дал понять, что спорить сейчас не надо, пусть младшая успокоится. Впрочем, таблеточный Никита ему резко, в секунды, разонравился, и вся мысль со свадьбой почему-то казалась еще более дикой, чем поведение Нины за столом.

– Ты…, – внезапно зашипела Лиза, губы которой затряслись, – ты спятила совсем. Ты допилась с бомжами своими! И мне жизнь портишь, сука!

Грязное, отвратительное слово, из тех, за которые в глубоком детстве обеим девочкам уже давали по губам, заставило Нину съежиться. Ее очень сильно мутило, а комната вертелась перед глазами, словно одна из отцовских пластинок.

– К бутыльку-то своему приложилась небось! У нее под кроватью лежит! Она пьет, а потом глюки ловит, – визжала Лиза, хватая ртом воздух в редкие паузы. – Сама больная, и мне решила подгадить!

Визг проникал куда-то, Нина почувствовала, что ноги стали совсем ватными, а скатерть оказалась вдруг перед лицом, и она осела в темноту, в которой ничего не показывали.

Тот вечер почти полностью состоял из шепота родителей и тихого плача Лизы.

Вердикт отца – никакой свадьбы – едва не начал новую истерику, но обошлось. Нина тихо спала, пока родители доставали всегдашнюю бутылку из-под ее кровати, переглядывались, потом совещались на кухне, кому-то звонили.

На следующий день ее, тихую и безучастную, посадили в рабочую «летучку» отца и отвезли в грязный домик, на северо-западе, где слегка удивленный нарколог вписал ее в палату на троих и немедленно поставил капельницу, пообещав, что все с девочкой будет хорошо. Отец вышел на него через сослуживца, которого сам же едва не уволил годом раньше за пьянку. Сослуживец тот больше не пил, а врача горячо рекомендовал в ответ на невнятную просьбу «помочь родственнице». Николай испытывал странную смесь стыда и страха, поскольку его довольно простые жизненные настройки подобный случай не предусматривали и никак не регламентировали. Рассказать кому-то было немыслимо, но и сидеть, ничего не делая – тоже.

Врач настоял на двух неделях, не меньше. Нина особо не протестовала, она слабо понимала, что, кажется, большая беда миновала – и осознания этого ей было вполне достаточно. Огорчало немного, что Лиза так ругалась, но это было не основное.

Про обязательные для отца «зонтики» девочка вспомнила лишь к вечеру второго дня, когда от препаратов и больничной столовой слегка кружилась голова и постоянно хотелось прилечь, но понадеялась на лучшее.

Без Нины в доме пневмония сожрала Николая быстро, как описывал один из врачей, «словно саранча налетела». Он скончался ранним утром под обезболивающим и снотворным, без вентиляции легких, не предусмотренной ни временем, ни местом действия. Это случилось, пока Нина лежала под капельницами и беседовала со странноватыми врачами, стараясь обходить фантастические элементы своей истории, чтобы не попасть уже в другую больницу, и читая затертые книги с дурно нарисованными бутылками и стаканами.

Для Лизы, которой к тому времени Никита начал по телефону говорить неприятное и у которой желание непременно выйти за него замуж почти окончательно рассыпалось, эти события – полный перезапуск любовной жизни и звонок из стационара в пять утра – навсегда сплелись в одну цепочку и кроме обиды, недоумения и вязкого отвращения она к младшей сестре не испытывала совершенно ничего.

***

Нина была в странном месте. Похоже очень было на их микрорайон, только часть многоэтажек не достроена. А готовые дома были очень высокими, гораздо выше тех, что она успела за свою жизнь увидеть. Ярко светило солнце, а вокруг было много нарядно одетых людей – слишком много людей и слишком нарядных для стройки. Показалось, что некоторых она знает, но удивляла старомодность одежды на окружающих. Все они куда-то шли, или беседовали друг с другом, улыбаясь. Где-то недалеко пели песни. Снова показалось – в праздничном великолепии словно мелькнул на мгновение на ком-то виденный давно выцветший спортивный костюм… Валерчик такой носил.

А потом на углу одного из домов, рядом с большой урной для мусора, она увидела трех мужчин. Примерно одинаковых, все в рубашках с короткими рукавами, заправленными в брюки бежевого цвета. Они курили и тоже смеялись. Один из них повернулся к ней, нахмурился, чуть опустив усы.

– Ты чего здесь? – спросил он, глядя поверх солнцезащитных очков.

Нина почему-то подумала, что солнце в этом месте вовсе не греет, а то, что она этого человека вот так запросто на улице видит – ненормально даже по ее меркам.

– Мама плачет, – неуверенно сказала она. – Почти постоянно.

Он нахмурился еще сильнее, с досадой отбросил окурок.

– Скажи чтобы не ревела! Нечего! Дальше надо жить! А у меня тут все хорошо, так и передай.

Нина почувствовала, что плачет, а еще – что очень скоро, вот практически сейчас уже, все это закончится и она больше его никогда не увидит.

– Ты пока сюда не суйся особо, – хмуро продолжал тот. – Давай-давай, нечего тебе тут, – и поднял руку, словно закрывая перед ней дверь.

А солнце тут же превратилось в настольную лампу, которая ярко светила в глаза – письменный стол был с кроватью впритык, а время было уже позднее. Во рту было сухо, а на губах – солено. Голова в такт ударам сердца болезненно пульсировала, и стакан, в который она налила граммов триста, валялся около кровати. Нина опустила глаза и увидела, что весь верх блузки был вишневым. Пошатываясь, подошла к зеркалу – на носу и губах уже все запеклось, и через нос дышалось с трудом.

Мария – тихая и почти всегда теперь плачущая – ахнула, увидев дочь, выходившую из ванной – та пыталась отмыться, но блузку теперь можно было разве только на половые тряпки пустить.

– Я папу видела, – тихо сказала Нина, когда в причитаниях возникла пауза. – Сказал, чтобы не ревела. Сказал, что все хорошо.

Она не сразу поняла, почему вдруг обожгло ее правое ухо, потому что смотрела в другую сторону. Напугал ее скорее материн вой, резкий, громкий, а сам удар она не поняла.

– Пошла вон отсюда! Вон пошла!

Как обнять, как успокоить истерику – она не знала, не принято было, не целовались и не обнимались, и страшного раньше не было ничего. Испугалась только и боком попятилась в свою комнату, и поняла минуты две спустя, уже забравшись с ногами на свою школьную кровать, что больше это не ее дом.

***

Общага оказалась нормальной. Тараканов почти не было, мыши, правда, попадались. Одну она сквозь дрему засекла ночью – та забралась на одеяло и теперь бегала по нему, пытаясь найти спасение. Не завизжала, аккуратно стряхнула и спала дальше – смена в гостинице начиналась в 6 утра.

Отъезд из дома произошел буднично и логично для всех, кто оставался в квартире. Все, в общем, успокоились через несколько недель, но ни Лиза, ни мать прямо на Нину не смотрели и не говорили тоже. Она же пошла к руководству ПТУ, в котором училась, и попросила общежитие. Формально квартира, где она была прописана, находилась за городом, и, после пары дней бюрократии, справку ей выдали – по какому-то странному стечению обстоятельств иногородних нынче было мало, койкоместа пустовали, и для кого-то это тоже была плохая статистика.

Нашлась и подружка – ну как подружка, знакомая со старшего курса Светка – которая позвала напарницей на уборку номеров в гостиницу – жутко престижное место, а работа простая.

Нина работала уже третий месяц, стараясь не просыпать утренние смены и терпеть до конца вечерних, чтобы не выпить. Не из-за внутреннего телевизора – он как раз был не нужен. Ей теперь хотелось. Все становилось мягким и теплым, даже пьяные вопли семейных из соседних комнат не так угнетали. Пила она, стараясь не прерываться, чтобы отключиться гарантированно, пока сознание не уплыло в темную комнату с телевизором – там на нее начинали валиться картинки из чужих жизней – что было и что будет, и многие она видеть не хотела и не могла – становилось страшно. Туда, где она видела отца, Нина тоже боялась возвращаться, да и не знала как.

Проснувшись однажды, увидела рядом несвежего спящего одногруппника, потом глянула вниз, отрешенно отметила, мол, интересные дела, и в тот же день сходила в женскую консультацию, где пыталась спрятать трясущиеся руки. Объяснила как могла – ничего ж не помнила. Пытаясь не выказать презрения, врачиха в возрасте направила на анализы, прикрикнула про презервативы и трезвость, дала пару таблеток за небогатую наличность в вытертом нинином кошельке и попросила освободить помещение.

Недельки через две та же врачиха сообщила ей, что детей Нина иметь не может и никогда не сможет, так что «раздолье тебе в общаге». Вместо грусти пришло странное согласие с логикой природы – ну да, мне это зачем и куда… Хотя росток грусти, который с годами оформится в выедающую изнутри по ночам тоску, пустил корешок.

Гостиница – бетон снаружи и стекляшка с деревом внутри, один из провинциальных памятников советскому брутализму – принимала в основном командировочных. Иногда захаживали молчаливые парочки – после этих в номерах оставался стойкий запах того несвежего одногруппника, дорогие бутылки и много разных пятен в самых неожиданных местах. Нине работа на удивление нравилась – из развалов и бардака она словно вытачивала заново строгие и торжественные комнаты, туго заправляя одеяла и до последнего оттирая зеркала в залитых тусклым светом санузлах. Бывали и деньги сверх зарплаты – кому-то из постоянных хотелось особой чистоты.

О том, что в гостиницу приезжает Прима, Нине сообщила та же подружка, что ее сюда устроила – торопливо затягиваясь сигаретой и едва не визжа от восторга.

– Сама, Нин! Сама приезжает! У нее концерты в городе, а в «Чайке» отопление прорвало!

В «Чайку» обычно селили контингент чуть породистее командировочных инженеров, и вот теперь главную певицу региона принять не могли, вместо промерзшего насквозь величественного здания напротив дворца культура отправили сюда.

– Автограф! Ее же на десятый поселят, точно! После концерта, в нашу смену, я узнавала! Я с Виталиком с кухни договорилась – если будет чего заказывать, то мы потащим!

Нина к музыке была, в общем, равнодушна, но звездность постоялицы шибала наотмашь, такое не вписывалось в повседневную жизнь с продавленной сеткой общажной кровати. Женщина с хриплым голосом и рыжими волосами должна была быть на голубом экране, а они тут, и эти два мира пересечься никак не могли. Поддакнула довольной подруге и решила, что надо открахмалить передник еще раз.

В вечернюю смену она пришла слегка напряженная и тем себя удивившая. У гостиницы столпился народ и стоял у крыльца неестественно красный в сибирской ночи «Икарус». Пробилась через толпу, показала паспорт очень крупным незнакомым мужчинам, которые теперь отчего-то стояли у стойки регистрации вместо дежурной. По плану они должны были со Светкой работать как работали, пока их не свистнет Виталик с кухни – тому Светка крепко нравилась, и у них все уже было, но как только девушка узнала, что есть шанс увидеть живую знаменитость, то сделала несвойственную для себя, в общем-то, вещь – сказала Виталику, что если хочет продолжения, пусть организует.

Он позвонил прямо в триста пятый, где они как раз заканчивали мыть полы, и велел махом бежать на кухню за тележкой. Кое-как побросали принадлежности к горничной по этажу и побежали. Тележка с едой слепила великолепием, ни одна из девушек такого раньше не видела. Часть посуды и провианта по распоряжению организаторов концерта подвезли из опустевшей «Чайки» – блестящую круглую крышку с чем-то горячим под ней, серебро, две бутылки водки и бутылку вина. Аккуратно повезли к лифту, на пороге запнулись и лязгнули колесами (Светка побелела и прошипела матерное), но оказались наконец на этаже.

Охранник на входе провел по бокам обеих руками и махнул, мол, проходите. Светка выдала нервный стук и фальцетом крикнула «Ужин!» перед тем, как открыть дверь.

Номер утопал в цветах. Они стояли везде – на подоконнике, в прихожей, в ванной, у кровати.

Прима уже, очевидно, выпила и теперь курила, глядя в открытое морозное окно.

– Ну вот и пожрать приехало, – чуть заплетающимся языком пробасила певица и довольно точным для своего состояния движением свинтила пробку с винной бутылки. – Будете, девочки?

– Нет, что вы, – резко замотала головой Светка, – а вот нам бы автограф…

Прима поморщилась:

– Давай, чего там у тебя…, – размашисто подписалась на глянцевом плакате. – Все? Так, а ты, голубушка, тоже из трезвенников? Посиди-ка со мной, – взгляд упал на Нину и барская воля дала неожиданный виток.

Светка попыталась было щебетнуть:

– Что вы, нам нельзя, мы пойдем…, – но была остановлена тяжелым взглядом резко протрезвевшей звезды и ее же рыком:

– Вот ты и иди. Писульку получила?

Нина посмотрела на Светку затравленно, но та уже пятилась к двери, пожимая плечами. Когда дверь за ней закрылась, Прима перевернула второй стакан, тяжелый, непривычно низкий и широкий, и начала лить туда вино.

– Сядь, я ж вижу, ручки трясутся. Сядь, не зли меня.

Потом усмехнулась, приобняла Нину, и заговорщицки подмигнула:

– Ну когда ты еще в такой компании выпьешь?

«А и впрямь», – подумала Нина и глотнула вина.

Это была странная ночь. Женщина с рыжими волосами рассказывала истории, которых в обыденной жизни быть не могло, а Нина, спустя годы все еще слабая к спирту, то улавливала их суть, то, закрыв глаза, вглядывалась жадно в рябивший телевизор. Она все больше помалкивала, лишь кивала и глупо хихикала, пробуя сигарету и кашляя в холодную январскую ночь. Очень хотелось спросить певицу про то немногое, что она про нее знала – например про молодого мужа-болгарина, которому та дала вольную не так давно. Мол, отчего и почему, пара ведь была такая красивая. Но стеснялась поначалу, а спустя несколько минут сама все увидела, в телевизоре – да увидела в таких деталях, что по щекам разлился горячий румянец.

– Маленький ведь?! – изумленно пробормотала она и отхлебнула еще.

Прима замолкла, глядя на странноватую девчушку в белом фартуке, словно находившуюся в трансе.

– Ты чего это?

Нина беззаботно махнула рукой, ей стало беспричинно весело. Она еще пару раз ныряла в темную комнату, оборудованную на задворках сознания, но краски и звуки мешались и запомнить что-либо не получалось, хотя она продолжала бормотать вслух то, что видела, не обращая внимания ни на пьяно-внимательное лицо Примы, ни на застенчиво стучавшую в дверь Светку, заходившую иногда узнать не надо ли чего.

Утром, когда она ушла в мороз, закутавшись в полушубок, а затем улеглась отсыпаться, морщась от головной боли, звездная и похмельная постоялица погрузилась в такси на аэропорт, но перед этим настоятельно рекомендовала трясущемуся от непонимания и испуга директору гостиницы странную и развязную девку уволить.

Больше она в гостинице не появилась.

***

На постоянную работу устроиться не получалось, там и сям случались досадные происшествия, связанные часто с запахом, который шел от нее иногда уже после обеда. Старела и худилась одежда, и из общажной каморки она выходила все реже, благо минимум на прожитие как-то получалось доставать. Пару раз она звонила Лизе, но та говорила таким далеким и испуганным голосом, что говорить больше не очень хотелось. Правда, в последнем их разговоре Нина нахмурилась и спросила:

– Ты беременная что ли? – и почуяла в момент, как та отпрянула от трубки. Лиза была замужем, за положительным совершенно человеком и оберегала этот свой мир от непонятной сестры как могла. И сейчас не знала что ответить. А Нина, поняв, переспрашивать не стала.

Светка, та, гостиничная подружка, не смогла не растрепать в общаге о том, что видела в номере певицы и однажды в дверь робко постучали.

На пороге стояла женщина с третьего, кажется, этажа, и такой взгляд Нина видела уже у бродячих собак – настороженный и просящий.

– Нина, мне тут сказали вы… гадаете? – за неимением лучшего слова та выбрала самое бытовое и привычное. – Поможете мне, а? Я б заплатила…

Нина стояла ошеломленная, не понимая, как ей, в нестиранной давно кофте, могут предлагать деньги за то постыдное, что она плохонько, но скрывала с детства.

Замотав головой, она закрыла дверь и запоздало выкрикнула сквозь нее:

– Нет-нет, врут все, нормальная я!

Потом уже покраснела, представив, как эти слова прозвучали, но размышляла все равно долго. Особенно крепко стала размышлять, когда через стенку появились новые соседи. Впервые она видела таких разных мужа и жену – от нее у Нины разливалось везде тепло, улыбка на белокожем лице и блестящие огромные глаза словно расталкивали тараканью духоту общаги и местного быта, и не было ей ничего страшно, все было нипочем. Нина любила наблюдать из окна, как в убогом дворе с гнутыми качелями новая соседка – молодая совсем, лет двадцать – играла с дочерью – жгуче рыжей четырехлеткой с эталонными конопушками и такими же огромными, как у матери глазами. Муж девицы был другой. Сумрачный, спокойный и вежливый, он почему-то сразу напомнил Нине и о мотоцикле «ява», на котором убился Стасик со своим братом, и о неудачном женихе Лизы, от которого тоже несло неясной гнилью – ее, как всегда, чувствовала только она. Он был ей непонятен, но при каждой встрече с ним она почему-то вспоминала в своем чрезмерно богатом воображении о трамвае, который несется без тормозов на толпу людей, и что-то еще вспоминала из школьной программы про разлитое масло. И будто ожидание чего-то тягостного случалось каждый раз при взгляде на его бледноватое лицо.