Тёмная сторона Сент-Ивера

Она помолчала, давая словам осесть в тишине зала.

– А без меня вам их не разгадать. Потому что вы даже не понимаете, куда смотреть. Вы будете искать отпечатки там, где их нет, мотивы там, где их не существует, и свидетелей, которых не существует в природе. А он будет смеяться над вами и готовить следующий кадр.

Пауза повисла в воздухе, густая, как сироп, тяжелая, как свинец.

– Но вы же не любите признавать, что двадцатитрехлетняя девчонка в мятой худи, которая спит на диване и жрет энергетики, видит дальше, чем весь ваш отдел с его тридцатилетним опытом и коллекцией дипломов на стенах. Я понимаю. Эго – штука хрупкая. Особенно когда оно полируется годами начальственных кресел.

Она зевнула – снова коротко, прикрыв рот ладонью, совершенно искренне, без капли притворства.

– Так что давайте без иллюзий. Вы даете мне доступ к базам – я работаю. Не даете – я ухожу спать, потому что я реально хочу спать, у меня глаза слипаются, а вы через неделю вызываете меня снова, когда найдете третий труп и окончательно запутаетесь в своих версиях. Мне несложно, я высплюсь, кофе попью, может, даже поем чего-нибудь горячего впервые за двое суток.

Она развернулась и сделала шаг к двери, даже не ожидая ответа.

– Стоять, – рявкнул Блэквуд.

Нора остановилась, но не обернулась. Только плечо чуть дернулось – то ли усмешка, то ли усталость.

– Ты думаешь, ты самая умная? – голос капитана сочился ядом, въедался в спину, пытался прожечь дыру в худи. – Думаешь, без тебя не разберемся? Думаешь, мы тут все идиоты, а ты одна гений?

– Капитан, – ответила Нора, глядя в дверной косяк с легкой патиной времени, – я не думаю, что я самая умная. Я просто знаю, что вы – самые тупые. И это не оскорбление, это не субъективное мнение, это медицинский факт, подтвержденный статистикой нераскрытых дел в вашем отделе за последние пять лет.

Она медленно повернулась, встретилась с ним взглядом.

– Вы работаете методами двадцатилетней давности. Вы игнорируете новые технологии. Вы не умеете читать следы, которые оставляет современный убийца – цифровые следы, оптические, химические, поведенческие. Вы мыслите категориями «ограбление», «ревность», «разборки». А мир ушел вперед. И пока вы будете мерить всё старыми лекалами, он будет снимать. Кадр за кадром.

Она обвела взглядом зал.

– Сколько у вас нераскрытых убийств за последние два года, капитан? Сорок? Пятьдесят? А сколько из них могли быть связаны между собой? Вы даже не проверяли. У вас нет системы. У вас нет аналитики. У вас есть только старые папки и уверенность, что если вы чего-то не видите, значит, этого не существует.

Блэквуд открыл рот, чтобы рявкнуть что-то еще, но Моррисон его опередил. Он встал, подошел к окну, постоял там секунду, глядя на серый город, и сказал жестко, без тени сомнения:

– Хватит. Блэквуд, сядьте и заткнитесь.

Капитан замер, сверля Нору взглядом, полным ненависти, но сел. Сел и скрестил руки на груди, как нашкодивший школьник, которого поставили в угол.

Моррисон медленно повернулся к Норе. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом – не враждебным, не насмешливым, а каким-то новым, будто видел её впервые.

– Бумаги будут через час, – сказал он. – Доступ ко всем базам, какие запросите. Люди из наружки в вашем распоряжении. Координация через Харпера. Работайте.

Нора чуть повела плечом – не кивок, так, полужест, обозначающий, что она услышала.

– Угу.

И вышла, не добавив ни слова.

-–

В коридоре Нора выдохнула так, будто все это время не дышала. Прислонилась спиной к холодной стене, покрытой дешевой краской, и закрыла глаза. В голове гудело – то ли от недосыпа, то ли от адреналина, то ли от всего сразу.

– Ненавижу это место, – прошептала она одними губами.

Харпер стоял рядом, боясь пошевелиться. Он видел, как дрожат её пальцы, спрятанные в карманах худи, как пульсирует жилка на виске. Он знал, что каждая такая встреча выжимает из неё остатки сил, которые и так на исходе.

– Мисс, – начал он осторожно, – может, кофе? Или поесть чего-нибудь? Я знаю тут рядом…

– Потом, – оборвала Нора, не открывая глаз.

В кармане завибрировал телефон. Три вибрации подряд – сообщение. Нора достала, глянула на экран.

И замерла.

– Харпер, – сказала она тихо, и в этом тихом голосе вдруг исчезла вся усталость. – У нас есть имя.

Харпер подался ближе.

– Эдриан Хемсфорт. Фотограф. Сорок два года. Два года назад работал в Милдхейвене. Оттуда уехал сразу после того, как там нашли мертвую женщину в кино. Дело закрыли – сердечный приступ. Но Лео нашел фото с места. Там пластинка. «001».

Харпер побелел так, что даже губы потеряли цвет.

– То есть… он уже убивал? Два года назад?

– Он уже снимал, – поправила Нора, открывая глаза и глядя куда-то в конец коридора, где мигали тусклые лампы. – Два года назад был первый кадр. Потом, видимо, перерыв. Или мы просто не нашли другие. А сейчас – второй. Вопрос только в том, сколько их было между.

Она оттолкнулась от стены, сунула телефон в карман.

– Лео пишет, что Хемсфорт заказывал кольцевую вспышку ручной работы у мастера в старом городе полгода назад. Значит, готовился. Выбирал оборудование. Планировал.

– И мы можем выйти на него через мастера? – спросил Харпер с надеждой.

– Можем, – кивнула Нора и зашагала к лифту. – Если мастер захочет говорить. Если он вообще помнит заказчика. Если Хемсфорт не подстраховался и не пришел в маске. Много если, Харпер. Но это первый след за два года.

Лифт открылся, принимая их в свою тусклую кабину с затертыми кнопками и запахом застоявшегося табака.

– Адрес мастера у тебя? – спросила Нора, когда двери закрылись.

– Лео скинул, – Харпер уже тыкал в навигатор. – Старый город, район доков, улица Керк-роуд. Там мастерские, склады, художественные галереи.

– Художественные, – повторила Нора задумчиво. – Интересно, наш фотограф там только оборудование заказывал или тусовался тоже?

– Думаете, он мог быть частью какой-то тусовки?

– Не знаю, Харпер. Но художники любят тусоваться с художниками. Обсуждать свет, композицию, технику. Возможно, кто-то его знает. Возможно, кто-то даже видел его работы.

Лифт мягко стукнул, выпуская их на первом этаже.

В холле было все так же пусто и пахло хлоркой. Охранник поднял голову, проводил их взглядом и снова уткнулся в планшет. Уборщицы уже ушли – пол блестел влажной мастикой, отражая тусклый свет ламп.

Они вышли под дождь.

Сент-Ивер встретил их все той же мелкой, ледяной моросью, которая, казалось, не прекращалась здесь никогда. Нора подняла капюшон, вжала голову в плечи и зашагала к машине.

В кармане лежала пластинка с номером два. В голове крутились обрывки информации, складываясь в смутную, пока еще нечеткую картину. Где-то в этом городе жил человек, который два года назад сделал первый кадр. И если он придерживается своей нумерации, третий кадр – только вопрос времени.

Нора чувствовала его присутствие почти физически – как запах озона перед грозой, как вибрацию в воздухе перед землетрясением.

Он был рядом. Он дышал с ней одним воздухом.

И он только начинал.

Глава 3: Экспозиция

Машина Харпера медленно пробиралась сквозь промзону. Район доков Сент-Ивера выглядел так, будто город пытался здесь что-то спрятать и забыл, что именно. Ржавые скелеты портовых кранов застыли над серой водой, напоминая доисторических чудовищ, которые умерли прямо стоя, не успев лечь. Чайки сидели на их верхушках неподвижными изваяниями, и только ветер шевелил перья – редкие, грязные, с обломанными кончиками. Где-то вдалеке утробно гудел туманный горн, хотя тумана не было – просто город подавал голос, будто больной зверь, которому снятся кошмары.

Низкие кирпичные склады на Керк-роуд смыкались над узкой мостовой, воруя остатки дневного света. Стены здесь были покрыты граффити – старыми, выцветшими, поверх которых кто-то рисовал новые, а поверх тех – еще новые, так что последние слои превращались в многослойный пирог из чужой боли, злости и отчаяния. Фонари не горели – то ли экономили, то ли просто забыли, что этот район вообще существует. В лужах плавал мусор, который никто не убирал годами, и редкие прохожие – если они тут вообще бывали – обходили лужи по кривым траекториям, вжимая головы в плечи.

Нора сидела на заднем сиденье, закрыв глаза. Её пальцы методично перебирали в кармане медную пластинку «002». Она делала это неосознанно – когда мозг работал на пределе, тело требовало хоть какого-то ритмичного движения, чтобы не провалиться в сон. Большим пальцем она водила по гравировке, читая цифры на ощупь, как слепой читает книгу. ISO 100. Второй кадр. А где-то там, в темноте, ждал своего часа третий.

– Адрес через два квартала, – подал голос Харпер, вглядываясь в навигатор, который упорно пытался перестроить маршрут по несуществующим улицам. Экран то и дело мигал красным, предлагая «альтернативные пути», которых в реальности не существовало. – Мисс, вы уверены, что этот Вейн… ну, что он вообще захочет говорить? Такие мастера, они обычно закрытые, не любят полицию… Да и вообще чужих.

– Он захочет, – ответила Нора, не открывая глаз. Голос её звучал ровно, но в нем чувствовалась та особенная усталость, когда слова приходится вытаскивать из себя силой. – Когда я скажу ему, что его оборудование использовали для убийства, он захочет. Мастера – они как художники. Им важно, что выходит из-под их рук. Они вкладывают душу в каждую деталь. А тут такое… узнать, что твоя работа стала инструментом смерти. Это бьет сильнее любого допроса.

Харпер хмыкнул, но спорить не стал. Он уже привык, что Нора видит людей насквозь – не потому что читает мысли, а потому что понимает мотивы. Каждого. Даже тех, кого никогда не встречала.

В этот момент телефон Харпера, лежащий на приборной панели, ожил громкой трелью. Вибрация отдавала в пластик, создавая дребезжащий звук, от которого Нора поморщилась – звук резанул по ушам, как нож по стеклу. На экране высветилось: «Морг. Доктор Эймс».

– Это по нашей жертве, – Харпер глянул на Нору в зеркало заднего вида, будто спрашивая разрешения, и нажал на громкую связь. – Да, Эймс, я слушаю.

– Детектив? – голос женщины-патологоанатома звучал удивленно и растерянно. Такой тон Харпер слышал у неё только однажды – когда вскрытие жертвы пожара показало, что человек сгорел заживо, а не погиб до возгорания. Тогда Эймс не спала трое суток, перепроверяя результаты. – Я только начала первичный осмотр, но здесь… здесь чертовщина какая-то. Я такого за пятнадцать лет не видела. Слушайте, я пока не могу установить причину смерти, но…

– Причина смерти – острая сердечная недостаточность на фоне введения миорелаксантов короткого действия, – не открывая глаз, ровным голосом произнесла Нора с заднего сиденья.

В трубке повисла мертвая тишина. Харпер чуть не выкрутил руль в сторону, бросив на Нору ошарашенный взгляд через зеркало. Машина вильнула, зацепила колесом лужу, и грязная вода веером разлетелась по пустой мостовой, окатив ржавые контейнеры у обочины.

– Кто это сказал? – голос доктора Эймс стал колючим, профессиональная гордость вступила в схватку с растерянностью. – Откуда вы… подождите. Я как раз хотела сказать про полное отсутствие трупных пятен на спине и задней части бедер. Вы что, уже получили мои предварительные записи? У меня утечка?

– Потому что её не транспортировали лежа, – Нора открыла глаза и подалась вперед, к телефону. Голос её звучал устало, но четко, как зачитанная вслух инструкция. – Эймс, посмотрите на слизистую рта. Там должен быть едва заметный налет синеватого оттенка. Фотограф использовал газообразный стабилизатор, чтобы зафиксировать мимику до того, как ткани начнут опадать. И проверьте глазное дно. Вы найдете там микро-проколы в районе зрительного нерва.

– Микро-проколы… – послышался шорох инструментов на том конце, звон металла, приглушенное ругательство, когда Эймс уронила пинцет. – Есть. Боже мой, их почти не видно под линзой. Я чуть не пропустила. Но зачем? Зачем прокалывать глазное дно у мертвого человека? Это же…

– Чтобы расширить зрачок принудительно и зафиксировать его в таком состоянии, – Нора снова откинулась на спинку сиденья, потеряв интерес к разговору. Она смотрела в потолок машины, где к обшивке прилипло дохлое насекомое. – Свет прожекторов в оранжерее был слишком ярким. Живой зрачок сузился бы в точку, и кадр потерял бы всю глубину, весь смысл. Ему нужны были «черные дыры». Бездонные глаза, в которых тонет свет. Он их сделал. Химия плюс механика. И ни одной случайности.

Пауза. В трубке слышалось только тяжелое дыхание Эймс.

– И еще, – добавила Нора, не меняя тона. – В желудке будет пусто, но в пищеводе вы найдете следы дистиллированной воды. Он поил её перед самым концом. Не заставлял пить, а именно поил – маленькими глотками, смачивая губы. Чтобы губы блестели естественно, без использования глицерина и помады. Чтобы в кадре был эффект живой, влажной плоти. Он перфекционист, Эймс. Маньяк-перфекционист. Он не терпит фальши. Даже в мелочах.

Харпер немедленно затормозил у обочины, хотя до нужного адреса оставалось еще метров сто. Он просто не мог вести машину. Руки дрожали на руле. Он смотрел на Нору в зеркало заднего вида так, будто она сама только что призналась в убийстве.

– Откуда… – начал он, сглатывая ком в горле. Голос сорвался, пришлось прокашляться. – Откуда вы это знаете? Вы же даже тело не трогали. Вы просто… посмотрели на неё. Стояли в трех метрах.

– Вы видите тело, Харпер, – Нора перевела взгляд с дохлой мухи на его отражение в зеркале. – А я вижу техническое задание. Чтобы получить такой снимок при таком освещении и при такой выдержке, модель должна быть неподвижна как каменное изваяние, но при этом выглядеть абсолютно живой. Это физика, химия и анатомия, детектив. Никакой магии. Только очень много жестокости, возведенной в степень искусства. И очень много знаний. Тот, кто это сделал, не просто убийца. Он – профессионал. В своей области.

Она толкнула дверь машины и вышла в промозглую сырость Керк-роуд. Воздух здесь пах иначе, чем в центре – солью, ржавчиной, дешевой рыбой и чем-то еще, химическим, сладковато-едким, что производили склады поглубже в промзоне. Нора глубоко вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок. Дождь тут же начал оседать на волосах, на плечах, на ресницах.

– Эймс! – крикнул Харпер в трубку, пытаясь одновременно заглушить двигатель и вытащить ключи из замка зажигания. – То, что она сказала про воду и проколы… это правда? Вы подтверждаете?

– Я… я только что подтвердила воду, – голос патологоанатома дрожал, в нем слышалось что-то похожее на шок. – Следы дистиллированной воды в пищеводе. Но, Харпер, откуда ваша помощница узнала про миорелаксанты? Я еще даже кровь на токсикологию не отправила! Это невозможно!

– Она не помощница, Эймс, – выдохнул Харпер, глядя на удаляющуюся фигуру Норы, которая уже стояла у двери мастерской. – Она – «Темная сторона». Просто… просто пришлите отчет, когда будет готово. И, Эймс… спасибо.

Он бросил телефон на сиденье и выскочил под дождь, на ходу застегивая плащ. Ботинки тут же промокли – лужи здесь были глубиной с небольшие озера.

Нора уже стояла у тяжелой стальной двери, на которой мелом было выведено: «Мастерская Э. Вейн. Оптика». Буквы расплылись от влаги, но читались четко – старик явно обновлял надпись регулярно, может, раз в неделю. Дверь была старой, промышленной, с массивными петлями, покрытыми слоем ржавчины, и глазком на уровне лица – маленьким, почти незаметным, но Нора знала, что сейчас за этим глазком кто-то стоит и рассматривает их.

Она слегка коснулась пальцем наушника, делая вид, что поправляет капюшон. Лео был там, на связи. Его дыхание в ухе было ровным, но Нора знала – он сейчас тоже на пределе.

– Нор, – голос Лео в ухе был чистым, несмотря на помехи доков и расстояние. – Я зашел в систему камер этого здания. Там три камеры – одна на входе, две во дворе. Вейн сейчас внутри. Один. Сидит на месте уже час. Движений почти нет – только иногда подходит к станку.

– Что по записям? – одними губами спросила Нора, глядя на дверь.

– Прогнал архивы за последние полгода. Полгода назад, 14 октября, в 16:23, мужчина забирал заказ. Высокий, худой, в темной куртке. Лица не видно – камера сняла только со спины и вполоборота, он специально держался так, чтобы не попасть в объектив. Но факт зафиксирован. Я скинул видео тебе на телефон. И еще, Нор… я прогнал походку по базе. Ноль совпадений. Либо он не в базах, либо ходит так, что не опознать.

– Поняла, – одними губами ответила Нора и нажала кнопку звонка.

Где-то внутри раздался дребезжащий звук, похожий на крик больной птицы – старый, механический, с металлическим привкусом. Звук разнесся по пустой улице и затих, съеденный сыростью.

Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.

– Он не откроет, – прошептал подбежавший Харпер, тяжело дыша после пробежки. Плащ его промок насквозь, с волос стекала вода.

– Откроет, – Нора нажала снова, не оборачиваясь. – Мистер Вейн, я знаю, что вы там. Я не полиция. Я частный детектив. И мне нужно поговорить с вами о заказе, который вы выполняли полгода назад. Светодиодное кольцо. Нестандартная цветовая температура. Ручная работа.

За дверью что-то грохнуло. Будто упал стул. Или инструмент. Или человек от неожиданности.

– Ничего не знаю, – раздался глухой, надтреснутый голос из динамика домофона. Голос старого человека, который привык говорить тихо, но сейчас сорвался на крик. – Никаких заказов. Уходите. Я вызываю полицию.

– Я и есть та, кого вы вызовете, – ровно сказала Нора. – Эту вспышку использовали прошлой ночью, чтобы убить женщину. Вторую за два года. Я не собираюсь вас арестовывать. Мне нужно имя человека, который её забрал. Или хотя бы его лицо. Вы единственный, кто может помочь.

Тишина. Долгая, тягучая, как патока.

Потом щелчок замка.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался глаз – серый, уставший, с сеткой лопнувших сосудов вокруг зрачка. Глаз изучал Нору долго, придирчиво, потом перевелся на Харпера, задержался на его плаще, на лице, на мокрых ботинках.

– Доказательства, – прохрипел голос. – Докажите, что вы та, за кого себя выдаете.

Нора достала из кармана удостоверение частного детектива и прижала к глазку. Потом достала пластинку «002» и прижала рядом.

– Вот доказательство. Это нашли под телом. Таких в природе больше нет.

Глаз смотрел долго. Очень долго. Потом моргнул – и исчез.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

На пороге стоял высокий худой старик с длинными седыми волосами, собранными в хвост. Ему было за шестьдесят, может, под семьдесят, но спина оставалась прямой – годы работы за станком выковали осанку, которую не согнуть возрастом. Его пальцы, унизанные старыми шрамами от порезов и ожогов, сжимали дверной косяк так, будто он боялся упасть.

– Заходите, – сказал Элиас Вейн. Голос его дрожал, но в глазах горело что-то похожее на решимость. – И говорите тихо. У меня тут… работа тонкая. Вибрации, понимаете.

Он провел их в мастерскую. Нора огляделась – и на секунду забыла, зачем пришла.

Это был храм. Настоящий храм оптики.

Стеллажи до потолка, заставленные коробками с линзами, призмами, объективами – новыми и старыми, советскими еще, немецкими, японскими. Станки – токарные, шлифовальные, полировальные – стояли вдоль стен, как стражи, выстроенные в идеальный строй. В центре – огромный стол, заваленный чертежами, расчетами, наполовину собранными конструкциями. И везде – идеальный порядок. Каждая деталь на своем месте. Каждая линза протерта до блеска.

В углу тихо гудел полировальный станок – ритмично, убаюкивающе. Пахло металлом и оптическим клеем – резковато, но не противно. На стенах висели фотографии – старые, черно-белые, цветные – люди с инструментами, люди с наградами, люди просто так.

Вейн сел на высокий табурет, не предлагая садиться гостям. Нора и не собиралась – она стояла, рассматривая мастерскую, впитывая атмосферу.

– Я слушаю, – сказал Вейн, теребя край засаленного свитера. – Только быстро. У меня заказ.

– Полгода назад, – начала Нора, поворачиваясь к нему. – Вы делали заказ. Светодиодное кольцо, ручная работа, нестандартная цветовая температура, с возможностью регулировки спектра. Кто его заказал?

Вейн долго молчал. Смотрел в пол, потом на свои руки, потом куда-то в стену.

– Не знаю имени, – сказал он наконец. – Он не представлялся. Просто пришел, сказал, что нужно, заплатил наличными, забрал готовое.

– Опишите его.

Вейн пожал плечами. Жест получился усталым, почти обреченным.

– Обычный. Лет сорок, наверное. Рост чуть выше среднего. Худощавый. Волосы темные, короткие, зачесаны назад. Одет обычно – куртка, джинсы, ботинки. Ничего примечательного. Я даже не запомнил бы, если б не заказ.

– А заказ был особенный?

– Дорогой. Очень дорогой. – Вейн покачал головой. – Такие вещи просто так не заказывают. Материалы, работа, настройка – это все время, это деньги. Он говорил про арт-проект, про съемки в сложных условиях, про то, что ему нужен "особый свет". Я подумал – фотограф. Профессионал. Может, из тех, кто снимает для журналов.

– Лицо? Черты? Шрамы? Родинки? Особые приметы?

Вейн наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Глаза его забегали – он буквально перематывал память назад, кадр за кадром.

– Обычное лицо. Такое… не запоминающееся. Я бы мимо прошел и не оглянулся. Глаза вроде светлые, но не уверен – он все время отворачивался, смотрел в пол, в сторону, куда угодно, только не на меня. Неприятный тип, если честно. Холодный. От него веяло холодом, понимаете? Не в смысле температуры, а… внутри.

– А говорил что-нибудь? Акцент? Манера речи?

– Говорил мало. По делу. Спокойно так, ровно. Без эмоций. Слова взвешивал, будто каждое стоило денег. Я еще подумал – странный. Обычно заказчики интересуются, расспрашивают про детали, про возможности. А этот… сказал что нужно, заплатил и ушел. Даже не проверил ничего.

Нора достала телефон, показала Вейну видео с камеры, которое скинул Лео.

– Это он?

Вейн всмотрелся в экран, где мужчина в темной куртке забирал со стойки продолговатый кейс. Прищурился, отодвинул телефон дальше, потом приблизил.

– Куртка та же, – сказал он медленно. – И фигура… похожа. Вот тут, как он стоит, как голову держит – точно. Я запомнил, как он голову держал – чуть набок, будто прислушивался к чему-то. Или ждал чего-то. И вот этот поворот плеча – да, это он.

– У вас есть запись, когда он забирал заказ?

Вейн кивнул, слез с табурета и подошел к старому компьютеру в углу. Компьютер был допотопный, с огромным монитором на полстола, но работал – тихо гудел вентиляторами. Вейн пощелкал мышью, повозился с файлами.

– У меня камера в коридоре. Для безопасности. Мало ли кто зайдет. Вот, смотрите.

На экране появилось черно-белое видео – зернистое, с помехами. Мужчина в темной куртке, с сумкой через плечо, брал со стойки продолговатый кейс. Лица не видно – он стоял спиной к камере и чуть боком, так что черты размывались в сером шуме. Расписался в журнале, сунул кейс под мышку и вышел. Все движение заняло секунд двадцать.

– Можно увеличить? – спросила Нора. – Хотя бы лицо в профиль?

Вейн покачал головой.

– Камера старая, качество хреновое. Я сколько ни пытался – лица не разглядеть. Видите эти помехи? Это дешевая оптика, она такие тени дает… Специально, что ли, выбирал момент, чтобы не попасть в кадр?

– Специально, – тихо сказала Нора, глядя на экран. – Он знал про камеру. Знал, где она висит, и держался так, чтобы не засветить лицо.

Она смотрела на запись, чувствуя, как внутри нарастает холод. Обычный, не примечательный мужчина. Никаких особых примет. Сорок лет. Худощавый. Таких в Сент-Ивере тысячи. Десятки тысяч. Он мог быть кем угодно – продавцом, учителем, врачом, безработным. Мог жить в соседнем доме, мог ездить в одном автобусе, мог сидеть в том же кафе.

– Он говорил что-нибудь про другие заказы? Про то, что еще понадобится? – спросила Нора, не отрываясь от экрана.

Вейн задумался, потер переносицу.

– Сказал, что может вернуться, если проект пойдет дальше. Спрашивал про инфракрасные фильтры и про линзы с особым покрытием – для съемки в полной темноте. Я сказал, что такие есть, но дорогие, делать под заказ, ждать недели две. Он кивнул, заплатил за кольцо и ушел. Больше не появлялся.