Тёмная сторона Сент-Ивера

– Как скажешь, Салливан, – ответил он с той же ленивой усмешкой. – Я сегодня добрый. Даже слишком. Может, луна не в той фазе.

– Доброта мне не нужна. Мне нужно, чтобы ты не лез под руку и не создавал проблем.

Она вышла в коридор, не дожидаясь ответа.

Лео вышел за ней, легко перекинув сумку через плечо. На лестнице он поравнялся с Норой и сказал тихо, но уверенно:

– Не переживай за Калеба. Если что – я прикрою. И не только интернетом.

Нора глянула на него с интересом.

– Отрастил зубы, Лео?

– Не зубы, – усмехнулся он. – Просто понял, что бояться некогда. Работа есть работа.

Она коротко кивнула. Хороший ответ.

Они вышли на улицу. Дождь почти прекратился, только редкие капли падали с крыш, разбиваясь об асфальт с тихим звоном. Воздух стал чище, прозрачнее, пахло мокрым асфальтом и близкой переменой погоды. Где-то вдалеке завыла сирена – обычный звук для Сент-Ивера.

Калеб вышел следом, закуривая на ходу. Дым смешался с паром от дыхания.

– Красивый район, эта Магнолии, – заметил он, выпуская облако в серое небо. – Бывала там?

– Нет, – коротко ответила Нора, глядя на подъезжающее такси, которое вызвал Лео.

– А я бывал. – Калеб затянулся. – Один раз, по делу о наследстве. Там тихо, как на кладбище. Идеальное место для затворницы. Дома старые, с историей. Соседи друг друга не знают, живут за высокими заборами. Можно кричать – никто не услышит.

Лео, загружая сумку в багажник, бросил через плечо:

– Калеб, ты сейчас про страхи рассказываешь или просто воздух сотрясаешь? Нора и без тебя знает, что там тихо. Она вообще всё знает.

Калеб открыл рот, но Нора уже села в такси.

– Заткнись и садись, – сказала она устало. – Лео, ты с нами.

Лео усмехнулся, глянул на Калеба и нырнул в машину.

Такси тронулось, фары выхватили из темноты мокрый асфальт. Нора смотрела в окно на проплывающие мимо огни Сент-Ивера и считала в уме, сколько часов у них осталось до того, как Хемсфорт снова нажмет на спуск.

Лео сидел рядом, спокойный и собранный. Калеб на переднем сиденье молчал, только зажигалку вертел в пальцах.

– Лео, – тихо сказала Нора. – Ты молодец.

Он кивнул, не оборачиваясь.

– Знаю, Нор. Просто работаем.

Машина свернула за угол и поехала в сторону старых особняков, туда, где в доме номер семнадцать на улице Магнолий уже две недели никто не открывал шторы.

Глава 5: Дом на улице Магнолий

Район старых особняков встретил их оглушительной тишиной. Здесь даже воздух казался другим – густым, неподвижным, пропитанным запахом прелой листвы и сырости, которая въелась в старые стены за десятилетия. Улица Магнолий полностью оправдывала свое название: огромные деревья смыкались над дорогой, превращая её в темный туннель, сквозь который даже дневной свет пробивался с трудом. А сейчас, в вечерних сумерках, здесь было почти непроглядно. Фонари горели через один, и те, что работали, давали ровно столько света, чтобы разглядеть собственные руки, но не больше.

Нора смотрела в окно такси, провожая взглядом чугунные ограды, утопающие в плюще. Каждый дом здесь был отдельной историей, отдельной жизнью, отдельной тайной. И где-то в одной из этих тайн прятался Хемсфорт.

Такси остановилось у ворот дома номер семнадцать. Фары выхватили из темноты кованую ограду, увитую плющом, и массивные ворота, которые явно не открывали годами – петли проржавели насквозь, а нижний край утонул в зарослях крапивы. Дом угадывался в глубине участка – темная громада с остроконечной крышей и тремя трубами, похожими на пальцы мертвеца, тянущиеся к небу.

– Приехали, – буркнул водитель, косясь на мрачный особняк в зеркало заднего вида. Он поскорее забрал деньги, даже не пересчитав, и газанул так, что гравий брызнул из-под колес. Красные огни такси быстро растворились в темноте, оставив их одних перед кованым забором.

– Напуганный, – прокомментировал Калеб, после того как выбрался из машины и с хрустом потянулся. Он размял шею, похрустел пальцами и только потом оглядел забор. – Местные, видать, байки рассказывают. С привидениями и скрипучими половицами. Или просто фильмов ужасов насмотрелись.

– Или чуйка у них работает, – тихо ответила Нора, не отрывая взгляда от дома. – Здесь правда есть чего бояться. Только привидения тут ни при чем.

Калеб по-хозяйски оглядел забор, прикидывая высоту и сложность. Пару раз дернул створку – бесполезно, замок держал мертво.

– Ну что, Салливан, смотри и учись, пока я добрый. Сейчас я вскрою этот склеп быстрее, чем ты успеешь сказать «процессуальный кодекс».

Нора даже не взглянула в его сторону. Она стояла у калитки, вглядываясь в темноту участка, и о чем-то напряженно думала. Её пальцы машинально теребили в кармане пластинку «002» – жест, который уже стал привычным. Гравировка въелась в подушечки, но она продолжала водить по ней большим пальцем, будто это помогало думать.

Калеб вытащил из кармана связку отмычек – видавшую виды, но явно дорогую, в кожаном чехле – ловко выбрал одну и склонился над массивным замком калитки. С полминуты он возился, прислушиваясь к механизму, потом сменил инструмент.

Прошло тридцать секунд. Минута. Калеб сопел, менял отмычки, но механизм даже не щелкнул.

– Проклятье, – прошипел он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Тут замок с двойным секретом, английский, старый… его заклинило от сырости. Лео, подсоби, навались плечом…

Лео уже шагнул было помочь, но Нора, стоявшая в стороне со скрещенными на груди руками, даже не шелохнулась. Только бровь чуть приподняла.

– Калеб, не позорься, – сказала она ровно, без насмешки – с той спокойной уверенностью, которая была хуже любой насмешки. – Этот замок не открывали лет пять. Виктория пользовалась боковой калиткой для прислуги, она ближе к гаражу. А ты сейчас пытаешься взломать декоративный антиквариат, который стоит тут с прошлого века и давно проржавел изнутри.

Она сделала шаг в сторону, к густым зарослям плюща, которые скрывали проход к дому. Плющ был старым, с толстыми, одеревеневшими стеблями – он рос здесь десятилетиями, оплетая всё, до чего мог дотянуться.

– И раз уж ты так жаждешь «мужской работы» – иди к дому напротив. Там в окне второго этажа уже пять минут дрожит занавеска. Соседка явно не спит и возможно записала номер нашего такси. Иди и очаруй её так, чтобы она рассказала, кто заезжал сюда по ночам. Это как раз твой уровень – чесать языком. Покажи, на что ты способен, раз уж с замками не вышло.

Калеб выпрямился, пряча отмычки в карман и стараясь сохранить лицо. На лбу выступила испарина, но он даже не вытер – жест вышел бы слишком сдающим позиции.

– Ну, раз гений Салливан просит… Пойду пообщаюсь со старушкой. Только не плачь, если я узнаю больше, чем ты со своими микроскопами и пинцетиками.

Он поправил пиджак, пригладил волосы и, насвистывая, направился к соседнему участку. Даже походка у него изменилась – стала расслабленной, почти ленивой, уверенной. Калеб умел переключаться, когда надо. Нора признавала это, хоть и не вслух.

– Лео, за мной, – бросила она, дождавшись, пока Калеб скроется за поворотом.

Она подошла к боковой калитке – неприметной, деревянной, почти скрытой зарослями дикого винограда. Та оказалась просто прикрыта. Нора толкнула её, и калитка открылась с едва слышным скрипом. Петли недавно смазывали – масло еще блестело на металле.

– Ключ ей не был нужен, – тихо сказала Нора, переступая порог. – Она ждала кого-то. Кого-то, кому доверяла настолько, что оставила дверь открытой. Или не просто доверяла – ждала с нетерпением.

Они вошли в дом через кухонный вход. Лео сразу достал планшет, проверяя датчики – уровень радиации, газоанализатор, даже детектор движения – но Нора его остановила, приложив палец к губам. Она не включила фонарик. Вместо этого она стояла в темноте, вдыхая запах дома.

Пахло сыростью, старой мебелью, чем-то сладковатым – может, духами, может, гниющими цветами, стоявшими в вазе. И еще чем-то неуловимым, что Нора не могла определить сразу. Чужим присутствием, которое уже выветрилось, но оставило след – тонкий, едва уловимый аромат табака, смешанного с одеколоном.

– Нора, тут темно, как в… – начал было Лео, но она снова приложила палец к губам.

– Тише. Смотри под ноги.

Она аккуратно включила узкий луч фонаря, направляя его на кухонный пол. Луч выхватил из темноты старую плитку, местами треснувшую, и тонкий слой пыли.

– Видишь? – прошептала Нора.

– Пыль? – неуверенно спросил Лео, вглядываясь. – Ну, пыль. Две недели без хозяйки – естественно.

– Нет. Смотри внимательнее. Пыль лежит ровно везде, кроме полосы вдоль плинтуса. Вот здесь, – она обвела лучом пространство у стены, – и вот здесь. Прямоугольники. Понимаешь?

Лео присмотрелся. Действительно – на полу виднелись чистые участки, будто что-то стояло и недавно убрали. Границы были четкими, почти идеальными.

– Миски, – выдохнул он. – Собачьи или кошачьи. Две штуки.

– Правильно. Но животных в доме нет – запах шерсти давно выветрился, хотя должен был остаться, если бы животное жило здесь постоянно. Виктория избавилась от питомца, отдала. – Нора замолчала, подумала. – Или усыпила. Она знала, что уходит, и не хотела, чтобы животное страдало от голода. Это не было похищением из подворотни, Лео. Это была подготовка. Спокойная, осознанная подготовка.

Нора прошла в холл, её луч скользнул по вешалке, по зеркалу, по старинному комоду с резными ножками.

– На вешалке только легкое пальто. Осеннее. Но в шкафу в прихожей пусто. Виктория собрала вещи? Нет. Посмотри на полку для обуви.

Лео посветил вниз. На деревянной полке аккуратным рядком стояли только домашние тапочки – пушистые, с помпончиками, явно дорогие. Ни сапог, ни туфель, ни даже уличных кроссовок.

– Она ушла босиком? – удивился Лео, и тут же понял глупость вопроса. – Нет, она ушла в туфлях. Но где тогда туфли?. Но тогда где остальная обувь? Куда делись все её ботинки, сапоги, туфли?

– А их и не было, – Нора присела у небольшого столика с зеркалом, направила луч на поверхность. – Виктория была затворницей, но не бедной. Она могла позволить себе обувь на все случаи. Но посмотри сюда.

Луч уперся в пустое место на столике, где явно что-то лежало – прямоугольник четко выделялся на запыленной поверхности.

– Здесь лежала квитанция. Или письмо. Или фотография. Видишь след на пыли? Прямоугольник. Кто-то забрал бумагу совсем недавно. День или два назад.

– Хемсфорт вернулся за уликами? – прошептал Лео. Сердце забилось чаще, пульс отдавал в висках. – Он был здесь после убийства?

– Возможно. А возможно, он просто что-то забыл и приехал забрать. Опять же посмотри на зеркало. – Нора перевела луч на стекло. – Видишь разводы?

На поверхности зеркала виднелись едва заметные полосы – кто-то пытался его протереть. Но не всё, а только один участок – на уровне глаз человека среднего роста. Остальная часть зеркала осталась пыльной, нетронутой.

– Здесь было написано сообщение, – голос Норы звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение. – Мылом или помадой. Или даже пальцем на запотевшем стекле. Убийца стер его, когда Виктория уже… перестала быть собой. Но он сделал это небрежно. Торопился. Или просто не хотел к этому прикасаться дольше, чем нужно.

Нора достала из сумки кисточку с магнитным порошком, которым обычно снимают отпечатки пальцев. Легкими, почти невесомыми движениями она провела по зеркалу.

Из серой пыли начали проступать контуры букв. Кривых, дерганых, написанных дрожащей рукой. Следы от пальцев, которыми водили по стеклу – размашисто, нервно, торопливо. Нора продолжала работать кисточкой, и надпись проступала все четче, будто проявлялась из небытия.

«УЛЫБНИСЬ. ТЫ В КАДРЕ».

Лео замер, забыв дышать. Сглотнул, но ком в горле не проходил.

– Она написала это сама? – выдохнул он. – Виктория?

– Да. Это её почерк. Видишь наклон букв, нажим? Женский, нервный, с элементами неуверенности. Она написала это перед тем, как… перед тем, как он сделал снимок. Возможно, в тот самый вечер.

Нора отступила на шаг, разглядывая надпись.

– Он не просто убил её, Лео. Он заставил её участвовать в подготовке. Она знала, что он делает. Она видела, как он настраивает свет в её собственной гостиной. И она… согласилась. Эти две недели она не была заперта в подвале. Она ждала его. Готовилась. Отдала животное. – Голос Норы стал ледяным, как вода в зимнем порту. – Она была в восторге от собственного конца.

– Но как? – Лео не мог поверить. – Как можно быть в восторге от того, что тебя убьют? Это же… это противоестественно.

– Он не называл это убийством, Лео. Он называл это искусством. И она поверила. Она стала его музой. Соучастницей. – Нора покачала головой. – Хемсфорт не просто маньяк. Он чертов режиссер, который заставляет своих жертв влюбляться в сценарий собственной смерти. Он дает им то, чего им не хватало – внимание, восхищение, чувство избранности. А они не видят, что за этим стоит.

Она отошла от зеркала, направилась в гостиную. Лео двинулся за ней, стараясь не смотреть на зловещие буквы, но они будто притягивали взгляд.

Гостиная была просторной и тихой, и Нора медленно обводила лучом пространство, впитывая каждую деталь, потому что каждая вещь здесь могла рассказать свою историю, если уметь слушать. Старинная мебель красного дерева, пианино в углу с нотами на подставке – Шопен, между прочим, женщина с хорошим вкусом, камин с мраморной полкой, на которой стояли фарфоровые статуэтки и старые подсвечники, и среди них, чуть сбоку, серебряная рамка, небольшая, изящная, явно дорогая, и в этой рамке – фотография.

Нора подошла ближе, и сердце на секунду пропустило удар, потому что на фотографии была Виктория – в том самом голубом платье, в котором её потом нашли в оранжерее, стоящая у этого самого камина, опершись рукой на мраморную полку, и свет падал на неё идеально, мягко, студийно, подчеркивая скулы и глаза, и она улыбалась в объектив счастливо и беззаботно, будто позировала для обложки журнала, будто не знала, что этот кадр станет последним в её жизни.

А рядом с ней стоял мужчина.

Нора смотрела на него долго, очень долго, впитывая каждую деталь, каждую мелочь, каждую черточку, потому что такие лица невозможно запомнить с первого взгляда – их нужно изучать, вглядываться, искать то, что выдает их среди тысяч других. Сорок лет, может, чуть больше, худощавый, с темными короткими волосами, зачесанными назад, и самым обычным, самым непримечательным лицом, какое только можно представить – такие лица бывают у продавцов в супермаркете, у соседей по лестничной клетке, у случайных прохожих, которых мы встречаем на улице и забываем через секунду, потому что в них нет ничего особенного, ничего запоминающегося, ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.