Ядрена вошь

Все собравшиеся уже не играли. Душевное состояние было совсем не то. И куда только делись азарт и сонливость? Было заметно, что никого за столом больше не коробили резкие слова, произнесённые девушками. Переполненные грустью и глубоким сожалением о произошедшем, разве могли они думать о чём-то ещё?

Глубокий вздох Анны хоть и подвёл некоторую черту под переживаниями, но никак не изменил настроение: каждый из присутствующих ощущал подавленность. И все её последующие попытки подбодрить близких оказались безуспешными. В итоге она произнесла: «Будем надеяться на лучшее, и храни нас Господь».

Несколько приободрённые этими словами, герои разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу доброй ночи и хороших сновидений.

Глава 5.

Ирина вошла в комнату и, не включая свет, подошла к окну, чтобы понаблюдать за ночной жизнью. За окном открывался красивый вид небольшого парка и Москвы-реки.

«Неужели эти роскошные кроны деревьев, эти милые кустики жасмина, сирени и шиповника, такие умиротворяющие и благоухающие сейчас, могут скрывать жестокость, насилие и пороки?» — было первым, что пришло в голову героине.

Она, будучи чувствительной натурой, немного всплакнула — не столько от жалости к пострадавшей собаке и её хозяину, сколько ко всему роду человеческому.

«Сколько зла совершается среди этой первозданной красоты… Это просто вопиющая несправедливость, Господи», — шёпотом произнесла она и закрыла глаза. Затем она тихо прочитала молитву и осталась стоять у окна — всё так же с закрытыми глазами. Она не принимала мир за стеклом: он казался ей ужасающим и совершенно нелепым.

Неожиданно, наряду с этими мыслями, пугающими и задевающими её до глубины души, где-то глубоко внутри она почувствовала едва уловимое тепло. Его сила нарастала и постепенно оформлялась в ощущение незыблемой опоры — семьи, Бога и, конечно же, тихой сердечности этой комнаты. Ей захотелось сохранить это чувство, и она стремительно отошла от окна — словно от метонимии всего чуждого и враждебного, — и направилась к пианино. По мере приближения к нему её шаги замедлялись, а оттенки внутреннего состояния сменялись, словно в музыкальной градации, — с vivo на allegro и затем переходя в спокойное adagio.

Подойдя к инструменту, совершенно спокойно и с некоторой осторожностью Ирина обняла обеими руками тяжёлый фамильный подсвечник с семью свечами и сняла его с верхней панели. Аккуратно перенеся его на стол неподалёку от кровати, она зажгла свечи.

Приятный запах недешёвого стеарина наполнил комнату. Именно он вернул Ирину к самым светлым моментам её жизни — не столь далёкому детству, когда вся семья собиралась в большом доме у бабушки с дедушкой и когда она была безмерно счастлива.

Счастлива она была и сейчас — в этот момент уединения, один на один со своими мыслями. Как же затягивают и трогают хаотичные порхания семи почти одинаковых, но завораживающих огоньков!

И вдруг, посреди этой световой идиллии, словно вспышка молнии, мелькнула мысль: «Наверное, тем, кто убил Рекса, никогда не доводилось видеть это божественное свечение, и они никогда не знали в жизни ничего хорошего…»

Она и злилась на них, и осуждала, но искренне жалела: это обделённые люди, и их жизнь убога, если единственное, что приносит им удовлетворение, — чужие боль и страдания.

Ирина заставила себя прогнать прочь своё расстройство, которое было здесь так же неуместно, как торговля козами в аптеке. Помогло ей воспоминание о том, как прошлым летом они всей большой семьёй снова ездили к бабушке с дедушкой. Это был большой дом на их родине.

Девушка закрыла глаза и слегка подняла голову. Огоньки пламени приглушённо мерцали, пробиваясь сквозь тонкую кожу её век. Полностью погружённая в ностальгические воспоминания, она не услышала шагов, тихо приближающихся к её комнате. Вдруг раздался глухой стук в дверь, который одним махом развеял ее эйфорические полеты по анналам памяти.

— Войдите, — вежливо, но без особого энтузиазма предложила Ирина.

— Ты ещё не спишь? — тихо произнесла вошедшая в комнату Кася и добавила: — У тебя здесь такая миленькая атмосфера. Тёплое свечение канделябра создаёт необыкновенный уют.

— Мне так захотелось согреться. Вроде май, и очень тёплый, а душа озябла. Было противно. А сейчас всё совсем по-другому. Вспомнилось, как мы в прошлом году ездили к Доруте с Клеменсом. Душевно провели время в нашем отчем доме.

— Хорошо подметила. Я тогда была на седьмом небе от счастья. Там и дышится легко, и думается. Что значит родные места… А мы, насколько я себя помню, всё время где-то скитались по чужбине. Сначала Мидлсекс, потом Йоркшир. Да, много всего было. Туда нашего отца перевели по службе. Потом мы, правда, на некоторое время возвращались на родину, в Познань. Но там всё выглядело удручающе, кроме, конечно, родного очага у дедушки с бабушкой, который они традиционно, как у нас в народе принято, берегли как зеницу ока.

— А потом мы снова вернулись в Соединённое Королевство.

— Поскитались мы по земле, да… Потом был Саарбрюккен…

— И вот теперь Москва. Не жизнь, а вечная плата за проезд.

— Почему именно плата, а не сама поездка?

— Ну как же, нам все эти переезды дались дорогой ценой. У тебя есть ощущение родины?

— Не знаю. Больше всего мне нравилось жить в Йоркшире. Там была моя первая любовь — самая яркая. А так, конечно, тянет в Познань.

— Вот и у меня нет сильной привязанности к какой-то одной стране. Но, так же как и ты, я всегда буду носить в сердце наш дом в Польше. Кстати, у меня там тоже была первая детская влюблённость.

— И кто этот мальчуган? Я его помню?

— Думаю, да. Вацлав. Мы с ним в песочнице вместе куличи делали. А ты нам показывала, что нужно делать, чтобы песок не высыхал и куличи не рушились.

Кася широко и мягко улыбнулась, вспоминая то далёкое и счастливое время, и затем добавила:

— Этого не забыть. А ещё в Саарбрюккене снова оказался тот же Вацлав. Но вот куда он потом делся?

— Родителей перевели в Варшаву. Помню, как сейчас, наше с ним прощание — это было тяжело. Я долго плакала и переживала одиночество.

— Скажи, а здесь у тебя есть друг?

— Общаюсь с некоторыми одноклассниками, а так — нет. И подруги нет. Я бы и рада, но, увы, друзей в транспорте не находят.

— Они могут отыскаться где угодно, поверь моему опыту. Даже в самых неожиданных местах.

— Возможно. Но со мной ничего подобного до сих пор не случалось. У меня в жизни одна и та же схема: дом — транспорт — школа и обратно. Ну, ещё редакция газеты. Но там я мало с кем общаюсь. Хотя именно там есть интересные молодые журналисты — смелые и находчивые. Но главный редактор, как мне показалось, держит их на коротком поводке. Остальные — равнодушные исполнители своих обязанностей: ни искорки в глазах, ни капли здорового авантюризма и инициативы.

— В таком окружении трудно найти себе компанию… В нашем доме живут особенные люди, но всем им далеко за тридцать. Шансов тоже немного. Ты мало куда ходишь. А что у тебя в школе? Ты ведь перешла в обычную советскую. Это что-то изменило?

— Изменилось окружение. В первой школе — той, что для детей дипломатов, — был настоящий интернациональный сбор, и все — кто в лес, кто по дрова. А в советской есть и недотёпы, но есть и неплохие ребята и девочки. Увы, ко мне они как-то странно относятся. Опасаются, что ли… Не могу понять. В общем, как говорится, хрен редьки не слаще.

— Это вся их реакция на тебя?

— Как же! Смеются надо мной.

— Ты красавица, не над чем смеяться.

— Не в этом дело. Их мой акцент и подбор слов смешат. То, как я одеваюсь, как пользуюсь дезодорантами и парфюмами. Так и прозвали меня: «моя-твоя-отдушка».

Кася расплылась в улыбке, явно вспомнив знакомый всем запах в городском транспорте, особенно по утрам. И, не дай Бог, попасть в центр толпы на задней площадке троллейбуса — настоящая душегубка.

— Извини, я не над тобой и не над кличкой. Я просто ясно представила атмосферу в утреннем транспорте… А то, что они так настроены к тебе, — это совсем неправильно. Попахивает какой-то первобытностью, и этому надо положить конец.

— Как?

— Правильнее всего будет, если мы с Тадеушем сходим к директору твоей школы и поговорим с ним по душам.

— С ней. Это женщина. Директриса. Жанна Семёновна.

— Красивое имя. Должен быть и человек выдающийся. Во всяком случае, понятливый и любящий детей.

— Полагаю, ты права — раз её по всей школе слышно. Вопли истошные, а голос препротивный, скорее контральто. Не знаю, что из себя представляет Жанна Семёновна, но замечала за ней занятные вещи: когда она идёт по школе — а это безусловно слышно — все разбегаются в разные стороны. Даже учителя.

— Это как-то не с лучшей стороны характеризует человека. Возможно, ты предвзято к ней относишься. Мы сходим, пообщаемся с Жанной Семёновой и наведём там порядок…

— Семёновной. О каком порядке ты говоришь, если даже отчество главной учительницы правильно выговорить не можешь?! Я тебе на бумажке напишу, и ты выучишь. Только перед встречей обязательно достань листок и, прочтя имя целиком снова и снова, повторяй его до тех пор, пока вы с ней не начнёте разговор.

— Не такая уж это большая ошибка. Ведь суть имени «Жанна Семёновна» в том, чтобы показать: Жанна — дочь Семёна. Не это ли значение передаёт отчество в русском языке?

— Может, ты и права. Только боюсь, если ты скажешь это при ней, всё будет истолковано совсем иначе.

— Что-нибудь серьёзное произойдёт после этого?

— Она просто не станет с вами разговаривать.

— Тогда мы с классом поговорим. Разумеется, без твоего присутствия.

— Абсолютно бесполезная идея. Сначала они вас как следует передразнят, а потом прозвища дадут — да такие, что мало не покажется. И самое главное — свои отношения с учителями и классом я должна выстраивать сама. Так что ходить в школу не нужно. Тем более что мне осталось совсем немного: выпускные экзамены — и прощай, среднее образование.

— Ты права насчёт отношений. Но я никак не могу понять, как можно дурно относиться к человеку только из-за акцента, речевых ошибок, другого стиля в одежде и того, что он приятно пахнет, а не излучает миазмы.

— А ты до сих пор не поняла? У них так заведено: все должны быть одинаковыми. Все, кто выделяется, — изгои.

— Я мало с кем так близко сталкивалась. Здесь Тадеуш и наш отец больше знают — они по работе общаются с местным народом. Но от них ни я, ни ты, ни наша мать ничего подобного не слышали. Может, у тебя подростковое гипертрофированное восприятие действительности?

— Да нет же, дело совсем не в этом. Дело в самой действительности. Я не могу её принять. Не могу стать такой, как многие из них.

— Ничего не понимаю. Каждый из нас — индивидуальность. Не можем же мы одеваться, мыслить и поступать как по шаблону и жить все одинаково. И вообще, как ты можешь кому-то не нравиться?! Наверняка есть те, кто обращает на тебя внимание, несмотря на все эти нюансы. Или тебе кто-то по душе.

— Пойми, я для них чужая. И потом, кто мне из одноклассников может нравиться? Одни чересчур жизни понахватались — да не той, какую следовало бы порядочному человеку познать. Другие — какие-то инфантилы. Они думают одинаково, воспроизводя прочитанное и критику на него, совершенно не создавая собственных мыслей. Недавно у ребят глаза на лоб полезли, когда я раскритиковала «Муму» Тургенева — не с точки зрения художественной образности, а с точки зрения общего смысла. Зачем, я спросила, Герасим утопил собачку, если всё равно собирался уйти от жестокой барыни? Это же не укладывается ни в какую логику.

— Это вы проходите по литературе?

— Нет, это у нас на перемене спор с одноклассниками вышел — по поводу свободы выбора. Ну я и привела произведение в качестве отрицательного примера.

— И что товарищи по школьной скамье?

— Ничего хорошего я и не ожидала от некоторых. Громко посмеялись — я же не заученную ими наизусть фразу из учебника выдала, а собственное мнение. Но самое гнусное — кто-то пошёл и заложил учительнице.

— Постой, как это — заложил? Вещи закладывают на выкуп.

— Не то. Это значит — донесли на меня. И сделали это специально, зная взрывной характер учительницы литературы. Та билась в истерике, и мне её было искренне жаль, равно как и того иуду, что всё это исподтишка устроил. И дело даже не в том, что людей столкнули лбами, а в жестоком издевательстве над человеческими особенностями.

— А что педагог?

— Поговорила со мной и попросила больше не произносить подобные политически безответственные речи прилюдно — в стенах храма науки.

— И что, все ребята такие?

— Есть пара исключений… Но нет, они мне неинтересны. У меня впереди серьёзные испытания — поступление в университет.

— Да, это ответственная пора для тебя и для всех нас. Мы ещё поговорим о том, как тебе помочь. Например, можем освободить тебя от домашних обязанностей до вступительных экзаменов. А ещё было бы неплохо уехать на это время из города — куда-нибудь на дачу. При посольстве есть недвижимость в Переделкине. Хочешь, мы с Тадеушем поживём там с тобой это время?

— Спасибо большое, дорогая! Я всегда знала, что вы у меня такие замечательные. Можно я немного подумаю?

— Разумеется. А чтобы лучше думалось, напомню: в эту субботу, в четыре часа вечера, мы приглашены на вечеринку к папиному начальнику. Так что скоро поход в гости. Может, там познакомишься с кем-нибудь.

— Среди послов, атташе, секретарей и представителей протокольной службы?

— Ну да… публика, скажем мягче, не совсем под стать твоему юному возрасту. Но, может, у них есть дети или внуки — и они тоже придут.

— Может быть… Ты уже решила, что наденешь?

— Думаю. Но точно не вечернее платье в пол. Они хоть и живут недалеко от нас, но туда придётся ехать транспортом. Такси здесь, сама знаешь, государственное — если и закажешь, то только очень повезёт. Так что рассчитывай на троллейбус.

— У меня есть подходящее платье. Его можно и в гастроном, и на торжество. Но с троллейбусом надо подумать: на его высокую платформу попробуй вскарабкайся в платье ниже колена… Выйти-то проще — если ноги не достанут до земли, толпа подхватит. А вот вход… там будут сложности. Оно узкое — залезать в нём, наверное, сомнительное удовольствие. Разве что ползком.

— Ты же будешь не одна. Если что — впихнём.

— На это вся надежда. Вот только мне совсем не хочется туда ехать. И дело не в троллейбусе. Чувствую, что на том торжестве мне будет скучно и грустно.

— Ты просто уйдёшь по-английски, когда тебе станет невыносимо.

— Я всегда знала, что ты меня понимаешь и поддержишь в любую минуту.

— А как же иначе? Ну ладно, не буду тебе мешать. Уже поздно. А завтра — новый день, да и вставать рано. Спокойной ночи и приятных снов!

— Спокойной ночи. Утро вечера мудренее.

Глава 6.

Жарким субботним вечером Игорь с Алексеем ехали на тренировку в секцию карате в раскалённом от дневной жары троллейбусе. В нём было немноголюдно — урбанизированные элитчики, потом и кровью выстрадавшие свой угол в столице, одержимые ностальгическим зовом нутра, по выходным с гордостью покидали насиженную жилплощадь и устремлялись к своим началам начал — туда, откуда рванули с низкого старта, но куда вернуться навсегда было бы страшнейшей жизненной трагедией.

Без них город буквально пустел, а вместе с ним редел и общественный транспорт. Конечно, пустоты частично заполняли многочисленные туристы, но они, как правило, колбасками очередей скапливались в местах народной мекки — в магазинах, метро, на Красной площади, — волнообразно перетекая из ГУМа к мавзолею с непонятной мумией, и почти не нагружали наземный транспорт.

Вот и в этот вечер троллейбус шёл полупустым, так что вокруг братьев были свободные места. Однако парни не спешили садиться — оба были уверены, что найдутся пассажиры, которые нуждаются в этом больше. Из открытых форточек и люков в подрагивающую на ходу электрическую машину стремительно врывался густой влажный воздух.

Ребята ехали почти молча, изредка перебрасываясь короткими репликами — в основном вопросами и ответами, а также комментариями по поводу происходящего за окнами. Монотонность движения и скупого общения в очередной раз прервал голос диктора:

— Следующая остановка — Китайгородский проезд, — отчеканил он безупречной фонетикой, с неожиданной для обыденности радостью в голосе.

— Почему этот район получил такое странное название — Китай-город? — поинтересовался Алексей. — Это же не связано с китайцами?

— В этой части поселища были построены укрепления — стены, — начал объяснять Игорь. — При их возведении использовались вязки жердей, которые назывались «киты́». Отсюда и пошло название. Со временем «кита́» превратилось в «Китай». Как видишь, ничего общего с китайцами тут нет.

Как раз во время этого краткого исторического экскурса троллейбус резво подлетел к остановке и распахнул двери, неуклюже выпуская наружу и впуская внутрь редких пассажиров.

Игорь лениво наблюдал за этим вялым процессом, заметно контрастировавшим с энергичным подъездом машины, и уже собирался продолжить свой рассказ, как вдруг что-то внутри него ёкнуло, словно пустив ток по всему телу. Его полусонное состояние мгновенно сменилось живым интересом.

Глаза сами собой устремились к задней двери, где в троллейбус неторопливо входила молодая девушка — необычная и очень красивая, с выразительно умным и одновременно чувственным взглядом. Поднимаясь по ступенькам, она словно нарочито медленно двигалась, мягко покачивая бёдрами, будто проверяя, заметят ли её.

Молодой человек почти инстинктивно почувствовал, что её появление в этот момент — неспроста. Знак ли это свыше или просто наваждение — он не знал. Но одно понимал ясно: остаться равнодушным он не сможет.

Игорь, больше подчиняясь чувствам, чем разуму, буквально впился взглядом в девушку, ловя каждое её движение — шелест платья, лёгкие звуки, словно отзывавшиеся медленным ритмом едва слышной мелодии. Его увлечённое и серьёзное лицо выдавало напряжённую работу мысли: он уже выстраивал стратегию знакомства.

— Лёха, — негромко сказал он, — посмотри, какая девушка. Просто необыкновенная.

— Где? — растерянно, но с неподдельным интересом спросил Алексей, жадно скользя глазами по салону.

— Только что вошла сзади. В сиреневом платье с вырезом по правой ноге.

— Вижу… Жгучая брюнетка с каре.

Этой девушкой была Ирина. Она возвращалась домой из скучных гостей. С трудом ей удалось подняться на платформу троллейбуса — узкое платье заметно стесняло движения, и приходилось заходить почти боком, чуть приподнимая ткань.

Оказавшись в салоне, она быстро вернулась к привычной походке, уже не выглядевшей вызывающей. Она больше не «играла» так, как при входе, и от этого пыл Игоря слегка поугас. Но, несмотря на это, отступать он не собирался.

Живой интерес к незнакомке отчётливо читался и на лице Алексея. Он держал рот слегка приоткрытым — скорее от восхищения, чем от удивления, — и жадно вдыхал воздух, словно пытаясь уловить её едва уловимый аромат сквозь сквозняки. Его взгляд неумолимо скользил по её силуэту, отмечая детали, которыми хотелось любоваться снова и снова.

— Она просто красавица, — тихо заключил он, любуясь её профилем.

Ирина заняла удобное положение, и теперь её было видно хуже. Тем не менее оба брата старались не терять её из виду, всматриваясь сквозь чужие руки и размытые силуэты стоящих пассажиров, наслаждавшихся потоками более прохладного воздуха.

На крупном перекрёстке троллейбус дал резкий крен, и порядок внутри немного изменился. Это неожиданно обрадовало братьев: Ирина сместилась, и теперь её лицо и шея оказались полностью открыты взгляду.

Оба не сводили глаз — только слепой или равнодушный к красоте человек мог бы поступить иначе. Её глаза сверкали, как две маленькие звезды, выдавая глубокую и чувственную натуру.

Для обоих в ней было что-то непостижимое: Алексей почти не имел опыта общения с девушками, а Игорю казалось, что всё, что он знал до этого, здесь уже не работало.

Младший чуть приоткрыл рот, и старший тут же это заметил.

— Смотрю, ты увлёкся. Это хорошо. Не всё же тебе Циолковского изучать — пора и к девушкам интерес проявлять. Одобряю.

Алексей закрыл рот, не ответив, явно не желая поддерживать этот разговор. Несмотря на разницу в возрасте, он выглядел более собранным и зрелым. На его фоне Игорь казался чуть суетным и внутренне неуверенным: в его словах проскальзывали ревность и лёгкая попытка принизить возможного соперника.

Впрочем, ни о каком соперничестве речи не шло. Младший, неопытный подросток, заметно уступал старшему во всём, что касалось житейского и особенно сердечного опыта. У Игоря уже была и щетина, и грубоватый голос, и тренированное тело — и, как вишенка на торте, на лице читался некоторый опыт побед и неудач на любовном фронте.

Несмотря на отдельные сомнения в успехе намеченной стратегии, подогреваемый откровенным вниманием брата к юной даме и собственными гормонами, Игорь перешёл к действиям и продвинулся ближе к тому месту, где Ирина одной рукой буквально приклеилась к поручню. За ним, не желая уступать ни в чём и оставаться в тени, последовал и его брат.

На следующей остановке у метро многие пассажиры вышли, так что расстояние между ними и Ириной заметно сократилось. Теперь братья оказались совсем рядом и могли различать её мимику, ловить скользящие по гладкому лицу лёгкие улыбки. До них всё отчётливее доносились будоражащие нотки её вечернего парфюма. Всё это не давало им покоя.

Игорь сгорал от желания приблизиться и заговорить с ней. Страсть подталкивала к действию, однако серьёзность и вдумчивость девушки немного охлаждали его пыл и сдерживали порывы. Он понимал, что перед ним не Наташка и уж точно не одна из тех москвичек, что ищут приключений в кафе или подворотнях.

Тем не менее здравомыслие то и дело уступало очередной волне внутреннего жара, заставляя его вновь искать повод для знакомства. Но ничего подходящего не находилось. К тому же через плечо болтались нелепые спортивные сумки — как с таким антуражем подойти к изящной, почти аристократичной красавице?

Оба брата, находясь в опасной близости к предмету своего увлечения, не могли вымолвить ни слова. Лишь Игорь, как старший и более опытный, позволял себе время от времени откровенно поглядывать на Ирину, словно пытаясь втянуть её в поле своего притяжения. Казалось, ещё мгновение — и под напором нарастающих внутренних импульсов он сорвётся и, приблизившись вплотную, заговорит с ней, как делал это не раз.

То ли «гипноз» сработал, то ли совпадение оказалось слишком точным, но именно в этот напряжённый момент троллейбус резко затормозил. Ирина, стоявшая неподалёку, не удержалась: её рука с неожиданной лёгкостью сорвалась с поручня, и она стремительно полетела вперёд.

Полёт оказался недолгим — она буквально приземлилась на стоящих перед ней парней, вынужденно оказавшись прижатой к ним. Братья с достоинством приняли удар и удержали её, не дав эффектно рухнуть на пол.

Кто‑то из пассажиров возмутился, но Ирине было не до этого. Она растерялась, не в силах сразу прийти в себя от внезапной близости и остроты ощущений. Лицо вспыхнуло от смущения, что не осталось незамеченным. Вид у неё, возможно, был не самый собранный, но настолько живой и трогательный, что сидевшая рядом пожилая женщина тут же уступила ей место.

Парни помогли Ирине сесть и принялись говорить что‑то успокаивающее, стараясь привести её в чувство. Однако для этого требовалось время: сознание девушки улавливало лишь обрывки фраз и шум в ушах.

Только когда троллейбус с громким металлическим скрежетом открыл двери рядом, Ирина начала выходить из этого лёгкого оцепенения. До неё наконец дошли слова одного из молодых людей:

— Девушка, как вас зовут?

Она повернула голову, дав понять, что услышала. Поняв, что предыдущие попытки были впустую, ребята вежливо представились.

Игорь был обходителен и мягок; от него исходило тепло и ещё что‑то, Ирине тогда непривычное. Алексей, хотя и уступал брату в уверенности, неожиданно заявил при всех, что влюбился. Ирина невольно улыбнулась этой простой и, в общем, наивной фразе — но та степень искренности, с которой она была произнесена, запомнилась ей надолго. В словах Алексея звучала подростковая отчаянность — а значит, и правда.