Ядрена вошь

Раздумывая, он успел внимательно рассмотреть вселенную, в которой жил его ближайший родственник. Перед ним предстала просторная комната, которую он видел так много раз, но никогда не рассматривал осознанно. Справа от входа стоял большой книжный шкаф с разноцветными обложками и не менее притягательными названиями.

— Какой разброс: от Чосера до Циолковского… И Платон тут же… И Льюис Кэрролл, — отметил он про себя.

Но больше всего его поразил контраст между детскими поделками из пластилина на одной из полок и тяжёлой боксёрской грушей, висевшей в дальнем углу комнаты рядом с аккуратно застеленной кроватью.

Не менее примечательным оказался и плюшевый мишка ростом в полметра, восседавший на маленьком стульчике со спинкой между письменным столом и секцией орехового цвета. Этот атрибут детства передавался в семье Соболевских из поколения в поколение. Как же можно было о нём забыть?!

Игорь подошёл ближе к креслу, присел на корточки, взглянул на обложку журнала, удивлённо, почти восхищённо наморщил лоб и наконец заговорил:

— Давно увлекаешься?

Алексей, не отрываясь от чтения, лишь слегка замедлив бег глаз по строкам, пожал плечами. Он и сам не помнил, когда впервые заинтересовался столь серьёзными вещами.

Игорь не стал останавливаться:

— Тебе правда это нравится?

—Ты для этого пришел? Или это дипломатический ход зайти издалека и, опираясь на склонности собеседника, начать выстраивать многоходовки?

— Ого… да ты и в этом силён. Я, кажется, многое в жизни пропустил.

Игорь замолчал. Его не отпускала мысль о том, что в потоке бесконечно сменяющихся событий он почти не замечал, что происходит с самыми близкими — прежде всего с братом. Что пора уже входить в мир тёти и брата, не выпадать из него. А то, глядишь, и безнадёжно отстанешь от поезда, идущего ровно и уверенно.

Алексей заметил затянувшуюся паузу. Подумал, что встречать дружелюбные намерения враждебно — не слишком прилично, оторвался от журнала и поднял глаза. Он понимал: Игорь зашёл не из праздного любопытства. Разговор обещал быть откровенным.

— Садись, — предложил он, пододвигая стул.

— Как ты смотришь на то, чтобы сходить в спортзал и заняться каратэ вместе?

— Я бокс немного практикую.

— Одобряю. Но дома, в одиночку, — совсем не то.

— Мне хватает.

— Пока. Потом появятся девочки, шуры‑муры. Придётся провожать, гулять вечерами. Надо уметь постоять не только за себя, но и за ту, кто рядом. У нас в городе с этим… не всегда спокойно. Хулиганы цепляются. А ещё ваш возраст — любят стенка на стенку, дворами, районами.

— Ни разу не видел.

— Это не значит, что этого нет.

— А смысл?

— Логики — никакой. Тут согласен. Но всё не просто так делается, не ради удовольствия, это точно. Какой вообще кайф в том, что людям по вечерам страшно на улицу выходить?

Не найдя, что ответить брату, Алексей скромно пожал плечами

— Могу предположить, — не унимался Игорь, — что среди подростков это что‑то вроде преклонения перед хулиганами и уголовниками.

— У меня другие авторитеты.

— Таких, как ты, много. Но и тех — немало. Сам видел. Их даже милиция не в силах разогнать. А мне однажды вообще показалось, что менты с ними заодно: не просто не пытаются утихомирить разгорячённые толпы, а наоборот — направляют, подсказывают, где и как лучше устроить побоище.

Игорь помолчал, словно подбирая слова, а затем продолжил.

— Время сейчас такое. Двоемыслие. Думаешь так, как тебе велят. Тебе говорят, в какой замечательной стране мы живём. Где всё по справедливости, где у всех равные права и возможности. А потом ты сталкиваешься с другой реальностью — где не все равны и где со справедливостью туго. И сознание будто раздваивается: оно удерживает сразу две картины мира. Мы верим, что при социализме нет роскоши, и одновременно знаем, что в отдельных домах стоят золотые унитазы и малахитовые мыльницы. У большинства людей зарплаты хватает на колбасу и кильку в томатном соусе, а для одних апельсины — с боем в очередях, для других — их привозят прямо к подъезду на чёрной «Волге». И всё это помещается в голове сразу. Варится одновременно. Вот такая она, брат, каша с тушёнкой.

— Не замечал, — тихо сказал Алексей.

— Потому что жизни мало видел. За апельсинами не стоял. Тётка тебя бережёт — сама по магазинам мотается. А если бы ходил, увидел бы, как дородные продавщицы гастрономов, опухшие от «недоедания» до килограммов этак ста тридцати, торгуют товаром из‑под полы.

— Как это?

— Да очень просто. Подавляющее большинство продуктов и товаров в стране — дефицит. Его прячут: в подсобках, по квартирам. И держат там до тех пор, пока не приходит «нужный» человек — тот, кого требуется задобрить, или тот, кто готов выложить солидную сумму.

— А что значит «нужный»?

— Свой. Страну ещё при царе Горохе поделили на своих и чужих. Большевики, одолев прежних хозяев жизни — тоже, кстати, тех ещё дельцов, — просто встали на их место. Стали заправлять порядком, отгораживаясь от остальных привилегиями и материальными благами. От таких чужаков, как мы с тобой.

Игорь усмехнулся, как бы пытаясь подзарядиться для продолжения.

— Они нас боятся. Не сказать чтобы очень, но боятся. А по‑настоящему — таких же, как сами, и тех, кто их крышует, то есть опекает. Вместе со своими опекунами они живут не по законам, которые придумали для нас, а по понятиям. Как на зоне.

— Например?

— Например, там существует негласное правило: выигравший отдаёт процент в «общак», независимо от того, что именно выиграно. Так и здесь. «Свои» придумали правила существования, и всё зависит от того, кто именно держит власть. За саму власть и за доступ в круг «своих» идёт жестокая борьба.

— Криминальных элементов?

— Ни в коем случае. Наверху — строгая иерархия. Своя вертикаль власти и доступа к средствам производства: цари, князья, вассалы… ну и мелкая шалупонь. Вот уж где действительно работает диалектика — единство интересов и постоянная борьба между собой за самые тёплые места под солнцем. Марксисты‑ленинисты называли это законом. А какие там законы? Простые понятия, нигде не писаные. По ним живёт и криминальный мир. Только уголовников настоящие власть имущие держат на расстоянии — прибегая к их услугам лишь время от времени: для улучшения качества собственных рядов, селекции, прореживания… ну и для устранения конкурентов. Интересы криминала и верхушки, в общем, не совпадают. Но перейти из верхушки в криминал — легко. Обратно — никогда. Тоже, между прочим, понятие.

— Ты наверняка слышал, — продолжил он, — как недавно сняли с поста министра внутренних дел некого Щёлокова. Шестнадцать лет он эту должность занимал и всё это время исправно выстраивал систему жизни «по понятиям». Противостоял ему не менее жуткий конструкт — КГБ. Он был не лучше ментовского, просто иной. И долгое время чекисты не могли выбить почву из‑под ног у эмвэдэшников. А потом началось громкое дело директоров крупнейших гастрономов — Елисеевского, Новоарбатского, Смоленского, гастронома в ГУМе. В итоге, чтобы убрать Щёлокова и тех партийных «царей», что стояли за ним, директора Елисеевского, Юрия Соколова, расстреляли по приговору суда.

Игорь вздохнул.

— Только всё это оказалось тщетно. Спрут был слишком велик. Его не победить ни снятием министра, ни показательной расправой над отдельными барыгами.

— Одного пустили в расход… а с остальными что? — спросил Алексей.

— Посадили. И сроки дали немалые. А к власти в итоге пришли гэбэшники. Только система никуда не делась. Коррупция осталась. Чёрный рынок просто пережил очередную кадровую перестановку. Поменялись цари, перегруппировались князья. Вассалы и шалупонь остались почти теми же.

Он помолчал и добавил:

— Все они — воры и мошенники. У многих руки по локоть в крови. Но перед законом — чисты. Именно они, прикрытые неработающей плановой экономикой, и создают дефицит, чтобы приумножать своё и без того сказочное богатство.

Вот тебе и страна социализма и всеобщего равенства. Эти верховные коммуняки — такое же мировое зло, как и капитализм на Западе, который они так яростно клянут с экранов. Только их заграничные коллеги хотя бы не убеждают народ в святости его нищеты.

— Вот ты говоришь про дефицит. А дома при этом всё есть.

— А ты знаешь, каким трудом это достаётся?

— Не понимаю. Разве наша плановая экономика — не мировое чудо?

— Не могу сказать за весь мир — я его не видел. Как и ты. Как и подавляющее большинство наших людей. Железный занавес хорошо помогает верхним убаюкивать нас сказкой об исключительности социальной и экономической жизни в Союзе. Но выходит как‑то нелогично: у нас всё, якобы, замечательно, вся страна — сплошной дефицит, где нормально есть полезные продукты и носить качественную одежду удаётся немногим. А там, где «плохо» — откуда к нам и поступают товары и харчи, за которыми народ гоняется по бесконечным очередям, — всего этого, выходит, в достатке. Раз ещё и с нами делятся. Согласись, противоречие налицо.

Алексей с подозрением уставился на брата, прищурившись, словно стараясь уловить на его лице хотя бы намёк на иронию. Но Игорь был совершенно серьёзен. Единственное, что отражалось в его взгляде, — отчаяние. Скорее из жалости Алексей поспешил поддержать брата и попытаться вселить в него хоть каплю оптимизма.

— Верный курс партии делает нашу экономику передовой, — произнёс он с расстановкой. — И поэтому советский народ счастливо живёт в полном достатке.

— Ты лет на десять ошибся, — усмехнулся Игорь и небрежно махнул рукой. — Заученные речи Брежнева на очередных съездах КПСС давно протухли.

— Неправда. Это сегодня Игорь Кириллов радостным голосом провозгласил в программе «Время».

— Дал установку на счастливую жизнь. Мантры внедряет. А что ему ещё говорить? Скажи он правду вечером — ночью за ним приехала бы спецмашина, и с ним бы разобрались.

— Кто?

— Известно кто. Отличные спецы из школы людоедов имени Железного Феликса.

— Пресловутые гэбэшники?

— Именно. Сначала доставляют инакомыслящего на Лубянку. Если после пыток человек оказывается сговорчивым — отправляют в Лефортово. Если нет — превращают в овощ галоперидолом, в психушке общего или среднего типа. Наша наука постаралась — вырастила целую отрасль: карательную психиатрию.

— Жутко… Но тогда как объяснить, что у нас полный холодильник?

— Там не всё — только самое необходимое. Его «достаёт» тётка. Встаёт ни свет ни заря, бежит перед работой в гастроном записываться в очередь за колбасой и мясом. А потом — уже в разгар рабочего дня — несётся туда же, чтобы успеть на сверку списков.

Отоваривать простых смертных начинают, как правило, часа в три — сразу после обеда. До этого в подсобках идёт делёж райского нектара для своих. Чтобы никого не забыть и всё правильно «побухучетить». Там, братишка, целая наука.

И вот когда всё подбито и распределено — каждому, что называется, по потребностям…

— Так это же коммунизм получается.

— Да. Но только для своих. Для самоизбравшихся и дорвавшихся.

— А что остаётся остальным?

— Остатки. Их и выбрасывают ошалевшим в очередях убогим людишкам — аккурат после сытного обеда. И это не только продуктов касается. Книги, например, тётка покупает у частников — по десять рублей за штуку, тогда как в магазине им цена — два пятьдесят. Секция в гостиной — югославская, импортная. За ней она гонялась месяцами, а в итоге переплатила пятьсот рублей частнику, «своему», который взял её по розничной цене — из‑под прилавка. Я на восьмое марта дарил своей девушке французские духи. Знаешь, как они мне достались?

— Откуда? Ты ведь не делишься секретами.

— Я потихоньку вхожу в отряд мелкой шалупони. Трудно, но не безнадёжно. Покупаю, продаю — пока верхние позволяют. Главное нащупать жилу и встроиться.

— Тебе бы в коммунисты пойти. Там тебе быстро объяснили бы, что всё это не по‑советски.

— А кушать будем мой партбилет? Или в магазине расплачиваться значком с серпом и молотом?

— Мне кажется, ты всё это утрируешь.

—Это жестокая правда. Сегодня меня, кстати, отшила Наташка. Девчонка из обычной советской семьи: мать — швея, отец — инженер. А мечты — одна другой краше. Сначала ей нужны французские духи два раза в год. Потом — штроксы и шубка. Без итальянских сапог и импортной косметики она, видите ли, не красавица. Магнитола «Грюндиг» — само собой. А в финале — кольцо с брюликами.

Сегодня она озвучила и вторую часть программы: белая «Волга», отдельная квартира на Садовом, муж‑дипломат с перспективой работы за границей — желательно в неприсоединившейся стране. А вишенка на торте — работа в «Интуристе», чтобы часть зарплаты выдавали чеками в «Берёзке».

Из всего списка мне светит разве что роль «мужа‑дипломата». Да и то — если помогут сверху. А для начала надо окончательно прописаться в шалупони. Меня обещали связать с одним человечком… Есть ещё шанс выйти на мясника.

— «Мясник» — кликуха?

— Нет. Разрубщик мяса из гастронома на Смоленской.

— Так его же взяли.

— Директора взяли. Чувствуешь разницу? Сажают князей — тех, кто карты в колоде тасует. А настоящих дельцов кто тронет? На них вся система держится. Они — мозговые центры. Просто масштабы не те.

— Давай закроем тему. Хочется помыться.

— А мне блевать хочется от всего этого.

— Какой‑то сюрреализм.

— Именно. Плюс психиатрия. Шизоидное раздвоение сознания: вымышленный мир советского изобилия — как ширма, и за ней — уродливая реальность, в которой мы вынуждены жить. Ладно, брат… не буду тебя раньше времени расстраивать. Может, нам просто не повезло с поколением. Может, к твоим двадцати трём придут новые коммунисты и разберутся со всем этим — и с шпаной, и с хапугами, и с коррупцией, и с двоемыслием.

— Мне жаль маму. Ей тоже досталось.

— Её жизнь состоялась. И она это понимает. Сработал советский закон: трудом — обезьяну в человека, соцтрудом — человека в лошадь. Выносливость, быстрота и неприхотливость делают конягу ценным рабочим. Лошадям, правда, не платят…

— Не смей так о Лизе. Она — святая женщина.

— Всё‑всё, не кипишуй. Читай и грезь, пока можно. Ты правда в космонавты метишь?

— Хочу стать военным лётчиком. Как дядя Коля.

— Он погиб. А жена его вскоре вышла за отставного генерала и теперь припеваючи живёт в Жуковке. О нас и вспоминать не желает.

— Мы его помним. И мама, и ты. Мы ездим к нему на могилу.

— Да. Он был порядочным человеком и честным офицером. Таких командиров я в армии почти не встречал.

— Поэтому я хочу идти по его стопам. Чтобы стать настоящим военным, нужно много учиться. Вот я и стараюсь — сверх школы.

— Уважаю. Ну так как насчёт карате со мной и Андреем Стаховским?

— Принимается. Когда?

— В среду. В шесть вечера

Глава 4.

В тот же вечер в квартире в другой части самого сердца советской столицы шла игра в бридж. За столом в гостиной — три женщины и двое мужчин, принадлежащих к разным возрастным группам; на каждом лице — выражение, размягчённое обильным ужином. Они почти безэмоционально назначают контракты по взяткам разных мастей и козырям.

Самая младшая из играющих — Ирина — более оживлена, чем партнёры. В её ли шестнадцать лет впадать в полудрёму после тарелки ягнячьего каре с томатами-гриль и картофельным муссом, приправленным апельсиновым соусом?! Её сестра, Кася, которая на целых десять лет старше и, совершенно несправедливо, кажется Ирине дамой среднего возраста, лишь изредка произносит междометия и на всё происходящее смотрит вполглаза.

Касю справа возвращает к бодрствованию тридцатилетний здоровяк Тадеуш — её мужчина, с которым она живёт в гражданском союзе. Тот своей левой рукой, а иногда и ногой, время от времени теребит партнёршу. После каждого такого акта поддержки Кася возвращается в полное сознание и даже входит в раж. При всём своём остром уме, несмотря на впадение в сонное полубредовое состояние, она уже смогла выиграть две партии.

Напротив Ирины сидит их мать — Анна. Красивая женщина с ухоженными волосами и моложавым лицом, которые никак не выдают её сорокавосьмилетнего возраста. Она изредка позёвывает, но дело знает и бдит, чтобы не отставать в игре. Играть она не умеет, но тщательно пытается это скрыть. Всему её окружению совершенно очевидны её не слишком выдающиеся способности к игре, равно как и неудачные попытки напустить туману.

— Вы уж делайте свои заявки как-нибудь — что вы, корову проигрываете? — посреди затянувшегося молчания вдруг выдала мать семейства, побуждая остальных игроков к действию и в то же время отвлекая внимание от своей особы. — За ужином все были значительно смелее — целых пол-ягнёнка проглотили на здоровье.

— Позволь нам самим принимать решения, дорогая, — раздался отрезвляющий комментарий Алекса, или Александра, как его часто называли близкие, — отца семейства, который в тот год готовился отметить свой полувековой юбилей.

— Ах… увы… — просопела сквозь полудрёму Кася.

Получив очередной лёгкий штуршок ногой со стороны своего суженого, она наконец очнулась и достаточно громко выразила недовольство раскладом карт и заявками соперников.

— Ядрёна вошь… Что за раздача? Как вы играете?!

Анна от этих слов едва не подскочила на месте и взмолилась:

— Матка Боска, образумь моё дитя, — произнесла она нарочито громко.

Александр резко повернулся, чтобы посмотреть на выражение лица жены и понять, всерьёз ли она возмутилась Касиной фразой и считала ли её низкопробной. Убедившись, что Анна совершенно серьёзна, он решил внести свою лепту в корректировку поведения старшей дочери.

— Откуда ты понабралась таких заугольных метафор?

— Простите меня, неожиданно вырвалось, — окончательно проснувшись, искренне извинилась Кася.

Ирина решила поддержать сестру, считая совершенно несправедливым бранить только одного члена семьи, тогда как к ненормативной лексике время от времени прибегали и остальные обитатели дома.

— Что вы все напустились на человека?! Что она такого сказала, чего вы сами не знаете? И зачем притворяться?

— Ты ещё молода, — изрекла Анна, — и даже не подозреваешь, что большое сквернословие и разнузданность в речи начинаются с малого — вот с таких, кажущихся безобидными, словосочетаний.

— Не думаю, что стоит заострять внимание на этом пустяке. Будем продолжать игру, — поставил точку в разговоре Алекс.

И только семья снова погрузилась в своё захватывающее занятие, как воцарившуюся тишину нарушила Ирина:

— Я буду поступать на факультет журналистики в МГУ.

Все снова отвлеклись от карточного азарта. Что может быть важнее решений дочери и сестры?! Пребывая в молчании, родственники с волнением ожидали продолжения, и оно не заставило себя долго ждать.

— В прошлом году после моих настоятельных просьб вы перевели меня из школы для детей дипломатов в советскую, чтобы я значительно преуспела в русском языке. Весь этот учебный год я была редактором школьной стенгазеты. А ещё я пробилась к главному редактору «Московского комсомольца» и после долгих уговоров, убеждений, разговоров и множества согласований с разными их инстанциями он взял меня подрабатывать внештатным корреспондентом на общественных началах — то есть за «спасибо».

— Зачем тебе это, дочь моя? — искренне удивился Александр. — Ты же не маленькая и должна понимать, что, несмотря на заявленную перестройку и новую жизнь, строй и порядки здесь остались прежними. Не изменилось и отношение к таким, как мы, чужакам. С одной стороны, они готовы всё перед тобой расстелить — ведь, как известно, у них всё лучшее иностранцам. А с другой — во многих живёт подозрительность ко всем, кто приехал из-за железного занавеса.

— Я тебя не понимаю, отец; большинство из тех, кого я знаю достаточно близко, — прекрасные люди, — возразила Ирина и добавила: — Некоторые — очень развитые и самостоятельные личности с собственным мнением и без циничного утилитаризма в душе.

— Ты, скорее, говоришь о простых людях и их человеческих качествах, — парировал Алекс. — Тут мне нечем возразить. Моё же рассуждение касается слежки и тирании номенклатуры и КГБ, у которых к таким, как я, а значит, и ко всем вам, особое отношение. В каждом из нас все эти «спецы» видят шпиона и врага. Я бывший военный, а значит, для них уже готовый спецагент разведки нашей страны. И хоть на самом деле им не являюсь — разве кому-то из них это докажешь?!

У советских товарищей в погонах и при власти чудовищно параноидальное, искажённое представление о внешнем мире и о свободе: в каждом чужаке и в каждом своём вольнодумце они видят, по меньшей мере, врага народа. Это, как заразная инфекция, передавалось из поколения в поколение отпрыскам железного Феликса — менялись лишь техника и приёмы. Изощрённее стали, что ли. К примеру, если системе неугоден какой-то здравомыслящий человек, майоры не церемонятся и быстренько оформляют его в разряд психически ненормальных.

— Ой, не поняла, — искренне призналась Анна. — Ты так сложно всё нагородил…

— Всё просто: диссидентов ограждают от податливой, «ручной» массы остальных граждан. Их не в тюрьму сажают, а тихонько уводят под белы ручки в психлечебницу. И всё в ажуре: пара месяцев — и результат налицо — жуткая деформация личности, а иногда и смерть человека. Беспощадная советская машина.

— А что, с тюрьмами у них всё плохо? — поинтересовалась Кася.

— Дело не в наличии или отсутствии пенитенциарной системы. А в том, что в исправительном учреждении вольнодумцы могут воздействовать на умы самых ненадёжных и опасных социальных элементов — научат их стремлению к свободе и борьбе с насилием госаппарата и карательных органов. Помести такого «революционера» в камеру — что он там среди зеков натворит? Понятно, что его там, благодаря «своим» арестантам, которых подсаживают в камеры, чтобы держать особо неугодных на коротком поводке, «оприходуют», то есть заставят жить по тюремным неписаным правилам, морально и физически унизят. Но, несмотря на это, он всё равно начнёт распространять свои вредоносные для режима идеи.

Вот и боятся в политбюро, на Петровке и Лубянке тюремных бунтов. То ли дело психиатрическая лечебница: ввёл препарат — и инакомыслящий готов. Через пару недель его уже не узнать ни физически, ни психически — измученные тело и душа дают о себе знать.

— Всё на самом деле так ужасно? — совершенно подавленным голосом поинтересовался Тадеуш.

— Сказать «да» — ничего не сказать, — печально ответил ему Александр и тяжело вздохнул.

— Папа, скажи, пожалуйста, что не всё так плохо, — осознав весь масштаб происходящего, искренне испугалась Ирина — что было вполне естественно для ранимой девушки, тем более в её позднем подростковом возрасте.

— Дела, на самом деле, немного исправляются. Но невозможно враз полностью восстановить всё, что система десятилетиями разрушала изнутри, — как невозможно собрать стены дома из мельчайших частиц, на которые их долго разбивали. Но больше всего изменения затрагивают людей. В постоянной борьбе за выживание некоторые теряют человеческий облик, превращаясь в озлобленных зверьков. Посмотрите, сколько жестокости вокруг. Вечером вообще страшно выйти на улицу.

— Да, — подтвердила Кася. — На днях соседскую собаку прямо при хозяине убили чем-то металлическим. Подумать только — при хозяине! Он выгуливал своего четвероногого друга в парке неподалёку — и вдруг такое. Толпа агрессивно налетела, одним ударом повалила мужчину, ударив сзади, а потом безжалостно расправилась с собакой. Очнувшийся сосед от потрясения даже не сразу понял, что произошло, и уже ничем не мог помочь жертве.

— Полицию он вызвал? — поинтересовалась Анна.

— У них ещё со времён Ленина милиция, — пояснил Александр и добавил: — те ещё «деятели свободных искусств».

— Это вы не про Дмитрия со второго этажа и его Рекса случайно говорите? — спросила Ирина.

— Да, это про них, — печальным голосом ответила Кася.

— Ядрёна вошь, — слегка стукнув по столу несколькими пальцами, от крайнего возмущения на сей раз очень выразительно выругалась Ирина.