Ядрена вошь

Ядрена вошь

Книга 1. Ядрена вошь

© 2026 EMAI BISuk. Все права защищены. Ни одна часть этой электронной книги не может быть воспроизведена, сохранена в системе поиска и получения информации или передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами — электронными, механическими, путем фотокопирования, записи или иным образом — без предварительного письменного разрешения издателя, за исключением кратких цитат, используемых в рецензиях. Впервые опубликовано в 2026 году. Настоящая электронная книга издана автором самостоятельно.

Фото на обложке: Марина Емельянова

Глава 1.

Игорь возвращался домой. Прикосновение влажного тепла позднего майского вечера и дуновение легкого ветерка казались ему необратимо враждебными. Короткие взгляды на небо беспощадно открывали ему мерцание равнодушных звезд. Никому в целом свете не было до него дела. Так ему думалось.

«Я несчастный человек, одинокий в этой странной вселенной. Родителей нет, и некому обо мне серьезно позаботиться. Тетка, взрастившая нас с братом, она хоть и родной человек, но настолько далека от понимания меня и моего мира, что между нами пропасть. И что она нам дала? Что у меня есть? Даже девушку не могу приличную найти — нет денег на романтику. Одет отстойно — ношу пиджак и джинсы уже третий сезон, а туфлям вообще сто лет в обед. И никакого просвета. А брат мой, Лешка, дурень, какого поискать еще нужно. Малой еще, и все его в жизни устраивает. Поломает она парня. Дойдет до моего возраста, перерастет подростковые фантазии и погрузится в эту жестокую и бесчеловечную реальность. Зря Лиза старается его воспитывать в старомодном духе человеколюбия и достоинства. На кой ляд ему это нужно? Сколько раз я говорил тетке, не держи ты его в тепличных условиях. Выйдет из тепла, и что? Кердык… А я? У меня вроде начинает получаться приспосабливаться к условиям этого жестокого мира. Правила игры простые: ты мне — я тебе. Необходимо только найти нужных людей и присоединиться к их неписаным соглашениям. Всего и делов. Скоро двадцать три. Надо поторопиться стать на ноги, а то среди тех, кому в силу своей наивности я еще могу быть интересен, уже стариком слыву. Так можно бобылем до пенсии проходить. А там единственное, что останется — найти себе старуху, чтобы каши готовила, да с тонометром помогала».

Завернув за угол своего дома, он наткнулся на дымящую ватагу подростков. Они громко разговаривали, смеясь и выпячивая, кто во что горазд, свои духовные недостатки. Завидев Игоря, ребятня попритихла, и только один рослый паренек в белой бейсболке обратился к нему, подойдя ближе.

— А, Игорёк… — оживился юноша. — Сразу не признал. Курить будешь?

— Отвали, Олежа. Не охота, — буркнул Игорь. Помолчал и добавил: — Мне бы лучше накатить.

— Наташка, что ли, сегодня не подпустила? — хмыкнул тот.

— Да ну её. Тоже мне принцесса. И покраше были, и посговорчивей.

Олежа прищурился.

— Слушай, джинсы не нужны? «Монтана», чистая. Лейблы на месте, коттон — сказка. Все девки твои будут.

— Харэ рот проветривать. Сколько?

— Двести пятьдесят. Или сотня — берёзовыми.

— Бартер возьмёшь?

— Смотря что.

— Часы «Тиссо». Или «Саньо» двухкассетный. Маг бомба — С35. За такой родину продают. Выбирай.

Олежа усмехнулся.

— Не, родину не надо. «Тиссо» пойдёт. На них у меня человек давно глаз положил.

— Кто?

— Фирмовый чел. Ты его не знаешь. Не из вашего дома. В центре живёт. Семь комнат — золото, картины… Прям Третьяковка.

Игорь усмехнулся.

— Познакомь. Не обижу.

— Заметано. Ты меня с Наташкой сведёшь — я тебя к челу направлю.

— По рукам.

Игорь кивнул.

— Я домой. А то тётка сейчас сопли разводить начнёт.

Войдя в подъезд, Игорь сквозь зубы буркнул приветствие вахтёрше — бабе Клаве. Он всегда так её называл. Брат, Алексей, и их мать Лиза величали её куда уважительнее — Клавдией Дормидонтовной.

Та, услыхав его небрежное бормотание, что‑то невразумительно промычала себе под нос. А затем, будучи женщиной отзывчивой и уже в том возрасте, когда молодые мужчины ещё немного волнуют, но куда сильнее тянет вязать, сидя на канапе перед орущим на всю ивановскую телевизором, время от времени кивая подбородком в макушку кота, спящего на коленях, всё‑таки решила блеснуть остатками педагогического мастерства.

— А что же это вы, молодой человек, изволите хамить женщине, которая в несколько раз старше вас? Извольте исправиться.

Игорь опешил. Во‑первых, ему было непривычно, что к нему обращаются на «вы»: вокруг все давно и бесцеремонно тыкали друг друга. Во‑вторых, мало кто в принципе отваживался выказывать ему недовольство вот так — прямо, в лицо. Особенно ему, такому многообещающему, пусть пока ещё и ничего толком не достигшему.

Он уже собирался ответить грубо, но, вспомнив, что живёт в элитной московской высотке, где обитает то профессура, то маршалы, то какая‑то ещё богема, счёл разумным сдержаться и формально соблюсти приличия. Всё‑таки уровень обязывает.

Игорь развернулся на сто восемьдесят градусов, так, чтобы бабе Клаве было отчётливо видно то место, которым он выразил своё почтение, нарочно его оттопырил, гордо вздёрнул нос к огромной хрустальной люстре парадного и, высоко задирая ноги, звучно зашагал к лифту. Легко ли маршировать с отчаянно отвисшим тылом?!

Баба Клава была женщиной образованной и интеллигентной, а потому решила снисходительно отнестись к ребячеству молодого человека. Она молча, с искренней жалостью, проводила Игоря взглядом до лифта. В её глазах не было и тени осуждения — лишь сочувствие и уверенность, что подобным вызывающим поведением он наказывает прежде всего самого себя.

Жизнь потреплет — научит, — привычно мелькнуло у неё в голове.

На этаже у двери его уже караулил Лёшка. Он сидел у окна и ждал, а завидев Игоря ещё во дворе, поторопился выйти в подъезд, чтобы перехватить брата и поговорить с ним по душам — без материнских ушей.

— Где был так поздно? — Лёшка вскочил ему навстречу. — С утра ушёл и только сейчас приполз. Ты вообще понимаешь, что натворил?

— Отстань.

— Не «отстань»! — Лёшка повысил голос. — Мама чуть с ума не сошла. Она всех обзвонила. Всех! Тебя никто не видел. Даже Иванченко с Андрюхой — прикинь?

— И что? — Игорь криво усмехнулся. — Какая она нам мать…

— Не смей! — Лёшка шагнул ближе. — Только попробуй так ещё раз сказать. Она тобой живёт, слышишь? Всем ради тебя жертвует!

— Да ладно тебе… — отмахнулся Игорь. — Перестань.

— Перестань?! — Лёшка побледнел. — Ты сейчас реально нарвёшься. Я тебе врежу, плевать, что ты старший.

Игорь ничего не ответил. Просто отодвинул Лёшку плечом и прошёл в квартиру.

Через минуту из комнаты вышла Лиза. — Хватит, — сказала она устало. — Не надо. Пожалуйста.

— Мам, ты слышала, что он сказал? — Лёшка обернулся к ней.

— Слышала, — кивнула она. — И тем не менее, мордобой не самое лучшее средство воспитания ослов.

Лёшка опустил глаза и попытался что-то сказать в ответ.

— Он просто… — начал он и не договорил.

Алексей невольно улыбнулся: она ещё и шутит. Не поддаться этому было невозможно — на лице Лизы появилась тёплая, неподдельная улыбка. Он понимал, чего она стоила, но иного от неё ждать не приходилось. Лиза никогда не ругалась и не делилась с ними своими тревогами, оберегала от всего дурного так естественно, словно это не требовало никаких усилий. Для неё они оставались детьми — теми самыми цветами жизни, которые по жестокой случайности слишком рано лишились родителей.

Им нужна была семья. Простая, надёжная — с теплом и заботой. И Лиза, единственная из родных, кто откликнулся, приняла это решение сразу, без колебаний. По‑другому она просто не смогла бы.

Молодая, способная, образованная, Лиза уверенно выстраивала карьеру и всего добивалась сама. Таких людей в то время ещё ценили. Работая среди профессионалов и порядочных людей, она быстро заслужила признание, и именно в тот год, когда случилась трагедия, её назначили заместителем директора одного из крупных московских заводов. Открывались перспективы, но ни на миг она не задумалась о собственном удобстве. Решение было принято быстро и бесповоротно. Перед ней встали две сложные задачи — оформить опеку над детьми и одновременно разобраться с работой. И обе она приняла как должное.

Все управление завода хлопотало об усыновлении и делало все возможное, чтобы одинокой женщине государство разрешило растить двух маленьких его граждан. И месяца не прошло, как вопрос был положительно решен. Глава комитета госопеки Мосгорисполкома прониклась ситуацией настолько, что сама стала ходатайствовать перед вышестоящим начальством. Некоторые партократы сопротивлялись. Что такое малыши, они слабо помнили. Знали наверняка только то, что дети – это статистический материал, статья в отчётности для политбюро. И только напористость этой самой главы и ее постоянное напоминание решакам о том, что в стране советов все лучшее – детям, помогли разрешить проблему. Иногда той казалось, что дай каждому из этих номенклатурщиков преклонных лет по погремушке, все проходило бы гораздо быстрее и без особых препятствий. Ну что могло быть важнее и забавнее для таких важных особ, чем переливы незамысловатого инструмента?!

Решение вопроса с работой с её стороны нашлось ещё быстрее. Лиза без колебаний пришла к выводу, что в сложившейся ситуации лучше всего уволиться. Даже небольшое детское пособие её не останавливало — всё это было вторично.

Директор предприятия рыдал, получив заявление об уходе от такой ценной сотрудницы. Кто мог заменить её — честную, справедливую, умницу‑профессионала, находившуюся на своём месте в должности его заместителя?! Рвач и стяжатель, который пойдёт по головам и вырвет кусок из чужой глотки? Директору было больно. И помочь ей хотелось.

Посоветовавшись с другими руководителями организации, он поддержал новоиспечённую маму и двух её малышей. Лизе — на особых условиях, впервые в истории завода — предложили работу на дому, всего на три часа в день.

Жить они стали в квартире, где когда‑то обитала семья брата. И пусть всё вокруг напоминало о трагедии и о людях, которых уже не вернуть, деваться им троим было некуда. Идея перевезти детей к Лизе в малосемейное общежитие казалась абсурдной. Там соседствовали самые разные люди — и праздные, и серьёзные. Первые не жаловали вторых, поэтому в коридорах и на лестничных клетках всегда стоял табачный дым, а на полу было грязно. Жуткие серо‑буро‑козюлистые стены пугали не только детей, но и взрослых. По вечерам в отдельных блоках поднимался откровенный гам, а некоторые этажи не засыпали до утра, держа в напряжении жителей остальных частей дома. Сюда нередко наведывались сотрудники милиции.

Общежития, коммуналки и отсутствие отдельного жилья прочно насаждали в людях пренебрежение к личным границам и искажали само понимание частной собственности. Всё это портило москвичей и других граждан социалистического рая, а жилищный вопрос превращал их в безнадёжно потерянных рабов строительных конструкций.

Этот период жизни Лизы был во всех смыслах поворотным — многое изменилось или просто перестало существовать: разрушились все ее планы по восхождению к служебным олимпам, и одновременно прекратилась скудная и ничего не обещающая личная жизнь с человеком, который хоть и являлся постоянным кавалером, но, увы, был приходяще-уходящим. Мужчина состоял в браке, и как водится, что-то менять в своей жизни в пользу создания новой семьи он не собирался. Лиза любила мерзавца, не понимая, что тот того не стоил. И только став неожиданно мамой, осознала, что та самая любовь примитивна, а предмет ее воздыхания — всего-навсего мускулистым кобелем.

Одновременно она пришла к выводу, что ни один мужчина из всех тех, кто когда-то с ней оказывался рядом, не должен был занимать ее внимание. На личную жизнь требовались время и энергия, и не меньше, чем на детей, и посему она посвятила себя двум мальчикам, которые в ней нуждались. Тем более, что ей по жизни попадались не очень такие из себя представители сильного пола. Видные, привлекательные, но, увы, либо женатые, либо далекие от духовного великолепия.

Так все точки были расставлены. Выбор был сделан — осознанно и без сожалений. Лиза выбрала семью и двух мальчиков, которые в ней нуждались, и с этим решением она жила спокойно.

Глава 2.

В своей комнате Игорь лежал на спине, уставившись в пустоту, которой, впрочем, не было — темнота давила, словно живая. Руки, сцепленные за затылком, уже затекли, но он не замечал этого. Мысли снова и снова возвращали его в прошедший день, беспощадно прокручивая каждую сцену, каждое слово. Он разбирал себя по частям. Какие‑то поступки вызывали необратимое отвращение — от них хотелось отвернуться, стереть их, как грязное пятно. Он корил себя, злился, в запале мысленно клялся всё изменить, стать другим. Но тут же находились оправдания. Обстоятельства. Давление. Среда. Мир представлялся ему единым, плотным сгустком зла — слепым, тяжёлым, враждебным. Казалось, он навалился на Игоря всей своей массой, не оставляя ни шанса, ни выхода. Вселенная, как ему думалось, была к нему жестоко и намеренно несправедлива.

И вот мысли нащупали самое уязвимое место – семью. Сердце сжалось. Теперь было невозможно отрицать очевидное: он говорил с братом грубо, почти жестоко. Незаслуженно. Лёшка… Брат точно не был тем, на ком стоило срывать свою злость. Лиза… От одного её имени внутри словно что‑то вспыхнуло и укололо – резко, больно. Мысль о ней врезалась в сознание, как игла, и Игорь резко повернулся на бок, будто пытаясь стряхнуть её вместе с прежним положением тела. Казалось, стоит лишь изменить позу – и боль отступит. Но игла осталась. Она возвращалась снова и снова, впиваясь всё глубже, не давая покоя, не позволяя спрятаться. Игорь резко сел, а затем вскочил с кровати, как будто движение могло спасти его от самого себя.

Не движение, а свет, проникающий в комнату снаружи, — тихий, холодный свет ночного города – постепенно успокаивал его. Он подошёл к большому окну. За стеклом были видны огни улиц: внизу, пусть и не так бурно, как днём, продолжала течь жизнь. Игорь стоял, выпрямившись, и смотрел, как по дорогам скользят яркие точки фар, исчезая и появляясь вновь. Ритмичная смена цветов светофоров на перекрёстке сначала действовала умиротворяюще. Казалось, в этом повторяющемся порядке есть нечто надёжное, устойчивое. Но вскоре он заметил сбой: два светофора переключались несинхронно. Зелёный вспыхивал там, где мгновение назад должен был загореться красный. Этот небольшой, почти незаметный разлад вдруг напугал его, словно наглядно подтверждая мысль о том, что даже в устроенном мире нет настоящей гармонии – лишь хрупкая видимость порядка.

Ему хотелось верить, что защита от жизненного диссонанса всё‑таки существует. Что она — в семье, в её простых правилах, в живом, бережно удерживаемом тепле. В умении слышать друг друга и сохранять равновесие, когда всё вокруг норовит рассыпаться. Осознание этого неожиданно придало ему сил. Мысль возникла чётко и требовательно: надо действовать. Исправить сказанное. Признать ошибки. Не делать вид, что их не было.

Молодой человек взглянул на часы. Было ещё не поздно. Он знал: дома не спят. И вдруг отчётливо почувствовал — его ждут. Не упрёков и выяснений, а простых слов. Разговора. Извинения. Только после этого день сможет закончиться, и близкие ему люди со спокойной душой лягут спать.

Он подошел к двери комнаты Лизы и тихонько постучал.

— Войдите, — тихо сказала Лиза. Ее голос щедро распространял тепло.

— Добрый вечер, — Игорь помедлил у двери. — Я сегодня задержался. Он вздохнул и посмотрел на неё внимательнее. — Прости меня за резкость. И… за то, что заставил волноваться.

Мать слушала сына молча, почти не дыша, улавливая знакомую, несколько тревожную напряжённость в его голосе. Она знала этот момент — так он говорил и в детстве, когда собирался признаться в чём‑то важном и трудном, когда слова давались ему с усилием. Она чувствовала: вот‑вот он решится сказать то, что долго носил в себе. Поэтому не спешила и не перебивала. Просто ждала. Давала ему время и тишину — как когда‑то давно, понимая, что для сына сейчас важнее всего знать: его слышат и принимают.

— Иногда я слишком увлекаюсь своими делами и забываю о самом важном, - наконец добавил Игорь тише. — А ты этого не заслуживаешь.

Произнося свою речь, парень заметил, с каким невозмутимым спокойствием его слушала Лиза, будто вникала в каждое слово. Внимание его привлекла и одна важная деталь: Лиза сидела в кресле под торшером, погружённая в мягкий свет, и держала томик Достоевского. «Братья Карамазовы». Совпадение? «Отчасти символично», —мелькнуло у него, — «хотя нет… там всё куда более запутано, и отношения гораздо сложнее».

Игорь послушно сел на пол, скрестив перед собой ноги.

— Сынок, — обратилась к нему женщина, осторожно поглаживая его по голове, — ты хороший человек. Я уверена, что все люди хорошие.

— Разве?

— Да. Просто человеку иногда нужно помочь раскрыть свою лучшую сторону. А она у него обязательно есть.

— На это нужно время. И много усилий.

— А кто сказал, что в жизни что‑то бывает лёгким или быстрым?

— Прости меня за всё, — неожиданно сказал Игорь. Он прижался головой к ногам Лизы и, помолчав, продолжил: — Я был… хотя нет. Я и сейчас во многом не прав.

Он тяжело выдохнул.

— До сих пор не могу назвать тебя матерью. И это несправедливо. Ведь именно ты растишь нас с Лёшкой с самого детства.

— Дурачок мой маленький… — тихо сказала она. — Разве я могу обижаться на тебя после всего, что ты… что вы с братом пережили?

— Не называй меня так, — Игорь поморщился. — Мне тяжело это слышать. Я вообще‑то без пяти минут дипломированный специалист консульской службы, а тут такое…

Она едва заметно улыбнулась.

— Хорошо, не буду. Хотя ты зря думаешь, что в этом есть что‑то унизительное. Когда‑нибудь ты будешь вспоминать эти слова и даже скучать по ним.

Она помолчала, словно собираясь с мыслями.

— Нас с твоим отцом мама тоже так называла. Обнимала, журила — с любовью. А мы тогда злились, ёжились: мы же взрослые, как так можно?

Голос её стал тише. Она немного поморщилась и слегка качнула головой, выражая тем самым глубокое сожаление.

— А сейчас… я бы всё отдала за то, чтобы снова услышать от неё: «дурочка моя маленькая».

— Скажи, почему мир такой несправедливый к людям?

— Всякий мир, и он скорее непонятный для тебя, чем отвергающий и зловещий. Просто в него надо постараться достойно войти. И от того, как ты в него вступишь, зависит то, как он тебя примет, и в какой его части ты сможешь найти себе подобающее пристанище.

— Почему тогда столько зла и несправедливости вокруг?

— Например?

— Иванченко Толика — девятнадцатого по успеваемости, да ещё и без языка — уже отправляют на стажировку в Японию. А мы с Андреем Стаховским — два лучших студента потока.

— Не соглашусь с тобой. Толик — хороший парень, целеустремлённый. И потом, вы с Андреем пока только учитесь. А он, кроме учёбы, ещё и комсомольский вожак на курсе.

— Он не вожак. Он подпевала. Просто хорошо знает, кому угодить и с кем держаться.

— Он же с вами дружит.

— Это не дружба, — отрезал Игорь. — Скорее общение. Мы с Андрюхой учёбой живём, спортом. А он — показухой и разговорами о любви к комсомолу, которая ему до лампочки.

Игорь немного помолчал и усмехнулся.

— Он всегда лезет наверх. С детства понял: надо драть все когти и вырываться туда, где всё схвачено, где свои правила. Где можно больше, чем другим. Главное —чтобы не как у всех.

— Надеюсь, ты не собираешься, как сам выражаешься, когти драть.

— Как же я могу? — усмехнулся Игорь. — У меня ведь нет дяди‑замминистра.

— А при чём здесь министр? Я тебя не понимаю.

— Это же трамплин наверх.

— С такого трамплина больно падать, — спокойно сказала она. — Я сама не летала, но видела, как падали другие. Не дай Бог никому. Потому и говорю тебе: делай всё сам. И вершины покоряй тоже сам — без всяких трамплинов.

— Вот я и делаю, — упрямо ответил он. — Покупаю вещи, перепродаю. Хочу стать мужчиной, которого уважают другие мужчины. И… да, это тоже важно — чтобы был успех у женщин.

Она внимательно посмотрела на него.

— Что‑то я не замечала вокруг тебя толпы девушек, — сказала она мягко. — И главное — ты ошибаешься в самом начале. Деньги сами по себе уважения не приносят. Возможно, ты привлечёшь женщин определённого рода. Но, поверь, от таких невест Господь пусть тебя убережёт.

— Как всё вокруг консервативно и несовременно. Посмотри внимательно.

— А что именно тебя так не устраивает?

— Парады — одна показуха. На мавзолей взбираются «грибки», а под их шляпами такие дела, что тем, кто марширует со знаменами, и в голову не приходит: вся эта система — вымысел. Деление простое — кто хапает, и кто выживает.

— В твоих словах есть правда, — спокойно ответила она. — Но не всё так однозначно. Я бы не делила мир только на хищников и жертв. Между этими крайностями есть люди. И их немало.

Она выдержала паузу.

— Я понимаю твою горячность. Это возраст. Но есть порядочные, интеллигентные люди. Тот же мой директор. Или я. Мы никому не обязаны, и при этом не нищие — ни душой, ни в обычном смысле.

— Возможно. Но я в Японию не еду. И Андрюха не едет.

— У каждого своя жизнь. Не завидуй наглости и сомнительным способам. Главное — сохранить в себе человека. Цени людей, и к тебе потянутся именно такие, которым ты будешь по‑настоящему нужен.

Она сказала это без нажима.

— Твой путь будет не самым быстрым. Может, не таким ярким. Зато — надёжным. А это куда важнее.

— Тебе не кажется, что со своими старинными взглядами ты просто не вписываешься в современную жизнь? И нас с Лёшкой всё время пытаешься направлять.

— Не кажется, — спокойно ответила Лиза. — Мир держится не на моде и лозунгах, а на простых человеческих вещах. И ты с ними знаком с детства. Сначала через родителей, потом — через меня.

— Низкий вам за это поклон, — не без легкой усмешки произнес Игорь. — Только жить на этом не получится.

— Не хлебом единым жив человек, — тихо сказала она. — Эти вещи нужны не для заработка. Они для того, чтобы оставаться человеком, взрослеть и делать выбор, за который не будет стыдно. А работа… дело… слава… они приходит следом.

— Я не могу столько ждать. Мне нужно многое уже сейчас.

— Не торопись жить. Всему своё время.

— Ты меня не понимаешь.

— Я очень стараюсь, поверь…

Игорь опустил голову и умолк.

Лиза выдержала небольшую паузу, словно принимала решение, а затем сказала:

— Сходи, пожалуйста, к брату. Поговори с ним. Он за тебя переживает. Думаю, он ещё не спит и ждёт вашего разговора.

Глава 3.

Алексей был в своей комнате. Там он тихонько, затаившись в кресле под тёплым светом торшера, увлечённо читал и выглядел при этом совершенно серьёзным. Его глаза стремительно пересекали строчки свежего выпуска журнала «Авиация и космонавтика». Казалось, ничто не могло его отвлечь.

Игорь бесшумно и с лёгкой опаской — а вдруг брат уже спит? — приоткрыл дверь комнаты. Ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Книжный шкаф полностью загораживал обзор, поэтому ему пришлось сделать несмелый шаг вглубь, чтобы разглядеть происходящее.

Перед ним возникла фигура, скорее напоминавшая сидящую статую, чем живого человека. Изваяние неподвижно покоилось в кресле, и только быстрое порхание глаз выдавало в нём живое существо. И не просто существо, а самое родное — брата.

Алексей ничего не замечал вокруг. Он находился в иной реальности — там, где существовали инженерные решения современных авиаконструкций. Ему не было никакого дела ни до кого, ни до чего. Игорь не знал, как правильнее отвлечь его от столь увлекательного занятия.