Таисия или Маршрут перестроен

Я наехала на тётку как пуленепробиваемый БТР на покосившейся забор, сминая только набиравшее обороты возмущение. Нянька, было, набрала в грудь воздуха, по всей видимости, решая отразить атаку, нисколько не заботясь, что среди ночи проснуться девчонки за дверью, но моментально сдулась, едва я упомянула о попечительском совете. Попала? Правда что ли? Да ладно! Однако, приятно. Вы давно играли в морской бой? Я да, но сейчас прямо – таки почувствовала, словно мне ответили: «Попала, ранен». Похоже, это будет пункт под номером четыре. Здесь есть попечительский совет, который может решить какие – то вопросы. И пункт этот будет с примечанием – нужно всенепременно разузнать о нём как можно больше информации и навязать им своё дружественное общение.

– Марш в постель! И чтобы больше неслышно было ни каких хождений!

Что ж, капитулировала тётка, шипя, ладно, не суть, главное, что удалось попить и сходить в туалет. Организму дурёхи Таи стало чуточку легче. Это ж надо, на свою единственную жизнь покушаться! Вот ведь идиотка.

Мира дошла со мной до наших кроватей, трогательно пытаясь поддержать меня под локоток, когда меня, как матроса на палубе, качало из стороны в сторону. То, что она спит на соседней кровати, было очевидно, смогла бы она иначе дозваться до уходящей подруги? Так, а теперь надо отдохнуть. Подумать, конечно, обо всём не помешает. Но я прекрасно понимала, что тщедушное тело девчонки штормило и сейчас в первую очередь нужно попытаться уснуть в этой холодной, неуютной кровати, под тощим одеялом и набраться сил. День предстоял не просто сложный, а в квадрате, если не в кубе.

Утренний свет, робко, словно смущаясь столь убогой обстановки проник сквозь мутные стёкла спальни, при всём старании не в силах согреть стылое помещение. Казённое отделение Королевской гимназии для девочек, которое из благородных побуждений было организованно ещё покойной матерью нынешнего лэрда, впрочем, не без помощи прочих кланов, которые подобострастно поддерживали любой чих правящего дома. Сама же Гимназия, вернее её Основное Отделение процветало. В нём обучались дочери знатных родов. Целью обучения было всестороннее воспитание будущей супруги, матери, а также формирование внутренних моральных ориентиров, ну и наконец, образование как таковое. Но то Гимназия, а то её Казённое отделение, жившее обособленно, отделённое густым разросшимся то ли садом, то ли лесом, практически не пересекаясь друг с другом, разве что по воскресным дням на утреннем богослужении в храме. Благочестивость она такая, знаете ли, подразумевается, что нелицеприятная, ни на сословия, ни на состояние кошелька не оглядывающаяся. Не верите? Так то верить, а то приличия соблюсти.

Справедливости ради стоит отметить, что в Казённое отделение тоже стремились попасть, но лишь те, кто не мог себе позволить оплатить обучение в Гимназии и соответствовать финансово на протяжении всего времени, которое было обозначено ни многим, ни малым семью годами. Думаете, мало было желающих? Ага, щас. Быть зачисленной в Казённое отделение Гимназии для многих было удачей, несмотря на то, что здесь царил казарменный дух и суровые условия для воспитанниц. Почему? Всё дело в перспективах. Получив образование можно было надеяться получить место гувернантки в приличном доме, компаньонки, камеристки, в конце концов, сельской или приходской учительницы. Диплом, подтверждающий полученное образование в Королевской гимназии достаточно ценился в Хеймфилде. И только не надо спрашивать, зачем женщине нужно было образование. Если удосужитесь подумать, то ответ будет на поверхности. Прозрачный. Безжалостный. Лишённый даже намёка на сострадание. Безродным простолюдинкам, не имеющим не то что положения в обществе, а элементарно необходимые для выживания средства без образования, которое давало возможность худо-бедно держаться на плаву, приходилось и вовсе тяжко. Физический труд он, конечно, был доступен всем, но пока вы относительно молоды и полны сил. И если у вас не получится скопить себе на старость, то перспектива была такая, о которой даже думать боялись. Без финансовой поддержки семьи у девушки, женщины, или же вовсе старухи не было ни единого шанса обеспечить себя пусть мало-мальски. Ведь, что такое работа? В первую очередь это жалование, шанс выжить в столь суровом и жестоком мире, где родные не всегда могут протянуть руку помощи и уберечь от невзгод и тягот жизни. На втором плане маячила, как перспектива возможность удачно выйти замуж. Хотя слово удачно не совсем подходящее в этом случае. Скажем так, решающие финансовые вопросы. Что тоже согласитесь не мало. Не соглашаетесь? Романтики вам подавай? В таком случае вы точно не знаете, что такое бедность, как беспощадна и жестока, бывает нищета в молодые годы, и уж тем более на закате жизни.

Гимназистки были само очарование в своих фирменных светло-синих платьях и белоснежных передниках, отделанных тончайшим кружевом, с красиво уложенными косами, перевязанными узкими синими атласными лентами. Отличницы получали премиальные стипендии и возможность быть представленными при дворе лэрда в столь юном возрасте. К этому стремились даже больше, чем к стипендиям, ведь если им удавалось произвести впечатление на мать, супругу или дочь правителя, то место при дворе им можно сказать было обеспечено. Не менее привлекательный бонус был в возможности посещать балы в маноре, центральном поместье, которые проходили аккурат каждые три месяца. Осенний уже прошёл, а предстоящий зимний был самый многообещающий. Попасть на такой бал сулило многими перспективами для любой из воспитанниц. Перспективами? Ну да, можно и так сказать, поскольку удачное знакомство, а потом и замужество, для гимназисток положа руку на сердце было практически единственным привлекательным направлением. Работать? Ну что вы. Работу посулите казёнщицам, они за неё ухватятся, как за спасательный круг посреди бескрайнего океана. А гимназистки видели единственной оправдывающей годы обучения целью трансформацию в даму высоко сословную, родовитую, финансово очччень обеспеченную.

А вот с девочками, учащимися в Казённом отделении всё обстояло по-другому. Одежда – одинаковые платья из разве что добротной шерстяной ткани, которые им обновили только в этом году, стараниями новой заведующей, но всё равно того же унылого, одинаково у всех невзрачного серого мышиного цвета, которого добивались, вымачивая ткань в крепком отваре дубовых листьев. Говорят, что цвет этот весьма практичен, на нём могут остаться незаметными случайные пятна, брызги, кои приобретать было строжайше запрещено. Передник, из небелёной ткани, наколотый на булавки, которые, если были воткнуты неумело, нет-нет, да и впивались, оставляя на теле ноющие царапины. Тёмные нарукавники, целью которых было не дать воспитанницам протереть дыры на локтях, из ещё более грубой ткани нежности образу не добавляли. Стоптанная потёртая обувь, толстые чулки. Прилизанные, гладко зачёсанные волосы, собранные в пучок. Из поощрений – скромная стипендия тем, кто заканчивал семестр без троек, повышенная, если учились на отлично. А если же в принципе обучение, подходящее к концу, заканчиваясь в столь мажорной тональности, то предоставляли действительно интересное, хорошо оплачиваемое место работы. Только вот таких учениц в Казенном отделении практически не было. Почему? Ответ – то был на поверхности, но его старательно обходили стороной, предпочитая не видеть, не замечать, не вникать. Питание девочек с Казённого отделения было однообразное, скудное, хотя и бесплатное. Да к тому же порции были столь крошечны, что девочки-воспитанницы постоянно испытывали чувство голода. А кто в таком состоянии готов учиться, не поднимая головы, чтобы соответствовать статусу отличника? Как правило, таких уникумов не находилось. Девочки, особенно в начале учебного года, если стояла пасмурная, дождливая погода, бродили в свободное время, которое можно было посвятить учению, бесцельно, словно мухи в осенний день. А с наступлением зимы плохо отапливаемое помещение и вовсе вселяло тоску, заставляя многих глотать слёзы и сжиматься, стараясь согреться под тоненькими казёнными одеялами. Какая уж тут наука.

Мира трясла меня за плечо, пытаясь разбудить. Надо было вставать. Я и сама уже слышала, что дети, спящие со мной в одной комнате, проснулись. Но как же меня мутило, а вставать, тем не менее, придётся, отлежаться мне, как я понимаю, никто не даст. Причина может быть, у меня и была уважительная, но ведь не озвучишь. Сев на кровати, я закуталась в тощее одеяльце, обведя взглядом царящую суматоху, стараясь подметить как можно больше деталей. Девчонки подростки одевались, причёсывались, умывались. О! Два таза, что я различила ночью на столе, были выставлены для этой цели. Представляю, какая там студёная, бодрящая водичка. В вытянутой тусклой спальне было зябко, аж окна запотели, если температура и была плюсовая, то замершая где-то в районе десяти-двенадцати градусов. Но выползать, похоже, придётся. Решиться бы ещё.

Тут неожиданно в меня прилетела подушка и по касательной задела голову, добавляя волосёнкам ещё большей хаотичности. Подняв взгляд, я увидела стоящую напротив меня крепко слаженную коренастую девчонку, смотрящую на меня как на мокрицу:

– Что расселась, клуша?! Вставай! – рявкнула она приветственно, – мало того, что уснуть из-за тебя полночи не могли, так ещё сейчас на замечание мадам нарываешься. Она потом обязательно, как пить дать, к кому-нибудь ещё придерётся. А оно нам надо?

Молодец ребёнок! Морозяка, тонкое одеяльце, водица ледяная, а девчонка характер не растеряла. Это растёкшаяся, удравшая в небытие Тая, похоже, той ещё бесхребетной амёбой была, коли в неё подушкой запустить могли без опасения. Но то в неё, а то в меня. Наклонившись к полу, я поддела упавшую подушку, попутно замечая насколько тонкое у меня запястье, прицелилась и с силой, на которое только было способно тщедушное протравленное тельце, в котором я находилась, кинула подушку в ответ. Попала! Ещё бы! Вообще все навыки в голове. Если в мозгах уложилось, то и руки сделать смогут.

На меня смотрели распахнутые глаза шокированной девчонки. Тяжело, когда шаблон рвётся? А то. Сдачу получать девчонка точно не привыкла. Видела я, как вжались в плечи головы, слышала, как испуганно замерли два десятка девчонок. Не боись, что я изверг детей пугать? Так, границы только обозначим, двойную сплошную, которую пересекать нельзя и всё. Травить себя я не позволю. Встав на кровати, как есть в стиранной-перестиранной мятой ночнушке до пят, готовясь ловить подушку, которую вот уверена на все сто, в меня запустят снова. Ага! Поймала. А ничего так удар. Меня чуть не снесло с кровати. Надо на заметку себе поставить – с этим тщедушным тельцем надо что – то обязательно делать, гимнастикой заняться нужно будет всенепременно. Только сейчас сдаваться вообще нельзя. Надо до ума доводить начатое. Раскрутив в воздухе подушку и отправив её снова в полёт, рассмеявшись не зло, а скорее задорно.

– Лови!!!

Подушка вернулась практически мгновенно. Поймала. Запустила снова. Но на этот раз её не кинули, а посмотрев на меня с лёгким прищуром, положили на стоящую рядом кровать.

– Одевайся уже, Таисия. Мадам ругаться и впрямь будет.

– И то верно. Спасибо, что разбудила, а то вставать сил вообще не было.

– Что с тобой ночью – то было?

–Померла, – отрезала я, прекрасно понимая, что выданная в таком контексте правда, скорее всего не воспримется. Так и получилось. Несколько девчонок понимающе кивнули, мол, понимаем, сами готовы отправиться в том же направлении. Ага. Дурёхи. Готовы они. Не будет у вас преданной подруги, так и вернуться не сможете в это холодное, негостеприимное место, которое по тут сторону бытия вам совсем не будет казаться таким уж и несносным.

Как зовут девчонку, с которой мы перекидывались подушкой? Надо прислушиваться к любому трепу, и запоминать всё, что будет обозначать хоть мало-мальски, проясняя обстановку незнакомого хмуро-холодного места, в которое меня занесло. Выживать – таки придётся, не отправляться же вслед за Таей, причитая как мантру: «Не могу! Не могу! Не могу!» Щаас! Отставить панику на подводной лодке! Капитулировать некуда! Так что смогу! Я жить хочу!

Посматривая искоса на одевающихся девчонок, я соображала, как одеваться самой. Одежда Таисии была сложена на тумбочке ровными стопочками, платье, весящее на крючке за кроватью идеально расправлено. Это как надо было дойти до ручки, чтобы сложить всё вот так ровненько, а потом выпить какую-то дрянь и отправиться в далёкое безвозвратное путешествие. Мира помогла мне приколоть груботканый передник, который я со скрипом безуспешно пыталась нацепить ровно на платье. Сноровки мне явно не хватало. Натягивая толстые чулки, расчёсывая волосы, я всё думала и думала. Говорить, что я никакая не Таисия нельзя. Ни-ко-му. Ни при каких условиях. Мало ли, может здесь у них и впрямь инквизиция процветает. Что будет за заселение в чужое тело? Что – то мне подсказывает, что ничего хорошего. Изгонять будут, как пить дать. Однозначно. А оно мне надо?! Неееее. Повторюсь: я хочу жить. Получается, что молчим как отважный белорусский партизан на дознании во вражеском фашистском гестапо и наблюдаем, присматриваемся, держим ушки на макушки, одним словом ассимилируемся. Понять бы ещё где.

Волосы в пучок я убрала без проблем, кровать заправила быстро и легко. Дел-то для взрослой тётки, коей я была внутри этого тщедушного подросткового тельца. Умываться? Обязательно. Подумаешь, что в двух тазах на два десятка с хвостиком человек. Пока я одевалась, я посматривала на тазы, что постоянно были кем-то заняты. Освободились. Подошла. Мда. Холодная вода – раз. Уже не очень – то и чистая, после стольких полосканий – два, хотя справедливости ради стоит отметить, что полоща рот девчонки, сплёвывали в стоящее под столом ведро. И вишенка на торте – другой воды не будет. Это я тоже поняла. Умылась. Так. А зубы? Что – то мне подсказывало, что стоматологического кабинета здесь нет, а если и есть, то не для тех, кто спит, дрожа в своих постелях в убогой промозглой комнате под тощими одеялами. Зубных щёток не было. Пригляделась. Никто! Никто не чистит зубы. Только полощет рот. И то через одного. Неееет. Так не пойдёт. Мне в данной ситуации зубы беречь надо. Если вставлять и лечить их возможности не будут, то перспектива вырисовывается прозрачная: щербатый, беззубый рот годам так этак к тридцати. Не хочу! Взяв тоненькое полотенчико, которое висело у изголовья моей кровати за уголок, я, смочив его в тазу начала чистить зубы, пытаясь сделать это как можно более основательно.

На меня уставилось сразу несколько пар глаз. Удивленные? Ага, щас. Недоумение напополам с растерянностью так и плескалось во взоре тормозящих, что поднахватавший вирусов компьютер, девичьих глаз.

Прополоскавши рот, я посмотрела на зависших девиц и осторожно, словно прощупывая почву, выдала:

– Рот грязный, мутило меня вчера. Да и зубов надолго хватит.

Девчата пожали тощими плечиками и отошли. Пока вроде всё относительно адекватно. Ни булинга, ни троллинга не наблюдается. Прилетевшая подушка не в счет. Собственно я её тоже несколько раз в ответный полёт отправила. Так от чего же девочка Тая ушла из жизни? С чем она была не согласна мириться? Чего я пока ещё не знаю, не понимаю?

Открылась настежь дверь и вошла огромная бабёнка, на которую я ночью потявкала, и в миг девчушки кинулись строиться. Мира потащила меня за собой, остановилась возле наших кроватей и вытянулась в струнку. Таак. Инспекция. Как оказалось, проверка кроватей и внешнего вида девочек. Ну – ну. За свою постель мне не стыдно, застелила, не подкопаешься. Посмотрим, вспомнит ли эта тётка ночное происшествие и захочет ли отыграться.

Девочки стояли навытяжку. Спины прямые, взгляд опущен, руки сложены ладонь в ладонь, локти прижаты к телу. Капец. Мне это сейчас тоже нужно воспроизвести? Ну, допустим. Я приняла законопослушный пуританский вид, искоса отслеживая приближение, как выразилась девчонка, кидавшая в меня подушкой мадам. Мадам. С большой буквы. Особа несла себя с достоинством. Хотя такие габариты только так нести и остаётся. Ну, это ещё пережить можно. Но когда она остановилась в метре от меня перед кроватью Миры и, не ставя запятой, хлестанула её вичкой по рукам, я вздрогнула всем телом и во все глаза уставилась на происходящее. На руках дрожащей всем телом девчонки, что дозвалась и не дала мне уйти в небытие, краснел след от розги. Розги!!! За что? Оказывается, что постель морщилась у основания. Серьёзно? Ребёнка бить за не одеяло, не расправленное до предела? Моё негодование считывалось на раз-два-три. Заметили? А то. Мадам сделала шаг вперёд, и, вставши напротив, уставилась на меня злющими поросячьими глазами, демонстративно подёргивая перед моим носом розгой.

Ну, вот что, дамочка необъятная, это детей ты можешь запугать. А меня не получится. Я как напевал незабвенный, знакомый всем с младенчества персонаж русских сказок от кого только не ушёл со стороны изнанки жизни, что мне от тебя увильнуть много ума не понадобится! Я стояла, не опуская разгневанного взгляда, расправив тощие плечи и выждав с минуту, убедившись, что меня пытались деморализовать лишь взглядом чётко, не повышая голоса, но со всей твёрдостью, на которую была способна, произнесла:

– Я сегодня же подам прошение в Попечительский совет, требуя разъяснения у руководства, на каком основании происходит это избиение младенцев и чего именно подобными методами пытаются достичь.

– В конец берега попутала?! Да я тебя здесь сгною!

– Войну объявляете? Ну, так я в окопах отсиживаться тоже не буду. Сдачу дам. Если ещё раз увижу, как вы обходитесь с девочками, пеняйте на себя. Замену вам найдут быстро, даже не сомневайтесь.

Мадам шумно выдохнула, красные пятна зарделись на рыхлом лице, от возмущения полагаю. Окинув взглядом мою кровать и меня, прогремели так, что на окнах жалобно звякнули стёкла:

– Вылетишь отсюда!

– Только вместе с вами, мадам! Синхронно! – рявкнула я в ответ. Отступать было нельзя.

Девочки робко искоса бросали на нас испуганные взгляды, но чьих-то мелькало явное торжество. Похоже, я сделал то, что многие из них в тайне мечтали, но не решались. Не, нормальная мечта у девчонок?!

– Завтрак тебе сегодня ограничат лишь стаканом чая, и на обед можешь не рассчитывать, – угроза прозвучала весомо, полагаю отлучить от еды, считалось, самым что ни на есть суровым наказанием.

Я гордо вздёрнула подбородок и готовилась дать ответ, как девчонка, с которой мы устроили подушечные бои, ответила:

– За что, мадам? У Таисии постель идеальна, сама одета, причёсана. Накануне ей плохо было, а вы между прочим даже не подошли.

– Обе на воде. Беззз чччая, – в ответ гневно прошипели так, что змеи обзавидовались бы произношению.

Мадам развернулась, и всё ещё пылая от возмущения, приказала строиться всем к завтраку. Чудесно. Значит на воде. Сил организму это не прибавит. Но позволять бить ребёнка я тоже не могу. Интересно, как найти этот попечительский совет, которого эта стервозина боится и желательно до обеда? А уж что она его как минимум опасается, это считывалось на раз-два-три.

Дортуар. О как! Именно так оказалась, называется вытянутая спальня для девочек, в которой я провела первые часы моей вновь обретённой жизни. Надо запомнить. Мы покинули строем этот самый дортуар с застеленными плотно стоящими друг к другу кроватями. Не сказать, что ровным, девчонки из него выбивались, отставали, плелись, шаркая ногами, но как бы то ни было, все шли в парах. В полном молчании спустились по винтовой лестнице с высокими широкими ступенями до первого этажа, и зашли в натопленное помещение.

Вот! Вот, что мне было нужно, с тех пор, как я сюда попала – тепло. С едой конечно тоже не помешает. Но согреться мне было крайне необходимо. Промёрзшее состояние мешало анализировать, делать выводы, строить планы, короче думать, над тем как выжить в этом негостеприимном мире. Мозговая деятельность в моей ситуации была просто необходима. А после моего пребывания по ту сторону на изнанке мира, жизнь я полюбила прямо-таки трогательно.

Девочки расселись за свободный обшарпанный, но идеально вымытый длинный стол и замерли напротив своих плоских тарелок с тусклой кашей. И это завтрак?! Серьёзно?! Вот эти небольшие, более чем скромные порции? Аскетизмом несло от них на версту. Неприятно! Детей кормить надо! А что бутерброд с маслом и колбасой не полагается? Нет? А с вареньем? Хорошо, молчу! Но просто один кусочек батона, не? Ладно, хлеба?! Да вы чё?! Жмоты! Всё с вами ясно! Удерешь, отсюда сверкая пятками. Холод – раз, голод – два. И почему – то мне кажется, что перечень невзгод на этом не заканчивается. Так, срочно нужно добраться до их попечительского совета!!! И набрав в грудь воздуха выступить! К совести призвать! К ответу. Эх, сюда бы Ушинского Константина Дмитриевича с его протестом против телесных наказаний! Или если б не дошло, то Макаренко Антона Семёновича позвать – конкретный был мужик. А о Сухомлинском вообще молчу, о его признании ребёнка высшей ценностью. Здесь бы, я полагаю, его речи вызвали однозначно досаду, и как следствие возмущение. Но попробовать следует. Значит, ставим себе первую задачу: найти попечительский совет и вступить с ними в диалог, доводя до логического завершения, то бишь улучшения условий существования девочек подростков, среди которых затесалась и я.

За другими тремя длинными столами уже сидели и завтракали девочки постарше и помладше. А наши – то чего ждут? Ах, вон оно что! Наш выход! Меня и другую девчонку, вступившую в перепалку с мадам и задержанную до сего момента у входа, вывели в центр столовой и, поставив посередине, сунув в руки стеклянные стаканы с водой. Прилюдное наказание. Гады. И вам того же от жизни да в геометрической прогрессии. Я прямо – таки разозлилась, сжимая тоненькими пальцами с короткострижеными ногтями стакан с водой. Ну, ничего. Плечи прямо, спину распрямить, подбородок задрать! Врагу не сдаётся наш грозный варяг! Русских они ещё не знают. Тех, у кого в крови намешена-перемешана взрывоопасная гремучая смесь! Капля татарской крови у меня есть? И не одна, полагаю. Иго, то, что монголо-татарское сказывается практически у каждого русского – это учитывать надо, а вдруг проявится? Не боитесь? На периферии – чувашская кровушка от дедушки, со стороны бабушки – загадочная финно-угорская мордовская, не славянская вот даже ни разу. А с краюшку притаилась нордическая тягуче-замороженная литовская. Весь этот купаж намешан на доброй горячей славянской кровушке, делающей нашу ДНК такой не похожей ни на одну в мире. Густая, горячая, а уж о взрывоопасности сами додумайте! А набор хромосом у нас – это же вообще песня! Чего тут только не увидишь в этих сорока шести упаковках, что за века на клеточном уровне пропечаталось, так что не сотрёшь, не вырежешь, не выжжешь. Рощи берёзовые белоствольные под лазурным чистым высоким небом есть? А то! Смолой янтарной пахнущие сосновые боры, ельники? Куда же без тайги – матушки! До боли родные напевы бабушкиных колыбельных и витиеватая перепалка соседей на лестничной площадке. Малиновое варенье и засоленные на зиму огурцы. Балеты Чайковского и мощный баритон Муслима Магомаева. Победа над шведами и немецкими рыцарями – Невская битва, Ледовое побоище – из народной памяти сквозь века не сотрёшь! Помним! Куликово поле, Полтавская битва, Чесменский бой, взятие Измаила, Бородинская битва! А уж Великая Отечественная у нас как пропечаталась на подкорке, на подсознании и, калёным железом в плоть и кровь вошло: «Русские не сдаются!» И они реально думают сломить меня, лишив тарелки тусклой каши? Ха! Три раза ха!

Я смотрела на сидевших в столовой девчонок, не перестающих орудовать ложками в полной тишине, одетых и причесанных, словно под копирку и думала, эка, куда ж меня занесло?! Четыре группы. Сотня девчонок. Как минимум. Все? Или это только один из заходов? Вопрос чему учатся, с какой целью проживают и главное, на каких основаниях. Это то, что в ближайшее время мне надо выяснить.

Стоя напротив обеденных столов под бренчание дешёвых тонких ложек о тарелки я, расправив плечи, начала медленно маленькими глоточками отпивать из выданного стакана тёплую воду, поглядывая на стоящую рядом девчонку. Однозначно крупнее меняя, но не рыхлая, заплывшая, а просто крепко взбитая, с уверенным разворотом плеч и безупречной осанкой. Крестьянская девочка, что сможет работать на поле без устали от зари до зари. Зелёные глаза, светло-русые, убранные по здешним правилам волосы, открывали высокий лоб и аккуратно прочерченные прямо-таки соболиные брови. Красавица даже в таком скромном наряде. Я улыбнулась подруге по несчастью. Открыто. Ободряюще. На миг в глазах промелькнуло безмолвное удивление. Боюсь, что Тая на своём месте на такое не решалась бы. Но то Тая, а то я. Дождавшись, когда мадам отвернётся, я отсалютовала сидящим за столами воспитанницам, приподняв стакан над собой, покосилась на стоящую рядом девчонку и притронулась к её стакану своим. Лёгкий звон имел потрясающее действие. Нам отовсюду полетели улыбки. Украдкой. Открыто. Я улыбнулась в ответ. Страшно умирать?! Да! Страх, гнев, тоска, боль, пульсируя в душе в бешеном ритме, словно оставшееся где-то далеко навечно замершее сердце. Но оказавшись здесь и сейчас я не жалела о том времени, проведенным за гранью мира, переполненным страхом и отчаянием. По крайней мере, у меня появилась благородная цель: помочь этим промёрзшим, живущим впроголодь девчонкам. Ведь вернуться к себе мне уже было не суждено.